Часть 1
29 августа 2024 г., 12:46
***
Сон разума, рождающий чудовищ… Кто-нибудь задумывался о том, почему рассудок погружается в небытие, словно в мутную воду, оставляя тело страдать в реальности? Не потому ли, что ни одно порождение сна не сравнится с невыносимыми в своей жестокой простоте ужасами жизни?.. Осень скулит за окном, плаксиво разливаясь мелкой моросью по туманному парку. Царапает стекла влажными черными когтями обнаженных деревьев. Словно просит открыть ссохшиеся от времени створки и впустить ее, вдохнуть полной грудью тоскливую осеннюю нежность. Запахи прелой листвы, землисто-болотные, перезревшие винные отголоски смерти ушедшего лета. С первым глубоким вдохом пробуждения в сознание врывается только химически-резкий, такой узнаваемый запах больничной чистоты. Открывать глаза нет никакого желания, но сделать это всё равно придется. — Доброе утро, Енбок. Как спалось? От звуков этого вкрадчивого, мягкого голоса, певуче-нежного, даже ласкового, по рукам бегут мурашки — предвестники страха, колючими разрядами электричества оседающие на кончиках пальцев. На узкой койке в дальнем углу палаты суетливо копошится всклокоченный блондинистый комок нервов, заспанно моргая на вошедшего к нему санитара. — Нормально, — хрипит, прочищая горло. Быстро сев в постели, проводит ладонями по лицу, убирает волосы со лба. — Сегодня разве твоя смена, Юнхо? Чон Юнхо высокий, жилистый, широкоплечий. Его кожа так неестественно бледна, что сливается с белоснежной формой санитара. Он словно высеченный из цельного куска каррарского мрамора, оживший античный бог, исполненный каменного холода, идеальный и безжалостный. — Поменялся с Джуном, — небрежно бросает Юнхо, приближаясь к постели. — Отмечаешь по сменам дни недели? Движения Юнхо плавные, чуть замедленные. Он никогда не торопится, по-кошачьи вальяжно позволяя любоваться собой, словно делая одолжение. У него восхитительно красивые сильные руки, цепкие пальцы, стальная хватка — один рывок, и вывих обеспечен. Любой, кто попадет к нему в лапы, пожалеет об этом. Испытав один раз, повторять подобное не захочется. Поэтому перед Юнхо все пациенты сидят спокойно, держат спину ровно и открывают рот по щелчку. — Ага. — Кивок и послушная собачья поза для кормешки. Запрокинутая голова, открытый рот, язык наружу. Юнхо улыбается, наблюдая худого парня на постели. Скармливать здешним больным лекарства приходится иногда, буквально проталкивая в глотку. В этих стенах никто никому не верит и не смотрит на обманчиво милую внешность. Белобрысый паренек демонстрирует покорность, поскольку был не единожды избит до полусмерти и его способность к сопротивлению ограничена опытным путем. Юнхо знает, как сильно в этом маленьком теле пылает ярость, когда пытаешься скрутить его, исходящего пеной изо рта, ревущего, словно животное в бессильной агонии. Юнхо осторожно кладет на язык пациента гладкую капсулу, которую тот тут же проглатывает, даже не запивая, а после снова открывает рот и ждет, пока длинные пальцы санитара проникают внутрь, изучают полость, скользя по зубам и внутренней поверхности щек. — Молодец, Енбок. — Юнхо задумчиво гладит чужие, мокрые от слюны губы. — Выплевывать таблетки или вызывать у себя рвоту — плохая идея. В любом случае ты же знаешь, я найду способ затолкать в тебя всё, что потребуется. — Знаю… За последние полгода многое стало привычным и фоновым. Запахи, звуки, липкий противный страх и временные интервалы, соответствующие определенным людям. Сегодня смена Джуна, а следовательно, четверг. Юнхо обычно дежурит по субботам. Единственное, к чему никак не получается привыкнуть, — имя. Ли Енбок. Так его называют в этом богом забытом месте, но даже несмотря на свой диагноз, он знает, что имя это ему не принадлежит… — После обеда отведу тебя в корпус Б. — Черные глаза Юнхо сканируют, вызывая глубоко внутри противное чувство обнажения, разоблачения, хоть ты и ничего не сделал. Енбок сидит ровно, слушает и кивает. — Новый терапевт хочет познакомиться с тобой. Амнезия его профиль. — Юнхо слегка наклоняется, приближая свое лицо к милой мордашке притихшего парня. — Веди себя хорошо, чтобы мне не пришлось краснеть за твое поведение. При всем желании скрыть страх, плещущийся на дне расширяющихся зрачков, Енбок не смог бы. У него по инерции потеют ладони, а рот наполняется слюной. Юнхо, как и все в этих стенах, жестокий ублюдок с мягким голосом, способный забить в мясо любого, кто просто косо на него посмотрит. Енбок уже не совершит подобной глупости, не станет дерзить или возмущаться. На уровне рефлексов хочется сжаться в комок, скрутиться в позе эмбриона, закрыв глаза и уши, убежать, хотя бы внутрь себя. Вместо этого он только раздирает глотку, скрипя не своим голосом: — Да. Я понял. — Вот и молодец. Пальцы Юнхо прохладные, гладкие, как отполированный мрамор. Он гладит неподвижно сидящего Енбока по щеке, разглядывая мелкие лапки морщин в уголках глаз. Такие бывают у тех, кто много и часто смеется. Ни разу за всё время Юнхо не видел, чтобы этот красивый светловолосый ангел смеялся. Енбок не протестует и никак не дает понять, что нарушается его личное пространство, так как знает — здесь никакого пространства, тем более личного, у него нет. Он бесправен и болен. Не помнит даже собственное имя…***
Психиатрическая клиника Святой Марии находится в районе Чуннан-гу в северо-восточной части Сеула. Место тут тихое. Предгорье двух гор Понхвасан и Манусан, свежий воздух, огромный парк, раскинувшийся на склонах, и старое национальное кладбище Ману. Множество знаменитых людей захоронено здесь. Их тени бродят по парку, тихо шепчутся вздохами осенних ветров, заглядывают в окна, словно ищут своих живых любимых, сиротливо плача назойливым серым дождем… В кабинете нового терапевта тепло и уютно. Воздух сухой, прогретый. Здесь хочется остаться, посидеть подольше, бездумно пялясь на усиливающийся дождь за панорамным окном, выходящим на парк. В корпусе Б нет решеток на окнах, как в палатах стационара. Тут ощущаешь себя не заключенным, а просто больным. Которому даже пытаются помочь. — Господин Ли, давайте для начала познакомимся. — Молодой мужчина за рабочим столом меньше всего похож на психиатра. Широкоплечий, пышущий здоровьем, с добрыми глазами. Он сидит, упираясь локтями в столешницу, словно ему мало места. Его массивная фигура таит в себе угрозу сродни той, что ощущаешь, глядя на неумолимо растущее на дрожжах тесто, собирающееся вот-вот сбежать из кастрюли. Халат на его груди натянут так, что, кажется, ткань готова треснуть в любую секунду. — Мое имя Со Чанбин, мне тридцать лет. Я теперь ваш лечащий врач вместо доктора Пака. — Ли Енбок, — неуверенно, через силу. Представляться этим именем всё так же непривычно. Коробит, свербит когтистым зудом изнутри неосознанное сомнение. До тех пор, пока не задают конкретных вопросов, лучше предусмотрительно помалкивать и больше слушать, чем болтать. — Очень приятно, Енбок. В вашей карте указан возраст — двадцать семь лет. Могу я как к младшему обращаться к вам по имени? И может мы перейдем на ты? — Доктор Со косит под милашку, слегка наклоняя голову, лукаво глядя из-под сведенных бровей. Получив в ответ согласный кивок, продолжает: — Все твои документы я подробно изучил и пришел к выводу, что за последние полгода никаких существенных успехов вы с доктором Паком не достигли. Твой случай не уникален. Ретроградная амнезия поддается лечению, но это долгий и трудный процесс. Прежде всего я хотел бы классифицировать твою потерю памяти. Что ты помнишь из отдаленного и ближайшего прошлого на сегодняшний день? Предшественник этого розовощекого качка в белом халате не задавал идиотских вопросов, не лез в душу, а просто пичкал таблетками. В какой-то степени это было даже приемлемо. Теперь же столь явное намерение вытащить из наглухо закрытой раковины нежное тело пугливого моллюска подкатывает к горлу приступом тошноты. — Почти ничего, — Енбок отвечает, сцепив пальцы в замок. Взгляд