Honor thy Father (Почитай отца своего)

Румпельштильцхен не спал той ночью и почти не спал последующими ночами. Эмма возвращалась домой. Он повторял это в течение всего дня, чтобы справиться, как делал всегда, но теперь это было более пылко. Это что-то значило. Так много нужно было сделать.… у него была телефонная конференция с социальным работником и он сказал ей, что из-за его слабого здоровья и невозможности ходить зимой из-за его почти непоправимой травмы им придется привезти ребенка сюда. Она насмехалась и спорила, но он, в конце концов, уговорил ее. Румпельштильцхена сильно беспокоило, что из всех людей, которые впервые возьмут на руки его внука, он, скорее всего, не будет в первых 7-10, но он справится с этим. Он не знал, сколько людей обращались с Эммой, когда она была маленькой, и он не был полностью уверен, насколько они заботились о ней. Нет, он не думал о вещах, которые никак не мог контролировать. Он сосредоточился на вещах, которые мог контролировать. Теперь они разговаривали так часто, как только могли, и с разрешения своей дочери он разобрал все в комнате Эммы и переделал ее из убежища шестнадцатилетней девочки в комнату женщины и матери. У него был дверной проем в стене, который соединялся с детской, как и его комната. Когда она возвращалась домой, то брала на себя всю ответственность за ребенка, когда не готовилась к выпускному экзамену. Она не собиралась сваливать это на него. А потом он перекрасил детскую. Он не был уверен, какого пола будет ребенок, Эмма тоже не была до конца уверена, поэтому он выбрал веселый солнечно-желтый. Это соответствовало сделке "Две за одну люльку", которую он заключил, и он мог бы оставить одну из люлек внизу, на кухне, и цвет был бы великолепным. Но сомнения закрались, пока он пытался сосредоточиться на окружающих его работниках. Эмма получила одиннадцать месяцев, и ей оставалось еще четыре. Это означало, что в течение семи месяцев она раздувалась, как огромный воздушный шар, и звонила ему только потому, что рядом не было никого, кто мог бы позаботиться о ее ребенке. Или, может быть, сказал он себе, у нее было время подумать, и она поняла, как сильно она влипла, и захотела воссоединиться с ним, когда поняла, как много оставила позади. И если подготовка к возвращению Эммы не отнимала у него достаточно времени, он также поручил своим следователям покопаться в ее прошлом, теперь, когда у них есть местонахождение. Деньги на ее счету закончились не так быстро, потому что она все их потратила. Часть денег она потратила, чтобы сменить имя. Эмма Свон, что это было за имя? Должно ли это было символизировать ее веру в то, что она каким-то образом была гадким утенком? Он также не хотел признаваться в этом самому себе, но его задело, что она сохранила имя, которое дала ей мать, и отвергла его. Он даже видел фотографию мужчины, у которого она, по-видимому, украла часы. У него было довольно много судимостей. В основном по мелочам, но, кроме этого судимости, он больше ничего о нем не смог найти. У него даже не было хорошей фотографии с камеры наблюдения. Так что не похоже, что он мог бы стать хитом (в любом случае, это было заманчиво) Джефферсон, Томми, это ... Нил Кэссиди, предоставь Эмме продолжать делать неудачный выбор в мужчинах, а теперь посмотри на нее, она была на седьмом месяце беременности от мужчины, который ее бросил. Нет, он не собирался думать об этом. Он бы просто разозлился, а он не хотел ссориться с Эммой с первые дней ее возвращения. Он знал, что из-за их характеров большая ссора была неизбежна. Эмма, казалось, тоже это знала, и именно поэтому они говорили только о мелочах всякий раз, когда ей разрешали связаться с ним. Он сказал ей, что с матерью, как и с Джефферсоном все в порядке, и как он раздражал Реджину на той неделе, это помогало ей быть в курсе того, что происходило дома, и избавляло их от необходимости говорить об этом. Горожане знали, что она возвращается домой. Проблема с ремонтом и покраской заключалась в том, что в доме были люди. Они прижились, когда переделывали ее комнату, и они определенно прижились, когда перекрасили детскую. Не прошло и недели, как распространился слух о том, что