Зеркальный Лабиринт

***

      Поиски ответов не всегда приводят к разрешению внутреннего конфликта и так тесно связанному с этим облегчению. Иногда это лишь рождает еще больше вопросов. Каждый новый открывшийся факт, словно поворот в заросшем саду расходящихся троп, за которым бесконечное множество дорожек, вновь ведущих в неизвестность.       Открыв глаза в кабинете Чанбина, Феликс помнит собственное имя. Словно недостающий, но такой важный элемент пазла, оно четко ложится в картину туманного прошлого, утерянного в чертогах памяти. Но это совсем не приносит ему радости. Сердце бешено бьется в неясной тревоге, на висках пот, а руки ледяные.       — Дай-ка сюда, — сидевший до этого за столом Чанбин, внезапно оказывается рядом, опускается на колени перед вжавшимся в кресло парнем и накрывает его маленькие ладони своими. Большими и теплыми. Делясь огнем жизни с хладным мертвецом, вернувшимся с той стороны. — Слушай меня… Слушай только мой голос…       Феликс слушает, но не осознает. В темноте, окружающей его со всех сторон, он будто пытается что-то найти, забрать с собой, вернув в реальность хотя бы в виде памяти. Что-то, что было ему дорого… неясный образ… человека…       — Посмотри на меня, — твердый спокойный голос Чанбина, как звук гонга подхваченный эхом в горах, бьет по перепонкам тяжелыми ударами. — Смотри мне в глаза.       Его горячие ладони растирают дрожащие руки Феликса, массируя их, сжимая, осторожно поглаживая запястья, переплетая пальцы в почти интимном жесте слияния. Животворящий телесный жар расходится волнами, почти насильно заставляя очнуться ото сна, так похожего на смерть. Феликс впитывает, захлебываясь, потребляет столь необходимое ему тепло исходящее от Чанбина. Постепенно оттаивая, приходит в движение, ворочается в кресле, разгоняя кровь в затекших мышцах. Его пульс постепенно становится ровным. Чанбин прощупывает бьющуюся венку на запястье, улавливая, физически ощущая чужой сердечный ритм.       — Феликс, — тихо, почти одними губами произносит Чанбин спустя некоторое время. И даже этого робкого шепота хватает, чтобы взорвать ставший мерным пульс парня. Тот резко вздрагивает, отзываясь, окончательно приходя в себя.       — Я…вс… — Феликс судорожно сглатывает, сипло выдыхая слова. — Я вспомнил…       — Успокойся, — широкое улыбчивое лицо доктора Со совсем близко, и Феликс неожиданно страшно рад видеть его так четко после размытых картин в своей голове. — Ты только начал вспоминать. Память полностью вернется, хоть и не сразу.       — Моё имя…       — Ты называл его, — Чанбин кивает. — Ты назвал несколько имен. Я всё записал. Твоя речь похожа на бред — отрывочный, резкий. Но мы с тобой разберем запись и всё проанализируем.       — Запись? — Феликс обводит взглядом кабинет, словно не до конца понимая, где находится.       — Давай обсудим это чуть позже, — Чанбин выпрямляется, поднимаясь с колен, выпуская наконец руки Феликса из своих ладоней. — Сейчас я сделаю тебе чего-нибудь горячего и ты должен поесть. Лучше сладкое. Быстрые углеводы.       Усталость разливается по телу, словно Феликс физически трудился, хотя по факту не вставал с кресла. Мысли об этом занимают его, пока он молча наблюдает за Чанбином. Широкоплечий, кажущийся неповоротливым доктор Со на удивление легко двигается. Кружит по кабинету, выуживает чашки из шкафов, включает небольшой электрический чайник. Из ящиков рабочего стола появляется коробка сахарного печенья, и Чанбин рвет прозрачную упаковку, сминая ее в руке. Это мельтешение, рутинные действия, размеренный такт повседневности, отвлекают, рассеивают мрак. Феликс как будто оглох, погрузившись на глубину в холодную мутную воду, а теперь вдруг вынырнул, и все звуки окружающего мира возвращаются к нему немыслимой какофонией разрывающей мозг. Чтобы собрать осколки взорванного сознания, нужно что-то существенное, осязаемое. Якорь реальности, за который можно ухватиться.       — Вот, держи, — Чанбин сует ему в руки пузатую теплую чашку ароматного чая. Запах бергамота приятно щекочет нос. — Он сладкий. Тебе сейчас это нужно. И не стесняйся пожалуйста. Ешь печенье. — Вазочка наполненная сливочно-песочным придвигается к краю стола, чтобы было легче дотянуться. — Ничего другого у меня в кабинете к сожалению нет.       — Спасибо, — Феликс опускает глаза, стискивая в ладонях увесистую керамическую кружку с круглой ручкой.       В золотистой чайной глубине, растворяясь, оседают на дно сахарные кубики. Феликс не против чая, но в этот момент четко осознает, что всегда предпочитал кофе. Особенно раф с мятным сиропом… Воспоминания вспыхивают перед внутренним взором рандомными штрихами к незаконченной картине бытия.       Чанбин внимательно наблюдает за ним, вернувшись на свое место за столом. Проведенный им сеанс гипноза был одним из самых странных в его практике. Пациент плохо реагировал на конкретные вопросы, отрывочно выдавая информацию, казалось льющуюся потоком. Причина подобного отчасти ясна: вскрытие наглухо задраенных шлюзов подсознания никогда не бывает легкой прогулкой по заросшему парку грез. Зачастую это сродни прорубанию себе дороги сквозь дикие джунгли, и если у вас нет с собой мачете, вы не пройдете и нескольких метров, в иных же случаях вообще не сдвинетесь с места.       — Я должен был предупредить заранее, что веду видео и аудиозапись всех своих приемов и сеансов с больными, — отхлебнув горячего, произносит Чанбин. — В кабинете установлено несколько камер. Изображение с них выводится на мой компьютер.       — Отчего же не предупредили? — с первым глотком приторно-сладкой теплой жидкости, Феликс ощущает голод.       Сахар, всасываясь в кровь, обостряет рецепторы, запускает механизмы слюноотделения. Чанбин прав, нужно поесть. Рука сама тянется к услужливо придвинутой вазочке с печеньем.       — Не хотел спугнуть, — уткнувшись в свою чашку, Чанбин прячет улыбку при взгляде на то, как Феликс набивает рот печеньем, загребает короткими пальчиками сразу несколько штук и ест как голодный ребенок — неаккуратно, торопливо. — Боялся, что не сможешь мне доверять и не расслабишься под запись.       — Я и не доверяю, — пожимает плечами Феликс. — Но я хочу вспомнить. А ваши методы, похоже, работают. Так что…       — Феликс — твое настоящее имя? — Чанбин прерывает и намеренно отвлекает. Вопрос доверия между врачом и пациентом весьма скользкая тема. Ее лучше до поры до времени избегать, сохраняя хотя бы иллюзию близости. — А фамилия? Ли? Я постараюсь узнать что смогу по исправленным данным. Даже здесь в картотеке должны быть оригиналы твоих документов.       Опрокинув в себя остаток чая, Феликс как чайка глотает тающие во рту печеньки. Инсулиновая бомба взрывается в мозгу резким выбросом сахарного гормона в кровь. Так хорошо и так неправильно. Словно первая утренняя затяжка для курильщика или тремор рук в предвкушении дозы для наркомана.       — Ли Феликс, — невольно стукнув дном, он ставит пустую чашку на стол. Янтарные глаза вспыхивают, а на щеках разливается лихорадочный румянец. — Так меня зовут.       — Что ж, — улыбка не сходит с лица Чанбина. Этот небольшой, но уверенный успех в работе со сложным пациентом воодушевляет и дает надежду. — Во время сеанса ты назвал еще два имени, которые я четко расслышал и запомнил. Крис и Хан. Хотя второе, скорее всего, фамилия. Если ты готов, мы внимательно просмотрим видео и тщательно его разберем. Быть может, ты вспомнишь, кто эти люди.       Феликс согласно кивает. Внутри у него поднимается гормональная буря — смесь сладкого пламени в крови и неясной тревоги, мрачного осознания того, что эти пока незнакомые люди, тени прошлого — вовсе не ключ к спасению, а прямая дорога к погибели.       — У меня в голове… всё смутно… намешано… Я не уверен, — осторожно подбирая слова, произносит он.       — Это был лишь первый сеанс, — спокойный голос Чанбина идеально ложится на размеренную мелодию дождя за окном. Ливень начался под вечер и с наступлением темноты все больше усиливается. — Дважды в неделю, как договорились, мы будем продолжать до тех пор, пока всё не проясним.       Ясности в мыслях — это то, чего Феликс хотел бы больше всего. Он и сам не знает почему. Что-то важное осталось там, за омытыми дождем стеклами, в мокром осеннем парке. Но почему так страшно ноет сердце от одной лишь мысли об этом?