Чанбина сразу же цепляется за эту деталь. — Доктор Пак сказал, амнезия полная. Я не могу вспомнить, кем являлся и чем занимался до того, как попал в клинику. Я только знаю, что был ранен, возможно, попал в аварию. Но это то, что мне сообщили уже здесь. — Тебе снятся сны? Ты знаешь названия блюд, дни недели, ориентируешься в пространстве? — Чанбин внимательно разглядывает парня напротив. Тот страшно худой, больничная пижама висит на нем грубой холщовой тряпкой. Он буквально утопает в мягком кресле, но при этом не расслабляется. Напряженно ерзает, сжимая колени, закрываясь всем телом от откровенно неприятных ему попыток растормошить и заставить думать. Возможно, это эффект препаратов. Надо бы отменить ему седативные, они явно бесполезны. — Названия блюд? — удивленный взгляд огромных глаз редкого янтарного цвета заставляет Чанбина на мгновение зависнуть. Этому парню по документам двадцать семь полных лет, но выглядит он едва ли совершеннолетним. Енбок мальчик с внешностью ангела. У него мягкие светлые волосы до плеч, теплая кожа, усыпанная веснушками, пухлые губы, изогнутые как лук. Его маленькие пальчики напряженно подрагивают, сцепленные в защитный замок, как последнее средство от наглого вторжения. Кто или что причинило ему настолько сильную боль, что он оказался в этом месте? Брошенный, забытый всеми. Чанбин знает, что Енбока никто не искал. Узнать о нем что-либо не получается уже больше полугода. — При полной амнезии люди дезориентированы, как если бы попали из другого мира в наш, — вкрадчиво произносит Чанбин, стараясь одновременно и донести свою мысль, и успокоить. — Они не знают, что такое солнце и земля. Какая уж тут овсяная каша. Амнезия должна классифицироваться как частичная, если ты в полной мере осознаешь, что ешь на завтрак, что на тебе надето, где ты находишься. Очнувшись, ты же понял, где ты? Енбок кивает, его руки постепенно перестают дрожать. — Понимаю о чем вы, доктор Со… — Называй меня Чанбин. — Жест открытых ладоней всегда является символом безопасности. Его понимают даже животные на уровне инстинктов. Чанбин поднимает руки, демонстрируя открытость, готовность к диалогу, уважение чужих границ. — Я хоть и старше, но здесь новенький и авторитета не имею. Если мне удастся помочь тебе, вылечить, я, возможно, смогу представить твой случай как результат эффективного, хоть и экспериментального лечения. Это поможет мне в моей диссертации. — Я знаю, что такое диссертация… Голос у этого хрупкого парнишки глубокий и грубый, сильный, грудной. Он словно украл его у кого-то, как морская колдунья. — Твою амнезию я отношу к частичной. Она стационарна, так как отсутствует динамика памяти. И психогенна, поскольку в ее основе, как я полагаю, лежит психологическая травма. — Чанбин говорит четко, отрывистыми короткими фразами, легкими для понимания. — Я отменю тебе таблетки и попробую гипноз. Чтобы докопаться до сути, нужно вскрыть нарыв. Мы будем встречаться дважды в неделю и по крупицам возвращать твои воспоминания. Я полностью уверен, что это возымеет эффект, память к тебе непременно вернется. Но есть одно но… Слова Чанбина вспыхивают яркими огнями в непроглядной темноте. Енбок сидит, затаив дыхание, лихорадочно думая о том, что не дает ему покоя всё время, что он здесь, в этой клинике. Лишиться памяти — это потеря собственного «я». Вечно гнетущее, запертое глубоко внутри чувство, желание знать, вспомнить хотя бы свое имя. Каждый, кто хоть раз испытывал подобное, больше всего желает восстановить разрозненный пазл в своей голове и перестать блуждать во мраке неизвестности. Силясь вспомнить, люди сходят с ума, погружаясь в пучину отчаяния, блуждают в зеркальном лабиринте иллюзорного мира, в каждом отражении высматривая свое истинное лицо. — Какое? — вопрос абсолютно номинальный. Енбок уже догадывается, каков будет ответ. — С воспоминаниями всегда возвращается боль, Енбок. Восстанавливая то, что твой мозг посчитал нужным забыть, мы непременно наткнемся на причину, по которой это произошло. Странное чувство шевелится внутри. Волнение потревоженного древнего чудища, спящего на дне морском. Широко распахнув глаза, Енбок смотрит, как его новый психотерапевт медленно встает из-за стола, расправляет плечи и, слегка потягиваясь, разминает шею. Вид этого человека не столько грозный, сколь внушительный. Чанбину явно не чужд спорт, под форменным халатом угадывается рельеф округлых плеч и мощной груди. Паника волной поднимается от живота к горлу, захлестывает вжавшегося в кресло парня, пока Чанбин шаг за шагом, сближаясь, сокращает расстояние между ними. Доверяться кому бы то ни было глупо. Особенно в этом страшном месте. Что будет делать этот сильный спокойный человек с инертным бесправным телом загипнотизированного человека? Зачем ему это? Способ лечения? Фальшь? Жестокая игра? Чанбин опускается на колени рядом с пациентом, оказываясь на уровне глаз сидящего. — Енбок. — В монотонном тихом голосе совершенно нет эмоций. — Смотри мне в глаза. Не нужно бояться. Слушай меня. Я не сделаю тебе ничего плохого. Ты в полной безопасности рядом со мной. Сердце бьется загнанной птицей в тревожном ожидании. Енбок кивает, но даже сфокусировать взгляд ему удается с трудом. Чанбин слишком близко. Жар его тела и гудроновая тягучая чернота взгляда. — Смотри мне в глаза… Просто смотри… Твое дыхание выравнивается… Ты дышишь глубоко и спокойно… Воздух легко поступает в легкие, наполняя тебя покоем… Умиротворением… Вдох… Выдох… Ритм твоего сердца становится ровным… Тело расслабляется по мере того, как ты дышишь… С каждым вдохом тебе становится легче… Смотри мне в глаза… Дыши… Взгляд Чанбина мутнеет и расплывается. Смотреть ему в глаза неожиданно легко. Уже через несколько минут Енбок ощущает, как дрожь уходит из его тела, и ему хочется откинуться в мягком кресле, слушая мерный голос откуда-то издалека. — Я положу свои руки на твои, и ты почувствуешь тепло. — Чанбин осторожно накрывает своими большими ладонями маленькие лапки, сцепленные в замок. Енбок вздрагивает. — Смотри мне в глаза… Не нужно отвлекаться. Ты чувствуешь тепло и спокойствие. Ты ничем не встревожен. Я держу твои руки в своих, и тебе это приятно. Тепло и покой… Это все ощущения, которые ты испытываешь сейчас… В словах Чанбина, таких логичных и правильных, нет ни капли лжи. Енбок действительно чувствует тепло чужих ладоней, и тревога покидает его по воле мерного голоса, звучащего теперь, кажется, в самой черепной коробке. — Тепло разливается по твоим ладоням, и твои руки немеют. — Большими пальцами Чанбин мягко массирует чужие тонкие запястья. Пульс Енбока ровный, не сбивается. — Твои руки деревенеют… Ты почти не чувствуешь их… Начиная от кончиков пальцев и до запястья. Руки начинают сжиматься… Всё больше… Всё крепче… Твои руки сжались накрепко… Как магниты, их притягивает друг к другу… Если попытаешься разжать их, то не сможешь… Попробуй… Енбок, разожми руки… Ничего не получается… Прилагай усилия… Ты не можешь разжать рук… Внимательный взгляд Чанбина фиксирует всё, словно записывая на подкорку, отмечая про себя степень гипнабельности пациента. Енбок пытается разжать затекшие пальцы, но не может. Дергает и напрягается вплоть до вздувшихся вен на тонкой шее. Этот милый мальчик вполне поддается гипнозу, и ввести его в транс будет несложно. — Енбок, смотри мне в глаза… Разожми ладони на счет три… Раз… Чувствительность возвращается покалыванием в подушечках пальцев… Два… Ты можешь двигать руками и разъединить их… У тебя получится… Три… Расцепив ладони, Енбок тяжело дышит, вопросительно глядя на Чанбина. Он не понимает, что произошло, у него легкий ступор и смятение. — Ты думал, я введу тебя в транс и вскрою как консервную банку прямо сейчас? — Чанбин придвигается совсем близко, буквально опираясь на подлокотники кресла, в котором Енбок уже полулежит, недоуменный и растерянный. — Да, — честно кивает тот, невольно улыбаясь. — Я почти почувствовал… провалился… как в яму… — Ввести человека в измененное состояние и контролировать его не так-то просто. — Чанбин более чем серьезен. — Невозможно использовать гипноз с тем, кто этого не хочет. Кто не поддается. Подобные тесты всего лишь проверка на подверженность гипнозу. Я думаю, мы сможем сделать это вместе. Если ты захочешь и доверишься мне. В этот момент Енбок ощущает целиком и полностью свое желание зайти так далеко, поддаться, заглянуть за грань. Он согласно кивает, внимательно слушая Чанбина, который объясняет, как они будут работать с подсознанием. Медленно и осторожно выстраивая коридор доверия, сквозь который врач проводит больного за руку темными переходами лабиринта его разума. В голове звенят и лопаются сотни пустых зеркальных отражений, обманных, ведущих в никуда. Впервые за последние полгода путь вырисовывается четко перед внутренним взором, и Енбок вполне готов на него ступить.***
