пурпурные хризантемы

за шесть лет привыкаешь рвать связки и заламывать себе пальцы до синевы. за пять — к вечным синякам под глазами, к беспокойным взглядам родителей за ужином. привыкаешь улыбаться через силу со словами «извините, я просто устал» за четыре года — мириться с завистью. она распарывает грудь, вытаскивая рёбра, и ставит тебя на колени перед алтарем самоненависти. теперь ты молишься неустанно каждый божий день. привыкаешь и к существованию слова «гений», хотя сам теперь во власти посредственности. бей сильнее, прыгай выше, пасуй точнее, думай четче, но нет — ты не сможешь. лишь аккурат смахнешь пот на лбу и разотрешь огрубевшие ладошки, улыбаясь пустоте. за три — превращать страх в агрессию, а агрессию в двигатель прогресса. теперь над рабочим столом висит до излишеств точное расписание на неделю: каждый вторник ты ходишь в больницу, каждую пятницу посещаешь психолога. это нескончаемый круг ада, но тебе нравится самолично заковывать себя в цепи. нравится самолично закапывать себя да поглубже в землю, чтобы свет звездочек на небе ни коем образом не доходил. под языком бритва острая — ты стерильно смыкаешь губы, и кажется, будто нет в мире ничего лучше, чем обмороки от бесконечной измотанности. «я в порядке» — еще привыкаешь отчеканивать эту фразу от зубов, проглатывая глухой крик так же, как и очередной рвотный позыв. но эй, ты же в порядке? за два — незаметно смаковать взглядом сидящую спереди одноклассницу. со стороны слышится «новенькая — та ещё сука, иностранка видите ли», но ты всё чаще задерживаешь внимание на ней и замечаешь: на лице напротив каждый раз расцветает хищная улыбка. цикличное превращается в избитое. в дрожащих от перенапряжения руках теперь не мяч, а пурпурные хризантемы. ты узнаешь её имя — клоринда, но нежно называешь рин. больно, но привыкаешь искать растрепанную белесую голову на трибунах — не находишь. рин на матчи приходит редко, но объясняется тет-а-тет, игриво ласкаясь к руке: «невыносимо слушать писки тех чокнутых девчонок». а тебе невыносимо, когда она целует в губы, постанывая внутрь. рин любит проникать пальцами под твою школьную рубашку, оглаживать всё, что можно и нельзя, и пальчики её всегда ползут ниже. хочешь остановить, но не можешь — теряешься в собственных спешных вздохах. рин притягательна: от неё пахнет спиртом вперемешку с красным виноградом и фисташками, пахнет сендаивскими библиотеками и хитрыми ухмылками, которые она посвящает тебе в вечерней темноте клубной комнаты. всё расписание летит к черту, ойкава тоору, — рин рвёт ту бумажку на части прямо на твоих глазах. она говорит: «нам не нужны планы, милый. мы можем быть здесь и сейчас». говорит: «да и смысл в них, если нет ни одного пункта со мной?». ты улавливаешь из её уст другое: «я хочу, чтобы твое будущее было связано со мной, тоору». тоору. рин произносит это на свой манер, растягивая гласные посередине, пока ты языком прокладываешь дорожку от её мочки до ключицы, а после опаляешь дыханием. рин разрешает себя дразнить, разрешает тереться о поясницу, из приоткрытых ресниц наблюдая, как твои пальцы поддевают резинку на её штанах. ты зачеркиваешь пункт «15:40 — занятие английским с репетитором», чуть ниже пишешь: «15:40 — занятие английским с рин в постели». никто ведь не сможет лучше объяснить язык, чем его носитель. ты хоть и не знаешь, как расставлять запятые в своём сочинении, но знаешь, как переводится фраза «хочу, чтобы из меня вытекала твоя сперма». рин смеется, когда ты пытаешься повторить это с её акцентом. смеется тебе в губы, прижимаясь оголенной грудью к торсу. ох, каких же усилий тебе стоит снова не нависнуть над ней. ещё с рин хорошо гулять — ветер треплет выжженные солнцем прядки, ласкает её лицо, и тебе кажется, что нет человека свободнее, чем рин. ты очень-очень любишь рин. и всё же за год привыкаешь к боли. к такой болючей и тугой, отдающейся выстрелом под кожей всякий раз, как вспоминаешь. ты проиграл, проигрываешь в памяти до сих пор, пока рин нежно вытирает твои слезки. она говорит, что рядом, что не сердится из-за мокрой майки. по широко распахнутым глазам видишь — рин не сердится, даже когда ты усаживаешь её на колени, расстегивая ширинку. тебе так хочется забыться, и она поможет. рин вообще-то и не против. рин желает только одно — твое спокойствие. жаль, ты не замечаешь, как она тускнеет. взгляд наполняется смирением, а руки преследует всё та же дрожь, что и твои. пурпурные хризантемы, подаренный тобой в очередной раз, завяли почти сразу же. рин прикуривает на скамейке в парке — ты находишь очередную причину ненавидеть себя, ведь раньше она не курила. молчишь, так боишься, что уйдет. рин не уходит. она смеется до устали, массируя пальцами закрытые глаза. не можешь не поцеловать её в шею, не можешь не сказать: «люблю тебя больше всего на свете. извини за всё». ты собственник, каких только поискать — делить милую-милую рин не собираешься даже с собственными демонами. а ведь они умоляют, извиваясь в полубреду, просят перестать мучать её. не получается — помешан. к восемнадцати лет уже на целых двух вещах: первая причиняет боль тебе, второй уже ты сам. но привыкаешь. рин тоже привыкает. хоть и пульс её больше не ускоряется от твоих невесомых касаний, а губы натянуты в улыбки, словно нити кукловода. ты проигрываешь даже в этой схватке — твоя зависимость наконец берет вверх над личностью. рин больше не уговаривает пойти домой вдвоем или прогуляться в парке, лишь тихо спрашивает: «одиночная тренировка допоздна?». «да» — отвечаешь. рин смиренно кивает. спустя десять лет, в промежутках между рейсами в аэропортах и еженедельными матчами, ты привыкаешь вспоминать о милой рин, что грела твоё сердце. для неё ты был не королем площадки, не самой сильной фигурой на шахматной доске, а просто тоору — домашним, иногда заспанным и глупо флиртующем. только рин знала, что не умел ты целоваться, что просто строил из себя казанову, подчиняясь школьным слухам. привыкаешь произносить своё имя, как это делала она — никогда не получается. хотелось бы вернуться обратно и записать на диктофон каждую фразу. да что уж, хотелось бы вернуться и изменить в с ё. рин вообще-то тоже была человечком, ярким и стервозным, но человечком. и любила она так, как любят выращенные на подоконниках при солнечном свете цветы — о тех заботятся чаще, чем ты заботился о рин. их поливают каждый день, пересаживают раз в год весной, скрупулезно выбирая новый горшочек в магазине, а твои руки ни разу не взяли мягко её за подбородок, рот не произнес: «как ты себя чувствуешь?». не стыдно, нет, всего лишь больно до заломанных пальцев в ночи. кровать теперь всегда пустует — сам предпочитаешь спать на диване в своей новой квартире. центр буэнос-айрес, и всё равно одиноко беспощадно. ты ловишь себя на этой мысли, смеешься. снова думаешь, как эгоист. рин вообще-то улыбалась в вашу последнюю встречу, улыбалась, когда ты, превозмогая себя, говорил о расставании. впервые понял: любишь слишком сильно, чтобы тянуть на дно. и теперь привыкаешь к тишине комнаты, к молчанию рыдающих звёзд.