La Muse malade

в этот раз он оставляет мне адрес. похоже, он никогда не уходит с концами. – квартира, наверняка, обходится недешево, – он берет мою руку, достает, к моему удивлению, из кармана ручку и чиркает по моему запястью. его пальцы, слишком милые – короткие и пухлые – для того, кто сжимает мою душу так крепко, холодные и мягкие. многочисленные тоненькие изящные кольца, под которыми видны зеленые ниточки меди, добавляли его кистям одновременно и легкой женской элегантности, и грубой небесной силы. – я живу с другом. будем тебе рады. чонно. было ли это обычным совпадением, что такой необузданный ангел живет в не самом приятном районе, или нет, но я бы сто раз подумал, стоит ли чонно моего мирного хондэ, если бы не одно обстоятельство. там жил чимин. ну, и какой-то его друг, что, впрочем, не волновало меня так, как /чимин/. – у нас, конечно, не люксовые апартаменты, но в тесноте, как говорится... я сплавлю тэхена во вторую комнату. там жил чимин и какой-то тэхен, но как же мне было плевать и на силлим, и на здешних торчков, и на обиженных жизнью людей, и на т-э-х-е-н-а, когда я думал о том, что мы будем жить в одной комнате. я провожу большим пальцем по его щеке и, быстро опомнившись, делаю вид, что просто поправляю выбившуюся прядь его шелковистых волос. его каннабиоидный, чуть слезящийся взгляд поднимается на меня и пытается заглянуть через мои зрачки мне в душу, но я не позволяю этого сделать – я не смотрю в него в ответ. я только напряженно наблюдаю, как мои пальцы заправляют его челку за ухо, как она настырно выпадает обратно, спадая и вовсе ему на глаз и цепляясь за его ресницы, как я убираю руку и тяну ее к сигарете между моих губ, чтобы выдохнуть этот блядский серо-зеленый дым моего отвратительного волнения. он же не мог заметить? он молчит и смотрит мне в душу, я затягиваюсь и смотрю в тлеющую белую стройную палочку. и почему-то он начинает смеяться. – было бы здорово взорвать этот город к хуям, – и мечтательно вздыхает. кажется, я потерял нить разговора. чимин говорит: нам нужна революция; и я не совсем понимаю: «нам» – это корейскому народу или... /нам/. о, с чимином мне нужна была и революция, и танцы на кухне под музыку стинга, и шкварчание жарящегося омлета, и абсолютный хаос вокруг. было неоспоримо, что он не такой как все остальные люди. с тем, что я чувствовал его близким себе, я так же и осознавал, насколько он иной. возможно, он был не хуже и не лучше других – хотя для меня, определенно, лучше, - но точно от них отличался. я не понял его и именно сегодня, в нашу вторую встречу засомневался, что когда-либо пойму. единственное, что мне хотелось бы знать тогда – кем он для меня станет и в какой пиздец (а ничего другого я не мог ожидать от /такого/ человека, кроме как /такой/ пиздец) меня это заведет. я хотел знать: если я уничтожу мир для него, тогда останется ли он со мной на этом пепелище чужих надежд? он мечтательно вздыхает, а я жадно ловлю легкими выдыхаемый им углекислый газ, учащенное сердцебиение, слегка закатившиеся в удовольствии глаза и широкую улыбку. я дышу им всем. он говорит: наслаждение в боли видит каждый – не каждый в этом признается хотя бы сам себе. чимин говорит: не от боли как таковой человек стонет, но чтобы каждая собака знала, какой тут великомученик по соседству; чтобы пришла жена, мама, президент – приласкали, пожалели. чимин цокает, кивает головой несколько раз сам себе и говорит: – они всю жизнь дворы подметают, за прилавком стоят, выбирают в супруги гандонов и рожают от них нежеланных детей, и в этом, несомненно, все вокруг виноваты, что они там – а не на светском приеме в качестве жены чеболя. что ты тут хлеб покупаешь, не видишь – страдаю от несправедливости? – он искривляет голос и демонстративно упирает руки в бока. – а потом всякие идут революции поднимать. он выглядит раздраженным, смотря куда-то за окно. а я заинтересовано разглядываю его, решаясь на смелую догадку: поэтому он хочет уничтожить все? – да, заебали. объективно, власть тоже заебала. – это не значит, что в политику и, тем более, революцию надо пускать каждую крысу. когда он обувается, пальцами подхватывая края ботинок и натягивая их на пятку, уже трезвый, хоть и глаза его все равно слегка воспаленные, я пытаюсь сдержать себя, чтобы не схватить его за руку и не прокричать стыдливо в пол, как в слезливой дораме: не оставляй меня! я сжимаю зубы до неприятного скрежета, отдающего в уши, и смотрю на него так, словно бы мой взгляд мог приковать его к земле. но когда он смущенно благодарит меня за что-то и уже