Возвращаясь назад в стационар, Енбок замечает глубокую царапину от локтя до запястья на бледном предплечье Юнхо. — Твой сосед больше не будет выть по ночам, мешая спать всему этажу, — проследив за взглядом парня, поясняет Юнхо. Он непроизвольно дергает пострадавшей рукой и криво усмехается. — Он меня достал, я отправил его вниз. Енбок молча кивает, изо всех сил сдерживая нарастающий тремор во всем теле. Чтобы не стучали зубы, он сжимает челюсти до боли и опускает голову. Человек из соседней палаты, о котором говорит Юнхо, безобидный малый. К нему все давно привыкли, и воет он от силы пару раз в месяц. Его мучают головные боли неясного генеза, стабильно проявляющие себя невыносимым болевым синдромом, но здешние врачи не могут его купировать. Юнхо издевается над ним особенно сильно в те дни, когда его смена попадает на болевые приступы несчастного. Енбок несколько раз отлично слышал то, что происходило буквально у него за стенкой. Как его сосед катается по полу, не в силах даже кричать, пока Юнхо бьет его ногами, намеренно пытаясь попасть по голове. Подобное санитары между собой называют «игрой в футбол», и это всегда весело. Когда кто-то окончательно слетает с катушек и оказывает совершенно бесполезное сопротивление, в отчаянии кидаясь на своих мучителей, его просто отправляют вниз. «Отправить вниз» означает поместить человека в карцер, который в этой больнице находится в подвале соседнего корпуса. И оттуда очень редко кто-либо возвращается. На уровень ниже в том же самом подвале находится морг. Они с Юнхо сворачивают в остекленный переход между корпусами, залитый серым дневным светом. Снаружи сильный ливень, омывающий стекла сплошным потоком так, что кажется, будто ты внутри стеклянной трубки, где-нибудь на дне океана. Сквозь воду очертания уличного пейзажа причудливо размываются, создавая картины кисти талантливого импрессиониста. Замедляя шаг, Енбок смотрит на водянистые стекла, искажающие реальность до нечетких цветных пятен, и его бросает в жар от осознания того, что он должен был сказать новому терапевту, но отчего-то промолчал. Вопрос Чанбина, видит ли Енбок сны, остался без ответа, но по факту ответ есть, и вполне определенный. Видит. И почти в каждом сне его преследуют прекрасные глаза цвета серого осеннего неба, мутные, как дождевая вода, и такие же холодные…***
Время тянется, как резина, в моменты одиночества и печали. И утекает, словно песок сквозь пальцы, когда ты занят, либо увлечен. Чанбин сосредоточено пишет, заполняя журнал сеансов, пока его непоседливый, уже привыкший шариться по кабинету, как у себя дома, пациент с любопытством изучает полки с литературой. Лечебное дело привлекает его внимание, и он берет ее в руки, пролистывая шершавые страницы. Чанбин поднимает глаза, на мгновение отрываясь от журнала. Енбок уже брал эту книгу — настольный учебник всего медперсонала. Он почему-то сразу обратил взор именно на нее. Она единственная имеет отношение к медицине, но не к психиатрии среди ровного ряда почти одинаковых книжных корешков. Маленькие пальчики Енбока переворачивают страницу, и Чанбин как заправский детектив делает пометку в своей голове: парень знаком с этой книгой. Он держал ее в руках когда-то. Быть может, в той прошлой жизни, о которой пока что не помнит ничего, но разрозненные вспышки телесной памяти прорываются сквозь черную завесу забвения. — Енбок, — тихо зовет Чанбин, проверяя еще одну свою теорию. В ответ тот даже не вздрагивает. Уже в который раз выдавая себя, он не отзывается на собственное имя, и Чанбин это давно заметил. — Ты ведь не помнишь, как тебя зовут? Голос звучит в тишине четко и громко, каждым словом врезаясь в мозг и заставляя Енбока, вздохнув, захлопнуть книгу. Он медленно пихает ее назад на полку к остальным. — Мне сказали, что так меня зовут, и оснований не верить этому нет. — Поворот головы и лихорадочный блеск глаз, отливающих темной бронзой в полумраке кабинета. Енбок смотрит с вызовом, он всё еще напряжен, хоть и привык к обществу нового лечащего врача. Чанбин смог бы наладить контакт хоть с чертом. И к этому милому поломанному парню найдет подход. — Но сомнения всё же присутствуют, — возвращаясь к записям в журнале, небрежно бросает Чанбин. — Собственное имя люди забывают гораздо чаще, чем принято считать. В этом ничего особенно нет. Имя — это ключ к воспоминаниям. Отмычка сотен дверей, за которыми прошлое, что ты так силишься узнать. — Я действительно не помню. — Енбок медленно подходит к креслу и ныряет в него, будто падает в теплые объятия. Теперь он расслаблен, позволяет упругим подушкам утягивать себя в глубину. Устраивается сразу с комфортом, вытянув ноги, раскинув руки на подлокотники, небрежной растопыренной позой давая понять, что открыт. — Более того, это имя не мое. Могу поклясться. — Что ж, — закрыв журнал и отложив ручку, Чанбин звучно хрустит костяшками пальцев. — Давай попробуем узнать его. — В янтарных глазах напротив немой вопрос. — Твое имя… Енбок медленно кивает. Он много думал об этом последние дни. Они с Чанбином регулярно встречались, разговаривали и выполняли тесты, но попыток гипноза с того самого первого раза больше не было. Чанбин легонько толкает блестящий шарик, крайний на небольшом маятнике Ньютона, стоящем на столе. Цепочка серебряных металлических шаров приходит в движение, привлекая внимание, словно красная точка кота. Их мерное постукивание друг о друга приятно ласкает слух. — Смотри на маятник и не моргай, — откинувшись на стуле, произносит Чанбин. — Старайся сфокусироваться на блестящем движущемся предмете, отдай ему всё свое внимание. В вязкой, как болото, тишине в течение нескольких минут слышен только мерный стук маятника. Янтарь густеет, постепенно теплея, превращаясь обратно в смолу, из которой был сотворен. — Смотри на маятник и слушай мой голос… — Тихий змеиный шепот вползает через ушную раковину в череп и гнездится там, сворачиваясь клубком. — Мы с тобой в этой комнате. Ты слышишь мой голос, ощущаешь мягкое кресло, в котором сидишь. Ты можешь ощутить скованность мышц. Прочувствуй их напряжение. Чтобы потом позволить им ощутить нечто другое. Не отводи глаз от цепочки блестящих шаров, внимательно следи за их движением. Твое дыхание выравнивается в такт ударам. Твое тело расслабляется по мере того, как дыхание становится ровным. Мышцы рук, ног, туловища расслаблены… В них нет ни малейшего напряжения… Все тело приятно отяжелело… Не хочется ни двигаться, ни шевелиться… Ощущение усталости только в глазах. Твои веки слипаются. Тебе хочется закрыть глаза. Слушай только мой голос. Ни о чем не думай… Спи… …В непроглядной темноте бесконечного сна, которым стала теперь его жизнь, он идет на голос, уверенно и спокойно ведущий через сотни разбитых зеркал в пустынной галерее огромного дома. — Возвращайся назад. В один из тех летних дней, когда ты был не одинок. Там были люди, что знали и любили тебя. Найди среди них того, кто первым позовет тебя, и ты захочешь откликнуться на его зов… Он знает твое имя. Услышав, ты сразу же вспомнишь его…За пять лет до этого.