***

Поместье May Manor

Середина сентября

      Расписывая роскошь знаменитого поместья семьи Ли, Крис ни единым словом не солгал. В первую же неделю пребывания в этом оазисе до мелочей продуманного быта Феликс понял, как сильно ему повезло оказаться в таком месте. При том, что целиком и полностью оценить грандиозную задумку архитекторов и строителей, воплощенную за баснословные деньги в реальности, он на тот момент еще не смог. Как новичок на испытательном сроке, не успевший заслужить доверие вышестоящих, он имел право заходить лишь на самый первый уровень доступа — задний двор, корпуса для прислуги и хозяйственное крыло особняка, где успел побывать в тот день, когда приехал.       Размеренная жизнь обслуживающего персонала поместья четко разделялась на зоны доступа и сферы влияния. И вершиной пирамиды являлся главный управляющий Хан Джисон, поистине царь и бог всех работников этого райского уголка. Феликс очень быстро усвоил, что Хан — связующее звено между наемной чернью и хозяевами жизни, теми, кому принадлежало всё вокруг. Молодой, но уже весьма опытный и ловкий мажордом не просто был вхож в личные покои членов семьи Ли, а непосредственно отвечал за персонал приставленный к младшему господину и, по слухам, знал самого Минхо с детства.       — Доброе утро, — Хан окинул придирчивым взглядом слегка запыхавшегося Феликса. Тот кланялся ниже положенного и улыбался так искренне и открыто, что хотелось вмазать ему по прелестному детскому личику. — Форма тебе впору и вполне к лицу.       Джисон поскромничал. Юный медбрат в темно-синем костюме свободного кроя с широкими брюками и глухой косовороткой по фигуре выглядел как будто собирался прямо сейчас на съемочную площадку стильной дорамы об элитной клинике для вип-персон. Бан Чан известный в узких кругах любитель красивых мальчиков, эстет хренов, просто не мог дать рекомендации какой-нибудь невзрачной моли. Но, зная о том, что Феликс в некотором смысле член семьи своего поручителя, Хан всё же ожидал определенной предвзятости. Однако Крис нисколько не преувеличил достоинства и навыки своего хубэ. Феликс с первых дней показал себя внимательным, послушным и смекалистым. Схватывал на лету и впитывал как губка. Не тупил, не раздражал, был потрясающе уместен, но при этом скромен и тих. И плюс ко всему привлекателен.       Хан задумчиво жевал губу, осматривая аккуратно убранные в хвост на затылке волосы парня. Зачесанные ровно, волосок к волоску. Джисон сперва хотел обрить это сладкое блондинистое чудо, дабы не тряс везде своими локонами как гребаный принц Чарминг. Но, видя, как тщательно Феликс печется о том, чтобы на темной ткани формы не оказался ни один слишком заметный светлый волос, отбросил эту идею.       — У нас ровно час свободного времени до завтрака, — скользя взглядом по гибкой фигуре юноши, произнес Джисон. — Думаю, мы успеем посетить восточное крыло.       — Восточное крыло? — эхом повторил Феликс.       На его лице мгновенно проступили все чувства. Страх, замешательство, радость. Джисон с первых минут знакомства понял, каков из себя этот нежный цветок невинности. Открытая книга, чистый лист, нетронутый снежный покров зимним утром в самый тихий час перед рассветом. Никто еще не ступал, не нарушил идеальную гармонию небесных сфер, оплакавших осколками ледяных слез прошедшую ночь. Всё, о чем Феликс думал, легко читалось по выражению лица и блеску глаз.       — Следуй за мной, — резко развернувшись, Хан широким шагом направился вглубь дома.       Феликс последовал за ним, держась на почтительном расстоянии позади по правую руку. Он заметил, что управляющий имеет привычку говорить на ходу, бросая короткие емкие фразы через плечо. И поворачиваясь при этом вправо. Так ему видимо было удобнее, и Феликс молча подстроился, чтобы не пропустить ни единого слова.       — Как тебе известно, господин Ли-старший занимает апартаменты на третьем этаже восточного крыла, — монотонно чеканил каждое слово Джисон.       На слух его грамотная, хорошо поставленная речь воспринималась прекрасно. Никаких проглоченных окончаний или дурацкой шепелявости согласных. Отличная дикция. Если не знаешь наверняка, ни в жизнь не догадаешься, что этот навык полностью наработанный. Годами упорного труда. В детстве и юности Хан почти не разговаривал и в принципе мало общался с людьми. Он заикался, не мог внятно произнести и пары слов. Теперь же руководил огромным штатом персонала богатого поместья и каждое его слово имело вес.       — Не думал, что окажусь там так скоро…       Феликс сказал это вслух и тут же осекся. Он задумался, на миг потеряв бдительность, и его мысли невольно вырвались, облеченные в тихие задумчивые слова.       Хан лишь усмехнулся. Он заметил, как Феликс встрепенулся растерянно и радостно, когда услышал о восточном крыле. Этот мальчик не умеет скрывать своих чувств, и ему это выйдет боком. Уж кто-кто, а Хан это точно знал.       — Тебе предстоит там работать, — безразлично бросил Джисон. — Не буду распыляться на пустые похвалы, но ты и сам уже понял, что означает доступ в хозяйские апартаменты.       