Эмма возвращается, и она везет с собой сверток радости. Румпельштильцхен не хотел, чтобы новость просочилась наружу, но она просочилась. К счастью, Реджина оставалась в тени; ему не пришлось выслушивать ее снисходительные замечания. Джефферсон остался на холме, и он был более чем благодарен за это. Эмма, скорее всего, разыскала бы его, когда вернулась, но это не означало, что Румпельштильцхен хотел иметь с ним дело. Затем во время обеда, на котором он пытался восстановить связь с Мэри Маргарет ради Эммы, она упомянула тот факт, что несколько горожан хотели устроить вечеринку в честь ее возвращения домой. Румпельштильцхен хотел отказаться, потому что не хотел, чтобы она была ... вознаграждена за то, что она сделала. Он знал, что она, вероятно, захочет реинтегрироваться как можно тише и приспособиться к роли матери. Но он также знал, что это могло бы быть хорошо; это напомнило бы Эмме, что эти люди заботились о ней, и была порочная часть его, которая знала, что ей будет больно узнать, что она почти добровольно оставила всех этих людей, включая свою собственную мать, в попытке сбежать от него. Однако он отодвинул последнюю причину на задний план. Он согласился, если вечеринка будет в доме Мэри Маргарет. Однако он не захотел присутствовать, ему захотелось вознаградить ее, и он знал, что с ним там никому не будет весело. *** Прошел месяц. Ремонт в доме был закончен. Все было подготовлено к появлению ребенка и ожидало возвращения Эммы. Теперь, когда у них был адрес, Мэри Маргарет с радостью писала письма Эмме. Вещи отправлялись, и они прибывали постоянно. Мэри Маргарет отправляла свои маленькие посылки для ухода первым классом. Румпельштильцхен не просил ее читать письма; он не хотел знать, о чем они говорили. Он позволил им остаться наедине, хотя Мэри Маргарет предложила прочитать некоторые из них. Это было наименьшее, что он мог сделать для Мэри Маргарет. Мэри Маргарет была бы одной из немногих, кто не осуждал бы ее за принятые ею решения. Румпельштильцхен был не так уж мил; поэтому он позволил Эмме побыть наедине с матерью, потому что, хотя Мэри Маргарет и не была полноценным союзником во всех смыслах этого слова, как он ... она была поддержкой Эммы. И поддержка была тем, в чем сейчас нуждалась Эмма. *** В конце первого месяца он был разбужен телефонным звонком так рано, что будильник его еще не разбудил. На второй неделе второго месяца он стоял на крыльце рядом с Мэри Маргарет. Было только уместно, чтобы она была с ним, чтобы увидеть его внука. Его внук... Ему было так странно произносить это вслух. Он никогда не думал, что станет дедушкой ... И уж точно никогда не думал, что Эмма его родит. Что ж, он никогда не хотел думать об этом. Он был счастлив вспоминать ее ребенком, который привык сидеть у него на коленях за рулем. Не как женщина, способная... подарить ему внуков. Не то чтобы он не хотел этого мальчика; он просто хотел, чтобы она подошла к этому совершенно по-другому. Эмма не рассказала ему об отце. Когда он сказал Мэри Маргарет, что она этого не делала, Мэри Маргарет призналась, что в письмах она также хранила молчание на эту тему. Мальчик проснулся, когда к нему подошел социальный работник с ребенком. Он подумал, что было бы забавно, если бы это была та же женщина, которая подарила ему Эмму, но он не помнил ее лица. Он ничего не помнил о том дне, кроме того, что держал Эмму на руках, и она приняла его. Он сомневался, что сегодня все будет по-другому. У мальчика были серые глаза и копна каштановых волос, и он смотрел на Румпельштильцхена немигающим взглядом. Он был таким крошечным… - Мистер Голд, - сказала социальный работник, а затем как бы покачала головой, - Это…Дэвид Румпельштильцхен Голд. Дэвид, это твой дедушка. Мэри Маргарет резко подняла глаза на второе имя, а затем бросила на него растерянный взгляд: - С какой стати... Румпельштильцхен почувствовал, как его сердце пропустило удар. Даже после ... всего, что он с ней сделал, и страха, в который он ее загнал, она назвала своего сына в его честь. Ну, сначала пастушье имя ее биологического отца, а потом его собственное, но это было здравым смыслом. Ни одного ребенка в этом мире, который не