Колледж Медицины SNUCM
Чонно-гу Сеул
Август
— Феликс! На ступенях широкой мраморной лестницы статный мужчина в строгом костюме, улыбаясь, махал рукой, завидев своего хубэ. Среди галдящей разношерстной толпы выпускников нелегко было разглядеть низенького юркого паренька, если бы не его светлая макушка. Блондины не редкость в Корее, но всё же основная масса людей брюнеты и шатены. Услышав свое имя, малыш отчаянно крутил головой и даже подпрыгивал, выискивая взглядом того, кто его звал. Такой отзывчивый, глупый щенок… Бан Кристофер Чан, молодой, но уже весьма перспективный преподаватель, не так давно стал проректором по научной работе, и в колледже медицины на хорошем счету. Конечно, этого мало для удовлетворения амбиций талантливого карьериста, но Крису всего двадцать восемь. Всё еще впереди. Расстегнув пиджак, Крис слегка потянулся и повел плечами. Жара неимоверная, однако статус обязывает носить костюмы, тем более в госучреждении. — Феликс! Я здесь! Крис наконец привлек внимание того, кто ему нужен. От толпы отделился и почти вприпрыжку рванул вниз по лестнице светловолосый юноша. — Сонбэ, — задыхаясь то ли от счастья, то ли от быстрого бега, Феликс притормозил на почтительном расстоянии и тут же начал кланяться. — Поздравляю с выпуском. — Крис протянул руку, поймал маленькую, влажную от пота лапку Феликса и шагнул к нему, сокращая расстояние между ними почти до интимного. — Теперь вперед, во взрослую жизнь? Крис не привык фамильярничать, однако с этим милым мальчиком вполне мог себе это позволить. Феликс его хубэ, их семьи знакомы. Они оба этнические корейцы, выросшие в Австралии и вернувшиеся на родину по разным причинам. Семья Бан переехала, чтобы тут развивать свой бизнес в сфере фармацевтики. Отец Криса Бан-старший когда-то был дружен с родителями Феликса. — Спасибо. — Феликс краснел, бледнел и опускал глаза, усиленно разглядывая свои ботинки, пока старший тряс его руку в слишком долгом и крепком рукопожатии. — Сонбэ, ваша речь на вручении дипломов… — Называй меня Крис, — мужчина усмехнулся. Он говорил, понизив голос, так, чтобы только Феликс мог его слышать. — Я ведь уже просил. Я больше не твой сонбэ. С сегодняшнего дня ты официально дипломированный специалист, и я не являюсь твоим преподавателем. — Я… Мне… — Феликс изо всех сил выдавливал из себя слова, но те все равно застревали в глотке комком слишком сильных эмоций. Бан Чан не просто его старший, да и дело тут не в менталитете или воспитании. Феликс физически не мог общаться на равных с человеком, который так сильно помог ему в чужой стране, приглядывал за ним все последние годы. В Корею Феликс приехал семь лет назад после трагических событий, перевернувших жизнь всей его семьи. Его родители погибли в автомобильной аварии на океанской дороге недалеко от Аполло-Бэй. Пятнадцатилетний подросток остался на попечении бабушки по материнской линии. Ни денег, ни связей у старой женщины, в одночасье лишившейся опоры на склоне лет, не было. Именно тогда друг семьи Ли — Бан-старший, предложил забрать Феликса в Корею. Пообещал дать образование, помочь встать на ноги. Крис, как прилежный сын, во всём поддерживал отца и проявил особое рвение, осуществляя присмотр за внезапно свалившимся на них сиротой. Несмотря на существенную разницу в возрасте, пытался быть Феликсу другом. Направлял и напутствовал. Именно благодаря Крису Феликс выбрал своей стезей медицину. Пошел по стопам своих благодетелей и мечтал отплатить им по мере возможностей. К двадцати двум годам Феликс вырос искренним, добрым юношей с чистым сердцем. Его мечты и чаяния отличались скромностью. Окончив колледж по специальности сестринское дело, он хотел лишь помогать другим, работать на благо общества, не покладая рук. — Идём, сядем куда-нибудь в тенек. — Крис приобнял съежившегося парня за плечи и потянул за собой. — Тут слишком шумно и полно зевак. Солнце нещадно палило, заливая светом огромную площадь перед зданием старейшего медицинского вуза столицы. Счастливые выпускники веселой гурьбой высыпались на улицу, толпились на лестнице, разбредались по площади, горланя поздравления и бесконечно смеясь. Кругом только радостные лица и крепкие объятия вчерашних однокурсников. Уже завтра все они разлетятся из гнезда любимой альма матер в свободный полет. Тот день Феликс запомнил на всю жизнь как последний перед разделительной полосой на рубеже до и после, когда зеркало реальности треснуло, положив начало безумию. Назойливая трещина на безупречной зеркальной глади в дальнейшем будет только расширяться, пока не превратится в бездну, которая поглотит всё… У края площади в тени раскидистых парковых кленов расположилась летняя веранда студенческой кафешки. Несмотря на чудесную погоду и толпы студентов, народу здесь было немного. После вручения дипломов все стремились в бары, отметить начало взрослой жизни всерьез, с алкоголем уже в середине дня. Здесь же подавали только освежающие напитки, чай или кофе и незатейливые блюда. — Садись. — Крис слегка подтолкнул Феликса к плетеному деревянному стулу. — Я возьму напитки. Ты будешь мятный раф? Феликс быстро закивал, нисколько не удивляясь тому факту, что старший знает его вкусы. Крис всегда был крайне внимателен к мелочам. Непослушная прядь светлых волос выбилась из общей массы, скользнула на лоб. Феликс не успел ее убрать. Длинные пальцы Криса, легко касаясь, небрежно заправили ее парню за ушко. Задержавшись на несколько секунд, Крис слегка погладил Феликса по волосам. В такие моменты тот не знал, куда себя деть. Ладони мгновенно потели, сердце останавливалось, дыхание сбивалось. Крис сдержанный и спокойный, уверенный в себе. Прекрасно воспитан, ведет себя безупречно, не позволяя вольностей со студентами. Но Феликс часто ловил себя на мысли о том, что их близость выбивает его из колеи. Ничего криминального, но отчего-то всегда на грани. Смущение и робость были постоянными спутниками их с Крисом почти родственных, но таких неуловимо интимных отношений. Приятное чувство тепла щекотало нервы порочным намеком на острую неправильность происходящего. Феликс искренне любил своего сонбэ, как брата, и оттого не принимал ощущений собственного тела. Крис казался ему недосягаемым. Отцовской фигурой, которую по факту невозможно марать грязными мыслями. — Может хочешь что-нибудь поесть? — Стоя рядом с Феликсом, застывшим на стуле неподвижным истуканом, Крис придвинулся совсем близко, почти коснувшись плеча парня бедром. Он больше не трогал Феликса, но тот всё равно онемел и впал в ступор. Его уши стремительно краснели. — Ты ведь с самого утра в колледже. Позавтракать небось снова не успел? — Н…нет, все нормально, я не голоден, — гаркнул Феликс, пугаясь собственного голоса. И без того низкий и грубый, в моменты нервного напряжения он звучал, как несмазанные петли. Скрипучий, режущий перепонки. Крис певуче рассмеялся. Наклонившись, нежно потрепал чужую смуглую щечку. — Ты такой воспитанный мальчик, Ликси. Хорошо, я сам решу, что взять. А ты съешь все, как хороший ребенок. Крис отошел, на ходу скинув