Они свернули к широкой мраморной лестнице в конце коридора. Сегодня четвертый день, как Феликс в этом доме и первый, когда он заходил так далеко. Да, он уже прекрасно понимал, что значит эта милая совместная прогулка по коридорам особняка, в котором он пока что видел только помещения для прислуги, ведь дальше его не пускали. Джисон подробно проинструктировал его по поводу правил поведения в доме и обязанностей, на которые Феликс подписался сам. Все дни, что Феликс здесь, он только слушал и кивал, беспрекословно подчиняясь и запоминая все, что ему говорят. Джисон оказался остер на язык, но при этом крайне вежлив в обращении. Как профессионала его волновало лишь то, сможет Феликс встроиться в их отлаженную систему и стать винтиком механизма не дающего сбоев или же нет. Феликс был пунктуален и исполнителен. Это однозначно импонировало дотошному мажордому. Но главное, на что купился Хан, что собственно было так же очевидно и Крису, когда тот только планировал пропихнуть своего покорного, удобного младшего в этот дом, это абсолютно беспросветная невинность, граничащая с идиотизмом. Строго говоря, Феликс не был глуп умом, особенно что касалось хозяйственной части и собственной профессии. Хан сполна смог оценить педантичность, исполнительность и отсутствие брезгливости, как основные качества столь необходимые для хорошего медработника. Но что касается эмоциональных реакций, чувственного диапазона, тут Феликс был явный и абсолютный профан. Всему верил, не умел и даже не пытался лгать, велся на все возможные манипуляции, словно собака срывался с места за воображаемой палкой, стоило лишь слегка замахнуться. Джисон понимал, что это значит. Парень втянется. Этот дом поглотит его без остатка, высосет жадным поцелуем дементора всю его вкусную, чистую душу, оставив после лишь зияющую пропасть пустоты в истерзанном сердце. Когда-то далекой весной почти десять лет назад Хан и сам был таким — глупцом, слепым от собственных чувств. Жил при особняке в корпусах прислуги. Помогал отцу. С раннего утра до поздней ночи работал, выполняя всё, что прикажут, и даже не думая о том, чтобы уехать, податься в город, повидать жизнь. В здешних лесах так тихо и холодно даже в самый жаркий майский полдень. И самые пылкие сердца остывают здесь…       Бежим к ручью… Не стой столбом… Догоняй…       Хан на мгновение замер у подножья лестницы и бросил долгий тяжелый взгляд на стоящего чуть позади парня. Феликс втягивал носом воздух, его ноздри трепетали, на висках выступили мелкие бисеринки пота, кожа влажно блестела, маняще гладкая, смуглая, усыпанная розоватыми веснушками. А в глазах переливался жидким смолистым янтарем чистейший огонь. Этому ребенку можно верить. Джисон явственно прочел это в распахнутых на мир глазах. Он не сделает ничего плохого. Никому. Никогда… Управляющий поместьем Мэй был очень умён. Читал людей как открытые книги, что пролистав пару раз, пихаешь на полку и забываешь, ибо банальщина. Но иногда, даже зная все ходы наперед, и самый опытный игрок может разориться по воле легкомысленной фортуны, решившей всё поставить на зеро.       — Первое правило этого дома, — в полной тишине произнес Джисон. — Знать свое место…       — … и быть незаметным, — почти одними губами прошептал Феликс.       — Молодец, — впервые за последние несколько дней выдал, словно кость собаке, прямую похвалу Джисон. — Чтобы попасть в восточное крыло, нужно пересечь центральный корпус. Второй и третий этаж там занимает младший господин Ли. — Хан ступил на лестницу и они с Феликсом медленно двинулись наверх. — Его нельзя беспокоить, ему нежелательно попадаться на глаза. Минхо не любит суетливых и любопытных. У него свой штат прислуги, за который я лично отвечаю головой. Поэтому слушай внимательно и запоминай. После будешь задавать вопросы.       Феликс коротко кивнул, не прерывая Хана, стараясь дословно запомнить сказанное.       — Весь медперсонал, как не имеющие отношения к личному штату младшего господина, попадают в восточное крыло через специальные переходы для прислуги. Они не должны болтаться по дому, где вздумается. Особенно в хозяйских покоях. Им там делать нечего. — Лестница круто уводила вверх. Пока Джисон говорил, Феликс понемногу любопытствовал, глазел по сторонам. Судя по тому, что они свернули на второй такой же широкий мраморный пролет как и внизу, их путь лежал на третий этаж. — Ради приватности хозяев и их личного комфорта мы стараемся без надобности не пересекаться и не маячить на горизонте, когда они изволят делать всё, что пожелают. Они у себя дома и ведут себя соответственно, если ты понимаешь, о чем я.       Джисон слегка склонил голову и поймал взгляд Феликса, делая многозначительную паузу, давая возможность переварить услышанное. Феликс не совсем понимал, что конкретно имел ввиду управляющий. Сам он дома расслаблялся в мягкой пижамке и теплых носочках зимой и в трусах летом, являя тем самым тот максимум свободы, что мог себе позволить вдали от чужих глаз. Что делают очень богатые, избалованные деньгами и властью люди, с детства выросшие в условиях полной вседозволенности, Феликс конечно же не знал и знать не мог. Мир, в который он попал с легкой руки своего дорогого сонбэ, был неизведан и дик, как прекрасный буйный сад за этими стенами.       Однако же только дурак бы не понял и не уловил то, как четко Джисон выделял, акцентировал вот это броское Мы и Они. Словно проводил черту, за которую зайти невозможно.       — Здесь у нас есть еще одно негласное правило, — Джисон улыбнулся, но глаза его были пусты и холодны́. — Что бы ты ни увидел в этом доме, постарайся сделать так, чтобы не увидели тебя… Не вкушай плодов познания, да не возымеешь стыда.       Лишь спустя достаточно долгое время Феликс понял, насколько прав был Хан в тот момент, сплетая на первый взгляд причудливые, странные слова в иносказательную вязь столь очевидного смысла: Смотри, но будь безучастным, чем-то вроде мебели. Это всё, что ты можешь. Это то, кем ты являешься…       Лестница вывела их к просторному павильону третьего этажа — широкому залу без окон, темному и гулкому, словно пещера. Под каменными сводами, казалось, гулял ветер, но это были всего лишь воздушные потоки из трех громадных коридоров, ведущих из зала в разные стороны. Восток, север, юг.       — Особняк поместья Мэй — роскошный образец неогеоргианского стиля, — Джисон шагнул в зал, будто срываясь в пропасть. Легко, как в танце. Мгновенно создавая чеканный звучный ритм эха каждым своим шагом. Мрамор пола был выложен здесь черно-белыми квадратами в шахматном порядке, и Хан непринужденно ступал лишь по черным. — Когда ты ехал сюда, что первое бросилось тебе в глаза при взгляде на дом?       — Окна, — Феликс старался говорить как можно тише, чтобы сдержать, смягчить свой грудной и, как ему казалось, грубый бас. Он двинулся следом за Ханом в глубь зала.       — Всё верно, — мечтательно выдохнул Джисон. От того как легка и игрива стала его речь, создавалось впечатление, что он вот-вот рассмеется. — Георгианский стиль — английская классика, он создавался в ту эпоху, когда важно было поддерживать определенный уровень естественного освещения в домах, поскольку с искусственным были проблемы. Этот дом полон света, которым его заливает солнце с восхода и до заката. — Джисон остановился в центре пустого зала. Его уже ставший привычным взгляд из-за плеча блеснул в полумраке. Они остановились напротив практически черных, неосвещенных провалов в коридоры. — Только светит оно не для всех, как ты можешь заметить.       Феликс заметил. Почти сразу как приехал. Корпус для прислуги, куда его поселили, был стандартным, хоть и куда более шикарным общежитием нежели студенческое. Чисто, светло, уютно и непривычно много места…       А вот в самом доме, где бы Феликс не находился, отчего-то постоянно царил сумрак. В бесконечных коридорах хозяйственного крыла словно нигде не было окон. По крайней мере Феликс даже днем, входя в дом, как в гудроновое вязкое болото, погружался в темноту.       — Так было спроектировано изначально, — Джисон повел плечами, слегка размял шею. — Дом пронизан лабиринтом коридоров для прислуги. Чтобы мы могли, не тревожа хозяев, передвигаться незаметно и выполнять свою работу. Я знаю особняк как свои пять пальцев. Я здесь вырос. Мой отец был главным управляющим при безвременно почившей хозяйке этого дома госпоже Мэй Ли, я занял это место при ее сыне. Всем, кто поступает на работу, выдается план служебных переходов. Тебе выдадут твой собственный сегодня вечером. Хоть он, по большей части, тебе не сильно понадобится. Поскольку ты, как и прочий медперсонал, будешь ходить в восточное крыло одной дорогой. Но всё же крайне рекомендую его подробно изучить. Всякое может случиться. Лучше, если ты будешь знать, как незаметно пройти туда, куда нужно… Или же куда скажут.       — Хорошо, — произнес Феликс, ощущая, что должен хоть что-то ответить, а не просто молча кивать.       Особняк-лабиринт, для которого нужен план передвижения? Феликс видел дом со стороны. Он действительно огромен, в нем можно заблудиться в бесконечных залах. Однако внутри не такой как снаружи, здесь всё не то, чем кажется. Сияющий на солнце, выбеленный каменный дворец, изнутри изъеден петляющей лентой ходов, темных и гулких, словно шахты.       — Запоминай, — Джисон направился к восточному коридору. — Тут всё легко. Идти долго, но зато не сворачивая. Этот проход выведет тебя прямиком в апартаменты старика. Или как мы их тут называем: больничное крыло.       Феликс уловил всё: и слегка ироничный тон, и пренебрежительное старик в отношении отца их непосредственного хозяина. До этого момента управляющий не позволял себе подобных слов да еще и в адрес тех, на кого они все здесь работали. Вроде бы ничего криминального, но уж слишком не вязалось с тем рьяным подобострастием, с которым Хан говорил о младшем господине… Феликс заметил и то, что в своей речи Джисон называет господина просто Минхо. А Крис говорил не звать его по имени и не обращаться фамильярно ибо моветон.       Кусочки пазла собирались в голове готовые сложиться в полную картину. Феликс впитывал и по совету Джисона запоминал. Складывал мелочи, зацепки, наблюдения. Всё в этом огромном, торжественном словно собор, доме притягивало его, заставляя испытывать трепет.       Быть может, это всего лишь тремор от каменного холода стен, но Феликс чувствовал, как всё внутри дрожит, пока шел следом за Ханом.       Восточный коридор, как его назвал Джисон, представлял из себя длинную широкую галерею, слабо освещенную цепью громоздких бронзовых светильников на стенах. Каждый шаг здесь был четко слышен. Гулкое, словно в горах, эхо подхватывало любой звонкий звук и мгновенно разносило.       — Мы сейчас под самой крышей, — произнес Джисон. — Восточный коридор имеет открытый пролет. Вон там, — он вытянул руку, указывая на свет далеко впереди. — Надеюсь, ты не боишься высоты?       — Высоты? — Феликс только сейчас заметил, что пока они шли, вокруг становилось всё светлее.       — Если боишься, тебе будет не очень комфортно ходить тут каждый день…       Джисон умолк, но это в принципе было неважно. Феликс не услышал бы ничего больше. В висках застучала кровь от головокружительного ощущения. Близости яркого солнечного жара бесстыдно нарастающего, разгоняющего тьму. Играючи вышвыривая нескончаемую ночь, солнечные лучи резали пространство, жгли роговицу, ослепляя белоснежной болью на несколько долгих мгновений.       Тьма сменилась светом. Они вышли на открытый каменный балкон, расположенный в самом центре фасада, прямо над парадным входом особняка. Тут за мраморной колоннадой пряталась широкая витая лестница ведущая на крышу.       — Это выход на вертолетную площадку, — кивнул Джисон. Теплый солнечный ветер трепал его слегка вьющиеся волосы, на свету отливающие карамельно-каштановым оттенком.       