разворачивается открыть дверь, я даю себе слабину в который раз за эту ночь и хватаю его за запястье. он поднимает на меня свой удивленный взгляд. – за квартиру. сколько с меня? я согласен, – получается как-то уж слишком быстро и сумбурно, на одном дыхании, но я тороплюсь, иначе он уйдет – безвозвратно. он улыбается искренне, будто даже немного с детской радостью в глазах: сто восемьдесят – и скрывается за дверью. я вздыхаю. его присутствие и правда делает меня /слишком/ слабым. всю оставшуюся ночь у меня в голове только пак чимин, чонно, ким тэхен и готовность сжечь мир для чимина – они неприятно смешиваются в одно большое тревожное «о, господи!», и я наливаю еще оставшийся виски в стакан. жгучая жидкость льется через пищевод в желудок, прощипывая все изнутри и прижигая там давящий комок беспокойства новой мыслью. что-то меняется. неужели, черт возьми, что-то действительно меняется? я смотрю на опустившее в один глоток стекло и вдыхаю все еще сохранившийся аромат каннабиса. с улицы доносится визг сирены. страна и правда неспокойна последнее время. наполняю бокал снова. я смотрю в окно, слегка жмурясь от света мигалок: два человека в форме с мощными спасательными кругами на месте того, что у людей называется талией, хрустят осколками витрин под ногами. за ними, спотыкаясь о раскиданные продукты, мнется еще один, по размерам тушки – стажер. из ларька в доме напротив вынесено все – и разбросано вдоль здания. я даже не заметил. завтра придется давать показания. чимин бы цинично смылся, лишь бы не видеть их легавые животы. он выглядел раздраженным, когда смотрел куда-то в окно и говорил «заебали» о крысах, которым нельзя лезть в революцию. а я заинтересовано разглядывал его, строя свои догадки. поэтому он хочет просто уничтожить все. наверное, это произошло тогда? чимин посмеялся бы и сказал: – это они называют борьбой за права. и мне отчего-то кажется, что чимин мог бы быть прав в своем высокомерии: и посмеявшись с ситуации, и избежав встречи с полицией. но сострадание к господину чхве, владеющему этим ларьком и каждый мой визит так мило улыбающемуся мне с беспокойным «сынок, тебе стоит перестать питаться такой едой», не дает мне даже усмехнуться абсурдности этой борьбы, а воспитанный гражданин внутри меня настаивает открыть завтра дверь защитникам закона и пожать плечами на их вопрос, видел ли я момент преступления. – может, вы застали, как они уходили? – и я мотну головой. – я видел только вашу машину после, – и вот мой долг гражданина исполнен. абсурд. я думаю: чимин бы рассмеялся. завтра придется давать показания. долг гражданина. но сейчас я, нахмурясь от непонятного мне чувства, обвивающего мою голову, смотрю, как эти двое выходят из магазина, и молодой стажер, все так же плетясь за ними, беспокойно чиркает в бумажках, пока сзади неуверенно и опасливо хромает скрюченный старичок чхве. я смотрю на них и словно бы вижу, как из темной глубины оскверненных витрин сверкает своими безжизненными глазами дьявольская тень совы. я думаю: просто бессонная ночь; вглядываюсь и смотрю только на нее, с каждой секундой все больше немея от ужаса, пока она не поворачивает голову, устремляя стеклянный взгляд на меня. я отскакиваю от окна, не до конца понимая, что только что видел. разбитое стекло, раскиданная на дороге еда, старик чхве в смертельном отчаянии и... пугающие два ярких диска совиных глаз. дьявол. когда я подхожу обратно и, превозмогая страх, вновь всматриваюсь в бездну, ее уже нет. как и долга гражданина, мгновенно разбившегося о паническую мысль: «надо бежать как можно скорее». возможно, мне показалось. я напился. надышался остатками гашиша в воздухе. но я выпиваю еще стакан дэниелса, полный почти до краев, и уже не ложусь спать этой ночью. лишь отхожу от окна, когда машина с мигалками скрывается в поворотах между домов, а старик обреченно падает прямо на битое стекло своего скромного бизнеса. да, гражданский долг. и все мы его, блядь, исполняем. даже когда наспех собираем вещи, чтобы с восходом солнца отправиться по адресу на запястье. ... я не совсем представляю, что делать дальше. да, вещей у меня мало, и в чемодан и небольшую сумку они уместились спокойно; пакет мусора, в котором только опустевший джек дэниелс, пачки рамена, банки из-под женьшеня и та бутылка, прожженная сбоку. но ведь еще... мне нужно что-то сделать с этой квартирой. и я, наверное, не могу просто заявиться. в если он не дома, и... я несмело стучу в дверь и уже готовлюсь к худшему. готовлюсь к тому, что мне откроют ночные спасательные круги: – вот так вы исполняете