пиджак. От невыносимой духоты его белая сатиновая рубашка липла к телу, бесстыдно очерчивая рельеф широкой спины. Он повесил пиджак на спинку стула и пошел, огибая столики, к стойке делать заказ. Феликс наконец поднял глаза и смотрел, как Крис плывет, вальяжно улыбаясь, ловя восхищенные взгляды студентов и персонала. Высокий, породистый, с идеальной выправкой, безупречными манерами и вкусом, Бан Чан нравился всем. Его многие уважали, а еще больше любили. Безответно, словно звезду мирового масштаба. Аристократически бледный, с европейским разрезом карих глаз и темными волосами, оттеняющими голубоватый подтон кожи, Крис более всего напоминал вечно молодого главу вампирского клана, осевшего в тихом прибрежном городке. Он всегда улыбался, смотрел прямо в глаза и был мягок в обращении, несмотря на свой авторитет и явную силу. Из-за этого его популярность в студенческой среде зашкаливала. Нетрудно догадаться, что человек таких достоинств — обходительный, умный, красивый, — пробьет себе дорогу в жизни и рано или поздно достигнет любых вершин. Кристофер и правда был крайне тщеславен, метил высоко, но не зазнавался раньше времени. Он вынашивал четкие планы и знал, как использовать людей в своих целях. Сделав заказ, Крис задержался у стойки, слушая веселый щебет девочек-бариста. Они что-то спрашивали, мужчина рассеянно отвечал, за смущенной улыбкой скрывая равнодушие. Всё вокруг только фон, декорации для сцены, где он блистает в одиночестве. Его взгляд то и дело возвращался к тихо сидящему за дальним столиком парню. Феликс уже не ребенок, хоть и выглядит невинным лопухом. Ему почти двадцать два. Буквально через пару недель у него день рождения. Сентябрьский мальчик, такой же теплый, как ласковое солнце ранней осени. Уже не знойное пламя безудержного лета, но бесконечная нежность отцветающих полей на закате. У него смуглая кожа, словно тронутая бронзой загара, усыпанная веснушками. Пшеничные волосы вечно рассыпающиеся, густые, мягкие. И янтарно-карие глаза: взгляд тягучий, как горячая смола, пронизанная светом. В силу своей бисексуальности Крис мог трахнуть кого угодно, хоть дьявола, если бы это принесло ему пользу и удовольствие. Феликса он всегда лишь дразнил, ощущая, как покалывает изнутри насмешливое чувство азарта. Иногда ему до одури хотелось шокировать милашку Ликса, открыто предложив ему секс или грязно домогаясь в самый неожиданный момент, к примеру, в общественном месте, где много народу, где их знают и могут заметить, поймать на горячем. Крис такие игры обожал. Он мог выкрутить любую ситуацию в свою пользу. Выйти сухим из воды. Одна лишь мысль о том, какое лицо будет у Феликса при этом, как он практически отключится от разрыва шаблона, веселила Криса до нервного тика. Он мог бы поиграть. Но мелкий, явно искренне верящий ему дурачок был нужен для другого. Поэтому Крис только выпускал коготки, но никогда по-настоящему не вступал в игру, не переходил границ. Феликс понятия не имел о том, что за человек его старший, такой заботливый, такой хороший друг. — Твой кофе. — Крис принес целый поднос еды и напитков и расставлял их на столе, словно официант. — Я взял салат, сэндвичи с индейкой, два десерта. И воду без газа. — Я должен был помочь, — Феликс засуетился, подпрыгнув на стуле. — Давайте я… — Сиди спокойно, — мягко улыбнулся Крис, но от его повелительного тона у Феликса мурашки рванули по рукам. — Тут самообслуживание. Мы не в шикарном ресторане. А пока еще в студенческом кафе. Но, думаю, когда-нибудь вполне сможем себе позволить посещать лучшие заведения города. Крис опустился на стул напротив и, закинув ногу на ногу, расслабился в удобной позе. Его бледные пальцы легко подцепили изогнутую ручку керамической чашки. Прикрыв глаза, мужчина вдохнул аромат свежесваренного кофе и с удовольствием сделал глоток. Крис умел наслаждаться жизнью. Красиво говорил, красиво двигался и даже пил дешевый кофе из казенной чашки так, словно сидел на приеме королевской семьи. Феликс смотрел на него с восхищением. На простецкой дощатой веранде, под холщовым навесом белоснежного тента, в окружении пышной зелени и цветущих магнолий они сидели за маленьким столиком, заставленным едой, и Феликсу казалось, будто жизнь восхитительно наполнена, каждый вдох ощущался им радостным трепетом сопричастности к чуду. Простая еда, солнечный свет, новые надежды и кто-то близкий рядом. Что еще нужно, чтобы быть счастливым? — Что думаешь делать с работой? — Крис звякнул чашкой о блюде. — А с общежитием? Отец спрашивал, вернешься ли ты домой или снять тебе квартиру в городе? Феликс увлеченно жевал сочный сэндвич, запивая его ароматным кофе. Говорить с набитым ртом не принято, и он отчаянно замотал головой, словно желая поскорее ответить на вопрос и не заставлять ждать собеседника. — Я подал документы в госпиталь Сан-Северанс, — покончив с едой, быстро затараторил Феликс. — Выпей воды. — Крис кивнул ему на прозрачную пластиковую бутылку. Феликс сразу же сделал, как сказали. Он всегда был послушным мальчиком и не причинял неудобств. Боялся стеснять своих опекунов. Едва поступив в колледж, сразу съехал в общежитие, и последние три года жил самостоятельно. Возвращаться в дом семьи Бан и садиться на шею Крису Феликс не планировал. — Они предоставляют жилье и приличную страховку, — сделав несколько глотков воды и прочистив горло, произнес Феликс. — График там, правда, убойный. Но это только первые полгода. — Чтобы заработать на более-менее сносную жизнь, придется пахать сутками. Ты же знаешь, почему в муниципальные больницы берут всех и без опыта? Там адские условия труда. Крис рассматривал собственные ногти, краем глаза наблюдая, как жадно Феликс ест. Парень давно уже стесняется просить помощи или брать деньги. Крис оплачивал ему учебу. Медицина — одно из самых дорогостоящих направлений образования в Корее. Но оно того стоит. Будучи дипломированным специалистом, можно даже на самой черной работе в государственной клинике стать востребованным и не бояться безработицы. Феликс чувствовал себя обязанным и не упустит случая отплатить за хорошее отношение. — Я должен наработать стаж, — опустив глаза, вымолвил он. — Пару лет в госпитале, а там… — А там самому понадобится помощь, — хмыкнул Крис. — Феликс, посмотри на меня. — Тот сразу, как по команде, поднял взгляд. Медовый, бронзовый, томный. Крис не мог сдержать улыбки. Феликс чист, как простыня проповедника. От него за версту разит невинностью. Если даже он это чует, другие почувствуют стопроцентно. — Я против, чтобы ты гробил себя на черной работе. Горбатился от зари до зари за копейки. — Сонбэ… — Крис. — В голосе мужчины сквозили стальные нотки. — Я же просил. — Крис… — На то, чтобы вот так просто произнести имя старшего, у Феликса ушло несколько минут. Он сжимал ладони в кулаки и никак не мог собраться. То, что они обсуждали, было для него принципиально важно. — Не нужно снимать мне квартиру, и домой я не вернусь. Вы должны меня понять. Я слишком многим обязан. Я уже взрослый. Если могу хоть в чем-то быть вам полезен… — Можешь. — Крис