Феликс кивнул, стараясь не отвлекаться на окружающую их красоту, хоть это и было практически невозможно. Открывшийся в одночасье вид завораживал. При проектировании зданий такого масштаба всегда учитывают вид из окон. Всё должно так или иначе радовать глаз заказчика.       Далеко внизу утопала в зелени подъездная дорога. Аллея раскидистых кленов укрывала ее от дождя, палящего солнца и от чужих назойливых глаз. Прямо перед домом она делала круг, огибая шумный искрящийся фонтан. От него далеко вперед убегала широкая лента партера регулярного парка. Зеленые газоны чередовались с небольшими водоемами, через которые были переброшены почти невесомые, кокетливо изогнутые каменные мостики. Парковые дорожки белели в траве мраморной крошкой. Всё это игривое великолепие барочной классики заканчивалось тенистым садом, терялось в шуме листвы, звенящем журчании ручьев и оглушительном птичьем гомоне, слышном даже отсюда. В воздухе пахло морем, а вдалеке на возвышении за садом были отчетливо видны тяговые тросы фуникулера. Если бы Феликс мог, он бы задержался тут, на открытом воздухе. Насладился видом, надышался бы до одури, подставляя лицо ласковому солнцу. Но времени не было. Джисон шел, не сбавляя шаг, и очень скоро, преодолев балкон, они вновь нырнули в черноту восточного коридора, чтобы в следующий раз выйти уже непосредственно в апартаменты старшего господина семьи Ли.

***

      В колледже у Феликса не было друзей. Только приятели, знакомые — однокурсники, соседи по общежитию. Он не чурался общества и не был белой вороной. Учеба занимала всё его время, особо некогда было налаживать личные связи, да и стремления как такового Феликс не имел. Он никогда не позиционировал себя как одиночку, но являлся таковым. Так уж сложилось.       На своей первой настоящей работе Феликс хотел бы влиться в коллектив, но не знал как. В первые дни с ним плотно общался лишь Хан. Чуть позже Феликс узнал, что работа с персоналом — это прямая обязанность главного управляющего. Джисон по долгу службы знал всех и со всеми был на короткой ноге. Однако внешняя простота мало кого могла обмануть. Джисона боялись, но и обсуждали за спиной…       — Ты окончил колледж медицины?       На просторной общей кухне второго этажа корпуса прислуги ближе к вечеру можно было немного поболтать с такими же наемными работниками.       — Да, — Феликс слегка поклонился, поскольку привык проявлять уважение к старшим.       Парень на две головы выше него, здоровый как бык, но с доброй слегка слащавой физиономией, старше на пять лет и, как Феликс уже успел узнать, учился заграницей. Сон Минги также нанятый в качестве медбрата стоял, привалившись бедром к столешнице, и не спеша потягивал ароматный чай из фарфоровой кружки.       — Тебе сколько? Двадцать? — Минги окинул худенького невысокого Феликса насмешливым взглядом.       Слишком сильно тот выделялся на фоне взрослых и вполне состоявшихся в профессии людей, среди которых были не только младший и средний медперсонал, но и высококвалифицированные специалисты — неврологи, нейрохирурги, диагносты всех мастей: функциональный, лабораторный, ультразвуковой.       — Двадцать два будет через три дня, — Феликс немного стеснялся своего возраста среди старших и куда более опытных.       — Хан нанял тебя без опыта? — коренастый мужчина средних лет сидел за широким дубовым столом, наворачивая свежайшую буженину с хлебом. Кормили тут отменно, и кое-кто вполне мог раздобреть на казенных харчах.       — Джисон нанимает тех, кого считает нужным, — осклабился Минги. Не то чтобы он рвался защищать Феликса, он его толком и не знал. Просто не смог смолчать.       — В субботу Ли-старший возвращается домой, — с другого конца стола подала голос милейшая дама с акульей улыбкой, известный невропатолог, Феликс мог поклясться, что где-то уже видел ее красивое лицо.       — Возвращается, — хмыкнул коренастый. — Сильно сказано. Скорей уж его транспортируют.       — Мда, всё же здоровье не купишь. Можете себе представить, как тяжело быть богатым и больным?       — Да уж куда легче чем больным и бедным…       — Кстати, кто-нибудь из вас общался с хозяином лично? В моем контракте нанимателем прописан Ли Минхо. Но я, если честно, в глаза его не видел…       …Феликс слушал чужие разговоры, не торопясь уходить. Слиться под шумок ему казалось невежливым. Поэтому он беззастенчиво грел уши, пока люди вокруг судачили.       — И не увидишь, — хохотнул Минги. — Джисон велел на него не смотреть.       — Ага, и не разговаривать с ним.       Помещение наполнялось смехом и досужей болтовней.       — Управляющий немного странноват. С придыханием говорит о хозяине.       — Любит свою работу, не иначе.       — Любить свою работу не зазорно. Тем более здесь так отлично платят. Боюсь представить, какие суммы имеет Хан лично, что так стелется перед хозяином.       — А по мне так любовь к деньгам тут не на первом месте. Скорее уж что-то более… кхм… физиологическое.       — Не будь ханжой. Любить другого мужика тоже не зазорно. Особенно, если он так безумно богат.       — Никакой любви между двумя мужчинами быть не может. Только похоть. Чистая физиология.       — Ну вам как женщине конечно же виднее.       — Не нужно ёрничать. Я в первую очередь врач. Прекрасно понимаю, что у вас свой собственный клитор в заднем проходе. Не особо удобное расположение, но уж как есть. Дай собаке Павлова кнопку от центра удовольствия, и она будет жать на нее без остановки.       Юмор у медиков своеобразный, но Феликс к такому привык. Он долго стоял, слушая грубости и смех своих новых коллег. На него больше не обращали внимания. По крайней мере так ему казалось.