свой гражданский долг? готовлюсь к тому, что откроют люди с пистолетами: – у вас бутылка с дырой в мусоре и серо-зеленый дым незаконных чувств по всей квартире. готовлюсь к тому, что вместо него откроет т-э-х-е-н и /сразу все поймет/ с первого взгляда: – о, ты тот чонгук. что ты здесь ищешь? неужели пытаешься спрятаться от самого себя рядом с убогим наркоманом? нет-нет-нет, я совершенно не готов к тому, что они, все они уже давно знают о моей грешной душе. может, мне стоит бросить эту затею с апокалипсисом для чимина и продолжить чахнуть нам своим бессилием? а если он ждет? если он уверен, что скоро – нет, прямо сегодня, с восходом солнца, вот сейчас я появлюсь на пороге, скажу что-то вроде: «хей, вот он я, двигай этого своего тэхена», – и мы заживем счастливо и так долго, что и в следующей жизни найдем друг друга? что если он ждет верно и смиренно, как ждет святой учитель своего милого ученика? ждет, не двигается, /не дышит/, не живет. если вдруг он ждет, настолько веря, что я приду, что больше не придет сам? я не могу не увидеть его никогда больше. я не должен позволять страху... завтра не придется давать показания. и на днях я верну ключи хозяйке. но пока ими я осторожно закрываю квартиру и ухожу, крадясь, медленно и осторожно, чтобы никто не увидел мой бунт ничтожного человека. чонно. беру эту гребанную сумку, закрываю эту гребанную дверь и забываю на ближайшие дни про эту гребанную квартиру. я спускаюсь и думаю: прошло три часа с его ухода. он вернулся домой? лег спать? стою перед домом, заказывая такси – пять утра – ждет ли он меня сейчас? может, еще не поздно бросить эту затею с песнями стинга, джек дэниелсом на двоих, хаосом и изящными пальцами чимина? мы виделись два раза, когда находились на своем пределе; и это же обычно ничего не значит, как и любая другая интимность. и буквы на моем запястье, с такой нетрезвой заботой и нежностью выведенные им, так блистательно складываются в обещание, /клятву/ только в моей голове. я готов разрыдаться от сомнений, вырвать все волосы на себе, разодрать зубами и ногтями вены, оторвать конечности – настолько /он/, этот пожирающий страх, терзает меня своими цепкими, болезненными объятиями. невидимыми путами /он/ обвивает мое горло, и шипы его веревок вонзаются мне в кожу, с каждым вдохом входя глубже и норовя разодрать гортань. такси подъезжает. но и заднее сидение старенькой кии, и бодрый для столь раннего утра голос старика за рулем не заглушают /его/ шепота: – ну как, больно? /он/ омерзительно шипит и хихикает мне в ухо. водитель говорит что-то о неспокойных временах, разбитом магазинчике и оппозиции, а я задыхаюсь, чувствуя, как ядовитые шипы начинают скользить вниз, раздирая глотку, грудь, сжимаются все сильнее, уже почти ломая ребра. надо сделать вдох. вдох... сука, вдох! набрать в легкие воздуха получается слишком плохо – слишком мелкий, судорожный. если дыхание сбивается до гипервентиляции, уши заложены до глухоты и кислорода столько, что вот-вот потеряешь сознание. если кислорода нет вообще. да если тебя, блядь, страх сжирает заживо. пара таблеток алпразолама. можешь называть его ксанакс. кассадан, неурол, органика – у меня все равно нихрена нет. – разве можно так с народом, скажите, а? им-то всем хорошо – и те, и другие сидят себе в особняках. а гибнут ведь люди! – чиминчиминчимин... ну как, больно? больно! адски, блядь, больно! – думаете, эти вот бандиты, эдем, не такие? знаете, я ведь уверен, что они сейчас где-нибудь в китае попивают дорогой алкоголь, а сюда только приказы раздают. какая же здесь, скажите, свобода? ее и так предостаточно – вон, что творят! это мы разбалованы стали до какой-то там свободы. это мы, знаете, под оккупацией японии не жили. ни чертов старик, ни чертов страх не замолкают, и мне кажется, что меня сейчас стошнит. водитель начинает говорить о жестокости японских солдат, изнасилованных ими женщинах, повсеместной дискриминации. я теряю счет времени и его упрекам молодежи, японцев и оппозиции. не знаю, как долго мы едем, как долго я согласно мычу на его слова, пытаясь не задохнуться, как долго я сдерживаю свои рвотные порывы. но как только мы приезжаем и я выхожу из машины – все замолкает. не слышно ни старика за рулем кии, ни мерзкого шепота охватывавшего меня ужаса, ни бьющей крови в ушах – ничего. становится тихо и пусто, и я замираю вместе со всем. чонно. тот самый дом. квартира триста два. половина шестого. и мне уже некуда деться. чимин же ждет? не дышит? он же сам меня позвал, значит... к черту спасательных кругов, людей с пистолетами и тэхена.