слегка наклонил голову, внимательно глядя на Феликса исподлобья. Его взгляд резко отяжелел. — Я хочу предложить тебе работу. — Работу? — эхом повторил Феликс. Он сидел, выпрямив спину, и весь превратился в слух. — Да, — кивнул Крис. — И весьма серьезную. — На какое-то мгновение он задумался, прожигая Феликса взглядом, прикидывая, стоит ли. — Меня попросили набрать персонал для ухода за человеком после инсульта. Хочу, чтобы ты был в составе набранной группы. Я дам тебе отличные рекомендации, поручусь за тебя лично. Ты будешь единственным человеком без опыта, сразу после колледжа. Поэтому придется работать в два раза усерднее, быть внимательным, исполнительным, прилежным. Это своего рода кредит доверия. Я выдам его тебе, и ты будешь мне обязан. Никогда раньше Крис не разговаривал вот так. Прямо, откровенно и даже грубо. Он раскрывал карты, указывая Феликсу его место в лоб, без обиняков, никак не пытаясь прикрыть свои намерения вежливостью или участием. Реакция юноши, и без того ощущавшим себя в долгу, была именно такой, как Крис предполагал. — Я готов работать день и ночь, чтобы только… — Феликс не договорил. Крис подался к нему, потянулся через стол и накрыл горячими ладонями дрожащие руки Феликса. — Не нужно нервничать. — Голос мужчины вновь стал мягким. Его взгляд потеплел. — Я знаю, что ты выполнишь всё, что я скажу. Ты ведь мне доверяешь? Жар чужих ладоней проникал прямо в сердце, разливался по телу удушливой волной. Феликс отчаянно кивал головой, готовый броситься в огонь за своего старшего. Он хотел быть самостоятельным, не напрягать людей, так много сделавших для него. Но больше всего он хотел быть полезным. Если Крис что-то просит, Феликс с радостью выполнит. — Тогда слушай внимательно и не перебивай. — Крис убрал руки и вернулся в прежнее положение, откинувшись на стуле. — Один очень богатый и влиятельный человек поручил мне организовать уход за своим отцом. Почти шесть месяцев назад того разбил инсульт, и на данный момент он находится в частной швейцарской клинике. Процесс лечения закончен. Дальше предстоит долгая реабилитация. Она должна осуществляться на дому. Пациент скоро прибудет в Корею, и к тому времени ему будет организовано полное обслуживание тут, на месте. Я закупил необходимое оборудование и весь последний месяц занимался тем, что создавал практически с нуля целую клинику для одного человека. Сложность в том, что это пришлось делать в доме людей, привыкших всё получать по щелчку пальцев, не способных войти в твое положение или принять во внимание чье-либо мнение, кроме собственного. Но у меня получилось. Персонал я искал очень тщательно. Требования к обслуге просто нереальные, но оплата перекроет все возможные неудобства. Крис замолчал, давая возможность Феликсу высказаться. — Обслуга? — На милой мордашке залегли тяжелые тени меж бровей. Феликс неосознанно хмурился, но не возражал. — Да, и только так, — спокойно ответил Крис. — Медперсонал, нанятый для этого пациента, должен не просто делать свою работу, но выполнять любые, даже самые идиотские запросы клиента. Это мужчина шестидесяти пяти лет. У него обширное поражение мозга, на данный момент он не может ходить. Врачи не дают прогнозов. Возможно, он никогда уже не встанет на ноги, но наша задача состоит в том, чтобы облегчить ему жизнь любыми способами. В наступившей тишине было слышно, как стрекочут кузнечики в траве. Теплый ветер гулял по веранде, раздувая белые скатерти, словно юбки кокетливых барышень. — В целом мне все понятно, — тихо произнес Феликс. — Вместо муниципальной клиники вы хотите, чтобы я работал на приличного человека и получал большие деньги. Вы заботитесь обо мне, сонбэ, и я не знаю, как вас благодарить. — Я скажу тебе, как. — В глазах мужчины зажегся холодный каменный блеск. — Прежде всего ты должен знать, на кого будешь работать. Твой наниматель — младший господин Ли, нынешний глава корпорации LKM Partners. Ее основал его дед по материнской линии. Это крупнейшая инвестиционная компания Южной Кореи. Семья Ли известные чеболи, инвестиционные банкиры, пережившие азиатский финансовый кризис и умудрившиеся заработать на нем. Единственные в стране. И самые богатые. Состояние Минхо оценивается в среднем в двадцать пять миллиардов долларов. — Минхо? — Так зовут младшего господина, — Крис кивнул. — Ли Минхо. Но тебе это имя лучше не называть. Персонал не должен фамильярничать с хозяевами. Только если те сами этого не захотят. Я не так давно знаком с Минхо и собираюсь связать себя с ним узами долгой, весьма выгодной для меня дружбы. И для этого мне нужны люди в его окружении. Лучше всего в его доме. Ты можешь быть крайне полезен мне, Феликс, если будешь слушаться и согласишься на сделку с собственной совестью. — Но что я могу… — Феликс осекся на полуслове, поймав тяжелый взгляд Криса. — Что я должен делать? В тот момент он не до конца осознавал смысл всего вышесказанного. Сделки с совестью — область неизведанного для юного мальчика с чистой душой. Ему всё это казалось необходимой мерой, услугой, которую он может оказать своему сонбэ. — Я включу тебя в штат, твою кандидатуру одобрят, и ты попадешь в вотчину семьи Ли, поместье May Manor, — произнес Крис. — Там ты получишь работу, проживание и полный пансион. Твой месячный оклад составит пятнадцать тысяч долларов. Это самая низкая ставка для работников поместья Мэй. Но в государственной больнице столько получает только главврач. Услышав озвученную сумму, Феликс ощутил головокружение. Ни в одной больнице Сеула ему не заплатят таких денег даже через двадцать лет стажа. По образованию он медбрат. Чтобы учиться дальше и стать профильным врачом определенной направленности, нужно еще пять лет обучения и огромная сумма денег. Феликс пока не рассчитывал иметь хоть какой-то доход. Единственной его целью было облегчить жизнь принявшей его семьи и перестать пользоваться средствами Криса. И теперь ему предложили не просто выход из положения нахлебника, а возможность отплатить за добро и стать, наконец, независимым. В тот момент Феликс даже не думал о том, что деньги — это не всегда синоним свободы, иногда всё с точностью до наоборот. — Такие огромные деньги просто за уход за больным? — робко вставил свои пять копеек Феликс. — Хорошие деньги, официальный стаж, проживание в роскошном месте. Пятьсот гектар леса вокруг, побережье, отличное расположение неподалеку от порта Инчхон. В поместье помимо хозяйского дома прекрасные корпуса для прислуги, полный штат персонала, начиная от высокотехнологичных спецов и заканчивая дворниками. Там можно прожить всю жизнь, никуда не выезжая, на полном довольствии. Минхо дьявольски богат. И подобраться к нему можно только исподволь, извне, через тех, кто ему действительно дорог. Я приставлю тебя к его отцу. Старик — капризный, избалованный ублюдок. Его придется потерпеть. Но плюсы вне всякого сомнения перевесят минусы. — Крис ритмично отбивал пальцами дробь о поверхность стола. — Мне нужен свой человек в поместье. Я не могу там торчать день и ночь. Видеться с Минхо