хотел бы, чтобы его били на игровой площадке, не звали Румпельштильцхен. Он почувствовал, что у него перехватило дыхание. Не говоря ни слова, он передал ребенка Мэри Маргарет и с трудом обрел дар речи: - Просто дай мне минутку. Он проскользнул обратно в свой дом и закрыл глаза руками. Еще одна жизнь, которая зависела от него. Почему ему доверили еще одну, когда он испортил две другие, которые не подлежали восстановлению? И почему Эмма доверяла ему настолько, что назвала своего ребенка в его честь, когда он ничего не сделал, кроме как превратил ее в свою пешку? Потому что она любила его. Он этого не заслуживал. Никто никогда не должен любить его за то, что он сделал. Эмма говорила ему, что любит его бесчисленное количество раз, но он отмахивался от этого. Это была детская фантазия, которую она не могла даже начать понимать, пока не узнала, что он сделал. Она бы не любила его, если бы знала… Теперь все было кончено, Она знала, что он лгал ей, она знала, что он пытался манипулировать и контролировать ее, чтобы заставить делать то, что он хотел. Это был ее способ сказать ему, что она простила его? Это была ее попытка поблагодарить его и сказать, что она хочет возобновить их отношения? Ее возвращение домой принесло так много пользы только в том случае, если это означало, что их отношения уже никогда не будут прежними. И у нее не было никаких причин хотеть восстановить отношения. Дверь открылась, и Мэри Маргарет просунула голову: - Мистер Голд? Они сказали, что вам все еще нужно подписать некоторые вещи. Он перевел дыхание: - Я буду там через минуту. Она выдавила из себя легкий кивок и закрыла дверь. Он был бы лучшим человеком; он мог бы им стать, если бы у него была на то причина. Ради Эммы, ради маленького Дэвида, ради Бэя, ради памяти Белль и ради того, за что она умерла, настало время. Он вытер оставшиеся слезы с глаз и вернулся к входной двери. *** Маленький Дэвид был совсем не похож на Эмму, когда она была на его попечении в тот первый день. Она была еще молода, но, проснувшись, смотрела вокруг с почти любопытным ликованием. Дэвид огляделся вокруг слегка любопытным взглядом, который, казалось, изучал все вокруг. Он был серьезным ребенком; Румпельштильцхен полагал, что он сможет справиться с этим, как дедушка, как внук. Спасибо богам, что он был похож на своих мать и бабушку. - У него все получилось?-  Эмма спросила его тем вечером, когда ей разрешили позвонить. - Да, - сказал он ей и погладил спинку спящего ребенка, - Он в безопасности. Он доволен ... он просто ждет возвращения своей матери. На несколько секунд в трубке повисло молчание: - Спасибо тебе, что посмотрел на него. - Ты понимаешь, что Реджина сейчас пойдет за ним, если у нее появится такая возможность? -Да, - прошептала она. - Что ты планируешь с этим делать? - То, что я должна, - ответила она, и он услышал гнев и решимость в ее голосе, - Чтобы защитить моего сына. О боги, в то время как часть его наслаждалась этим, другая часть не хотела, чтобы она была похожа на него. Но чего он ожидал, когда у нее был он в качестве примера? - Эмма ... - он остановился, подыскивая нужные слова. Он не хотел, чтобы это прозвучало как взятка, чтобы заставить ее убедиться, что она вернулась и осталась, - Когда ты вернешься домой… Я расскажу тебе, почему я это сделал. Я расскажу тебе, почему я создал проклятие. Снова повисло несколько секунд молчания: - Ты обещаешь? - Да, - сказал он ей, и он имел в виду именно это. Он проигнорировал голос в глубине своего сознания, который говорил, что она возненавидела бы его, забрала ребенка и ушла, если бы знала, на что он способен. Это была и ее битва. Он заставил ее быть на передовой и в мишенях Реджины, а теперь еще и ребенок. Эмме нужно было знать, во что она ввязывается. Ей нужно было знать все, и это было намного больше того, что рассказала ей эта маленькая книжка. - Никаких лазеек? Никаких отступлений? Когда я спрошу, ты мне скажешь? Он схватил ручку ребенка и наблюдал, как она сомкнулась вокруг его пальца. Ему лучше наслаждаться этим, потому что Эмма, возможно, никогда больше не подпустит его к своему сыну: - Если это значит держаться за тебя, я тебе все расскажу.