проблематично. Он вечно в разъездах, его всегда где-то ждут. А я не его любовник, чтобы шарахаться с ним повсюду. — При этих словах Феликс вздрогнул, но сдержал себя. Картина перед его взором вырисовывалась вполне ясная. И он уже знал, о чем Крис попросит его. — Устроившись на новом месте, освоишься в доме и будешь внимательно смотреть и слушать всё, что говорят, что происходит. И передавать мне. Только и всего. Узнаешь любую мелочь касательно Минхо — сообщаешь незамедлительно. Что он ест, когда спит, кто к нему приходит. Привычки, наклонности, предпочтения. Кого он трахает, кто трахает его… Всё, что так или иначе может иметь отношение к младшему господину, даже если это бред, не стоящий внимания. Я хочу это знать. Его расписание. Когда уезжает, куда, зачем, во сколько возвращается. Одним словом всё. Абсолютно. — Я должен шпионить? Внутри зашевелилось тошнотворное чувство — отвращение. Но Феликс подавил его усилием воли. Отказать Крису он не мог, да и не хотел по большей части, не до конца понимая, чем грозит ему подобная низость, насколько это противно — вынюхивать чужие секреты, подслушивать, подглядывать, собирать сплетни. Он никогда этого не делал и понятия не имел, как это гадко. — Просто наблюдать, — мягко улыбнулся Крис. — Информация о передвижениях такого человека, как Минхо, дорого стоит. Не думай об этом. Делай, что я говорю, и проблем не будет. Проработав там несколько лет, ты сможешь купить себе недвижимость в Сеуле. Это отличный стартовый капитал, который ты получишь раньше тридцати. У тебя вся жизнь впереди. Подумай о будущем. Феликс не думал. Мысли роились в его голове, как зудящие пчелы. Крис показал себя с неожиданной стороны. Мужчина напрямую вовлекал младшего в опасное и в какой-то степени незаконное дело. Еще не всплыла информация об обязательном контракте о неразглашении, который подписывали абсолютно все работники поместья, и нарушение оного влекло за собой серьезные последствия вплоть до уголовного заключения. Молодой и наивный, Феликс не понимал, что не сдюжит стучать на кого-то на регулярной основе. Он всего лишь хотел быть полезен людям, ставшим ему семьей. — Завтра последний день лета, — задумчиво протянул Крис. — Как быстро летит время… Я до сих пор помню, каким увидел тебя в первый раз, когда ты только прилетел в Корею, и отец привез тебя в наш дом. Пугливый, несчастный малыш. Такой смуглый, загорелый. — Тихо смеясь, Крис покачал головой. — В Корее мода на бледную кожу, и, знаешь, мне в тот момент ты показался уродливым и забитым. Каким-то нелепым зверьком. Но как только ты взглянул на меня своими огромными глазами и улыбнулся… Ликси… — Голос мужчины стал томным интимным шепотом. Феликс слушал, затаив дыхание, смотрел, не отрываясь. Крис сидел напротив него через стол, но казалось, будто он шепчет ему на ушко. Так тихо и сладко звучали откровенные бесхитростные слова. — Улыбайся чаще, малыш. Это так тебе идет. Ты безумно красивый…***
Огромное поместье May Manor дед Минхо, основатель компании LKM, построил для своей любимой и единственной дочери Мэй Ли. Красавица Мэй обладала взбалмошным характером, была равнодушна к бриллиантам и обожала ножи. Ее коллекция старинных ножей Боуи, которую она собирала с детства не без помощи щедрого родителя, поощрявшего любые, даже самые отчаянные затеи дочери, была обширной и стоила целое состояние. Цена на некоторые редкие модели достигала двухсот тысяч долларов. Серийных же Sheffield Bowies девятнадцатого века стоимостью от пяти до ста тысяч у малышки Мэй было без счета. Особняк в неогреческом стиле, каменный дворец из гранита и песчаника цвета небелёного шелка, затерянный в чаще среди вековых деревьев, высаженных по принципу английского парка — максимально дикого, непричесанного, создающего ощущение заброшенного сада с зарослями ковыля по пояс — стал подарком Мэй Ли на ее пятнадцатилетие. Девочка предпочла бы новый нож в свою коллекцию, но волшебное поместье, названное в честь нее May Manor, со временем стало ее самым любимым местом на земле. Здесь родился ее первенец, сладкий мальчик с тигриными глазами, которого назвали Минхо. Здесь же красавица Мэй и умерла, когда ее сыну едва исполнилось десять. Для рано оставшегося без материнской ласки Минхо особняк его семьи был домом детства. Вечно прекрасным сказочным дворцом, по мере взросления превратившимся в крепость несбывшихся надежд. В сказке о красавице и чудовище колдунья, проклиная принца, наложила заклятие и на все его владения. Волшебные сады стали чащей, а дворец — жутким заброшенным замком, чьи стены увил плющ, а окна затянуло паутиной. После смерти Мэй поместье семьи Ли не потеряло своего шика, это по-прежнему был один из самых роскошных особняков страны. Только в коридорах с тех пор царила тишина, а блестящая поверхность бесконечной вереницы зеркал покрылась зимней дымкой ледяного дыхания смерти. Ранним утром шестого сентября Феликс, собрав в одну небольшую дорожную сумку все свои скромные пожитки, спустился вниз на пост охраны общежития колледжа медицины и передал ключ от своей комнаты. Он провел тут три последних года и вполне привык к размеренному казенному быту. Но пора двигаться дальше. Он и так слишком задержался, выезжал едва ли не самым последним из опустевших тихих корпусов. На улице его ждало такси. Машину он заказал заранее, ехать предстояло достаточно долго. Водитель помог ему закинуть вещи в багажник, услужливо открыл заднюю дверь. — Спасибо. — Феликс улыбнулся, отчасти понимая, откуда такое внимательное обходительное обращение. Конечный пункт поездки был слишком известен. Откинувшись на мягком кожаном сидении, Феликс смотрел, как за окнами автомобиля плывут знакомые пейзажи. Студенческий кампус, волейбольная площадка, корпус бассейна для старшекурсников. Каждый раз, покидая насиженные места, мы испытываем странное томление. Страсть к неизведанному и тоску по тому, к чему привык. Феликс упрямо смотрел на ускользающую в утренней дымке громаду главного здания колледжа и ни о чем не сожалел. Впереди только лучшее, он в это верил. Выехав из города, машина круто свернула на шумную трассу в Инчхон, а после съехала на шоссе к побережью. Феликс не впервые видел море, сам он вырос у океана, и бликующая солнечным серебром гладь воды всегда пробуждала в нем мысль о доме. В последние полтора года его родная бабушка совсем слегла, общение с ней сошло на нет. Близость естественной смерти была очевидна, и Феликс, как человек не чуждый медицине, это отлично понимал. Но сердце всё равно невольно сжималось. — Сворачиваем на подъездную к May Manor. — Водитель прервал долгое молчание. — Вы, кстати, знаете, что добраться туда можно двумя путями? Уйдя с шоссе, такси нырнуло под сень раскидистых кленов, плотным строем высаженных вдоль дороги. Солнце мелькало меж деревьев, игриво подмигивая, ложась широкими полосками света, сменяющимися длинными тенями. — Двумя? — Не прошло и нескольких минут, как шум автострады стих, и Феликс перестал видеть вокруг что-либо, кроме бесконечной зелени и солнечного света. Они ехали, углубляясь в лес. — Да, — кивнул водитель. — Вот эта дорога. К слову сказать, единственная в округе отапливаемая зимой. Не требует расчистки и защищена от гололеда. И, кроме того, фуникулер. Он работает на территории поместья и может доставить вас оттуда до побережья примерно за сорок минут. Сам факт наличия фуникулера в этой достаточно холмистой местности не был столь же удивительным, как осведомленность случайного таксиста по этому поводу. — Неужели? — Феликс щурился от солнца, беспрестанно улыбаясь. — Я читал об этом месте, но никогда тут не был, — соловьем заливался водитель. — Хотя сам родом отсюда. Живу недалеко от порта. Феликс не успел ответить. Он никогда не был мастером поддержать разговор чем-то, кроме общих фраз и задумчивых междометий. Лес резко кончился эффектным поворотом, после которого внезапно открылся совершенно ошеломляющий вид. На вершине зеленого холма, окруженный парком, на фоне бликующего вдалеке моря белел благородным камнем просто нереальных размеров особняк. Феликс так представлял себе дворец, но никак не дом, пусть и очень богатых людей. Построенный в неогреческой стилистике, п-образный, идеально симметричный с характерными треугольными фронтонами на фасаде, он имел три этажа, но казался намного выше, по всей видимости, из-за нестандартной высоты потолков внутри здания. Громадное каменное строение хоть и поражало воображение, но издали казалось невесомым из-за окон с частыми переплетами-шпросами, занимающими больше площади, чем стены. Эта характерная деталь была привнесена архитектором, переосмыслившим модный паладианский стиль — неоклассицизм с элементами барокко. Феликс не особо разбирался в архитектуре. Для юного неискушенного паренька May Manor был дворцом, с первого взгляда поразившим его воображение. К особняку вели три дороги на холме. Главная к парадному входу, второстепенная со стороны парка и маленькая неприметная, огибающая холм, петляющая среди деревьев — подъезд для персонала. Так как дом был огромен и имел на территории несколько второстепенных строений, вся обслуга попадала внутрь через левое крыло задней части здания. Таким образом не пересекаясь с владельцами и гостями, подъезжающими обычно к главной лестнице со стороны роскошного фасада. Подъехав ближе к зданию, машина потерялась в его тени. Феликс крутил головой, разглядывая абсолютно новое для себя место. Дорога вела к небольшой площадке с торца западного крыла и там заканчивалась крутым разворотом у мраморного крыльца, на котором Феликс сразу заметил невысокую фигуру молодого мужчины. — Остановите здесь, — ощущая, как дрожат резко вспотевшие ладони, Феликс быстро достал наличные и передал водителю, расплачиваясь за поездку. Крис подробно проинструктировал своего младшего о том, что и как нужно делать по приезде. И особое внимание он уделил личности человека, управлявшего поместьем Мэй на протяжении последних пяти лет. Мажордом, или главный управляющий, отвечал за персонал, и через него проходили все наемные работники в доме. Невысокий миловидный шатен по привычке взглянул на часы. Раньше на три минуты. Пунктуальность — синоним вежливости. И милый светловолосый мальчик, нервно дергающий ручку старой дорожной сумки, сразу показался ему приятным, хоть и слегка напуганным. — Добрый день, — Феликс запыхался, взбежав по лестнице с сумкой наперевес. — Вы давно ждете? Не люблю опаздывать. Простите, если… — Хан Джисон. — Шатен протянул руку. — Главный управляющий поместья Мэй. — Ли Феликс… «Джисон очень молод для мажордома, ему всего тридцать. Но он даже не акула в хозяйственной сфере, он мегалодон. И сожрет тебя, как только ты оступишься хоть на йоту». Слова Криса об этом внешне простом человеке казались Феликсу чрезмерными, пока он следовал за Ханом в дом. — Феликс. — У Хана мягкий красивый голос, текучий, плавный, приятный слуху. Теневыми коридорами они шли вглубь дома, по всей видимости, находясь в довольно скромном и темном крыле для персонала. — Я получил сканы ваших документов, но мне нужны оригиналы. Это первое. Второе. Я буду хранить их у себя. Включая ваши удостоверения личности, если вы не против. — Мой паспорт? — скрипнул как обычно низким от волнения голосом Феликс. Джисон бросил на него быстрый взгляд из-за плеча. Феликс привык, что его голос не соответствует внешности и становится просто жутким замогильным ревом в особо напряженные моменты. Поэтому следовал совету Криса и улыбался изо всех сил, стараясь казаться милым. — Да, тут у нас такие порядки. — Хан коротко кивнул. — Кроме того вам выдадут форму. Вы должны одеваться соответственно дресс-коду медперсонала. Вы по образованию медбрат? — Да, господин… — Здесь все зовут меня Джисон, — Хан остановился и рванул на себя дверь кабинета. — Проходите. Присаживайтесь. Феликс медленно прошел внутрь. В просторном светлом помещении кроме простого рабочего стола с ноутбуком и двух стульев не было ничего. Но вместо стен тут были бесконечные, от пола до потолка, железные ящики картотеки. Отмеченные различными символами на хангыле. Хан захлопнул дверь, автоматический замок щелкнул, закрываясь. Феликс вздрогнул от этого звука и медленно опустился на стул, всё еще сжимая потной ладошкой ручку своей сумки. — Феликс, документы. — Джисон обошел стол и присел напротив. Его внимательный карий взгляд сканировал растерянного парня. — Д…да, сейчас… Вот. — Феликс суетливо доставал всё, что имел при себе. Паспорт, диплом, свидетельство о рождении. Медкарту. Джисон сразу же открыл паспорт и, пролистав его, взглянул в лицо Феликса, словно сверяясь. — Я введу вас в курс дел, покажу, как тут у нас всё устроено, — разбирая остальные бумаги, произнес Джисон. — Вы внимательно слушаете и запоминаете. Что-то непонятно — спрашивайте сразу. Дважды объяснять не буду. Работы много, времени совсем нет. До приезда господина Ли-старшего пять дней. Вы должны быть готовы и обучены. — Простите. — Феликс ненавидел перебивать, но тут пришлось. Джисон поднял на него глаза и одарил вопросительным взглядом. — Но я окончил колледж по специальности. Я могу оказать любую помощь больному. Даже ассистировать при хирургической операции, если понадобиться. Я достаточно обучен. — В этом я не сомневаюсь, — улыбнулся Хан. — Иначе вы бы тут не сидели. Уверен, господин Бан не рекомендовал бы вас, не обладай вы достаточной компетенцией. Он особо подчеркнул, что вы лучший студент на курсе. — При этих словах щеки Феликса вспыхнули, и Джисон, заметив это, немного смягчился. Изначально он был против нанимать в штат человека без опыта, однако научить легче, чем переучивать — старая истина. — Но вы никогда не работали с людьми. К больному вас пустят не раньше, чем я сочту, что вам можно доверять его здоровье. Кроме того, в этом доме есть определенные порядки, и вы должны их соблюдать. И первое правило, раз уж вы ступили на порог и сидите здесь, желая получить работу, вам следует усвоить ради собственного блага: Я для вас бог и царь. Усердно служите, и я сделаю вашу жизнь в поместье Мэй раем. Но помните, что мне ничего не стоит низвергнуть вас в ад.***