***

      Спустя неделю после приезда в поместье Феликс понемногу начинал привыкать к новому месту со своими порядками, в которых еще только предстояло разобраться. В отдельной комнате, предоставленной ему для проживания, было так много места и такие высокие потолки, что в первые дни он слегка терялся. Окна-слайдеры высотой в человеческий рост с подъемным механизмом открывались легко и выходили прямиком в сад. В комнате Феликса их было два, в других же, более роскошных, могло быть и по четыре-пять окон, что собственно уже само по себе говорило о том, что это даже не общежитие, а апартаменты. К комнате примыкал такой же просторный санузел. Совместный, но тем не менее богато отделанный португальской бело-голубой плиткой. Мебель и сантехника была по меркам Феликса дорогая. Явно выше среднего ценового сегмента. Корпуса для прислуги и персонала, как и всё в этом месте, построены на совесть, обустроены с комфортом и продуманы до мелочей. Крис и тут оказался прав: в поместье можно прожить всю жизнь без какой-либо надобности или желания уехать.       Середина сентября выдалась в том году на удивление теплой. Феликс поднимал окна утром и собирался на работу под дивное пение птиц в шумных кронах стоящих почти вплотную к зданию деревьев. Аромат свежесваренного кофе щекотал ноздри, сигнализируя, что на кухне в конце коридора подают завтрак.       В дверь коротко стукнули.       — Открыто, — Феликс не привык запираться. Ему нечего было бояться или скрывать. Первое время в этих стенах он почти не напрягался и не думал о плохом.       Дверь слегка приоткрылась и в проеме показалась взъерошенная макушка Минги. Просунув голову, он воровато озирался, словно боялся увидеть в комнате что-то неподобающее.       — Хозяева приехали, смотреть пойдешь? — Минги шипел как котик, которому наступили на хвост.       Любопытство не порок , однако Феликс знал инструкцию. Джисон велел всему медперсоналу подняться в восточное крыло после одиннадцати. Там их представят непосредственно пациенту — господину Ли Дохену отцу Минхо.       — Смотреть? — Феликс бросил взгляд на часы. Половина десятого. Времени вагон, но…       — Ой да не ссы ты, идём, — поманил его Минги. — Все уже ушли. Тебе разве не интересно?       Феликс почувствовал как кончики ушей горят от странного чувства. Смесь страха и азарта. Нарушать правила в первые дни на рабочем месте? Сам не зная почему, он кивнул и как телок на веревочке последовал за Минги. Вышел из комнаты, ускоряя шаг, быстро пошел по длинным коридорам к выходу в прохладный утренний сад.       На улице обнаружилось, что двор практически пуст. Обычно тут толпа народу. Все снуют туда-сюда по своим делам. Двери западного крыла почти всегда открыты. Тут хозяйственная часть и в теплое время года нет смысла закрывать их, поскольку люди постоянно выходят и заходят. Однако же тем утром было на удивление тихо. По лестнице вниз сбегали две молоденькие горничные, их форменные белые передники мелькнули за деревьями и скрылись из виду.       — Не отставай, — Минги привлек внимание, махая руками. Он остановился у самой кромки леса на неприметной тропинке уходящей в чащу. — Давай резче. Ну!       Сердце внезапно забилось. Поддавшись чужому азарту Феликс рванул по тропинке, нырнул под зеленые своды вековых деревьев и пропал… прыгнул в кроличью нору, очутившись в зазеркалье.       Минги уже бежал далеко впереди, его высокая массивная фигура виднелась за деревьями. Феликс понесся следом, дурея от сладкого затхлого запаха леса. Мокрой древесины, еловых веток, смолы. Трава под ногами была влажная от росы, солнце бликовало в листве, игриво вспыхивая то там, то тут, норовя чмокнуть в щечку, в носик. До этого Феликс не заходил настолько далеко в здешний дикий сад так похожий на сказочный лес. Он не знал, как тут холодно, как быстро промозглое ледяное дыхание чащи проникает в легкие, пронимая до костей. Но ему это странным образом понравилось. Как восхитительно замирало всё внутри от звенящей чистоты холодного воздуха. Как распирало легкие от кислорода, выжигавшего нутро. Горячо-холодно. Лед и огонь…       Сад внезапно кончился. Оборвался у края западной стены на углу фасада. Дальше простирался, насколько хватало глаз, парковый партер перед парадным входом особняка. В тени деревьев, выглядывая из-за угла, словно птички на ветке сгруппировались люди. Никто не выходил на свет. Все тихо наблюдали за тем, как на открытой площадке у главного крыльца вальяжно разворачивались несколько больших черных машин.       Феликс остановился, задыхаясь от быстрого бега. Он не рискнул подойти совсем близко к стене, и потому его обзор был ограничен. Однако он вполне мог разглядеть, как по другой дороге уезжает на задний двор еще одна колонна автомобилей.       — Столько машин ради двух человек?       Шепчущие голоса терялись в нескончаемом шуме листвы.       — Там на одного господина толпы челяди. Принеси-подай. Их приходится возить с собой. Ну и охрана само собой. Без нее никуда. Сами-то они и пальцем не пошевелят лишний раз.       Феликс не вслушивался в слова, но те сами собой проникали в мозг, оседали в черепной коробке тошнотворным шипением. Он не знал марки блестящих автомобилей с распашной системой открывания дверей. Их залитые солнцем корпуса сияли бездонной чернотой, а окна были наглухо затонированы, создавая в салоне приятный полумрак.       — Роллс-Ройс Фантом… — услужливо подсказали в толпе. — Одна такая стоит состояние. А тут целый автопарк.       — Красиво жить не запретишь…       На парадной лестнице Феликс заметил Джисона. Тот стоял одетый в форменный фрак, застегнутый наглухо белоснежным ошейником нижней рубашки. У входа выстроились такие же нарядные, застывшие в подобострастном безмолвии, как статуи, идеальные по росту и пропорциям, почти как братья-близнецы, дворецкие центрального корпуса. Машины остановились у крыльца, но никто не сдвинулся с места. Все просто ждали, соблюдая один и тот же ритуал. Из самого ближнего к крыльцу автомобиля никто не выходил. Зато из двух других почти сразу же повыскакивали люди. Здоровые лбы в костюмах, бритыми затылками и размахом плеч сразу обозначившие себя.       — Охрана, — зашелестело отовсюду. — А этот у них главный…       Феликс сразу понял, кого признали безоговорочно с первого взгляда. Он и сам обратил внимание на невысокого молодого мужчину среди перекачанных мордоворотов. Тот раздавал указания. По мановению его бледной руки цепные псы срывались с места и выполняли команды по щелчку.       — Ким Сынмин — начальник охраны. Личный телохранитель младшего господина.       — Мелкий какой-то. Да и молод совсем, — кошачье фырканье скептика Минги такое узнаваемое. Он жался к горничным, нависая над ними как коршун. Девицы поглядывали на него, смущенно улыбаясь.       — Господин Ким страшный человек, — хихикнула одна из них. — Не заговаривайте с ним без надобности. Тут это всем известно.       — Что же в нем такого страшного? — Минги поигрывал бровями, веселя девушек.       — Лучше вам этого не знать, — горничные рассмеялись, но явная фальшь в их заливистом смехе наводила на мысли, что это вовсе не шутки.       Феликс наблюдал, как скромного с виду господина Кима слушаются взрослые мужчины комплекцией вдвое больше него. Они все были вооружены. Очертания плечевой кобуры угадывались под плотно сидящими по фигуре пиджаками. Ким небрежно махнул рукой, и двое охранников кинулись к дверям автомобиля, чтобы услужливо открыть их для того, кому всё здесь принадлежало…       Двери Роллс-Ройса распахнулись подобно крыльям кровавого орла, обнажая мягкое кожаное нутро салона, где внутри просторного полумрака находился лишь один человек. Медленно, словно нехотя, он вышел из машины, кошачьей грацией и плавностью движений выдавая свою принадлежность к той пресыщенной части общества, что обычно называют элитой. Все они чем-то неуловимо похожи на огромных диких кошек, королей саванны. Их холеные тела полны неторопливой силы. А в глазах каменный блеск безразличия. Они вызывают восхищение даже тогда, когда внаглую жрут свою жертву, капая кровью с клыков, не скрывая свою суть. И видя перемазанные кровавые морды этих зверей, никто не спешит клеймить их убийцами, но умиляются тому, как они грациозны даже в такой момент.       Молодой господин, нынешний глава семьи Ли, неестественно белокожий, как принято в высшем обществе, выделялся среди прочих идеальной сдержанностью черт лица, словно созданных природой по самым жестким канонам красоты. Даже в очень привлекательных лицах практически всегда есть что-то неправильное, прекрасный изъян, иначе названный изюминкой. Открытое чистое лицо Минхо не имело такового и оттого казалось кукольным, ненастоящим. Впервые увидев его, пусть и издалека, Феликс не мог отделаться от желания разглядывать, буквально пялиться в открытую на этого магнетически красивого человека.       Выйдя из машины, Минхо не удостоил взглядом никого из присутствующих, кроме своего начальника охраны. Размяв шею, он едва заметно кивнул Сынмину, и тот мгновенно оказался рядом. Шагнул к Минхо, на ходу доставая бликующий на солнце платиновый портсигар, из которого тут же извлек сигарету и протянул хозяину.       Младший господин Ли даже двигался иначе, чем окружающие его люди. И это сильно бросалось в глаза. Все были напряжены, готовые сорваться в услужливом сиюминутном рвении, пытались угодить, ловя малейшее движение бровей или взгляд. Минхо же как ленивый сытый хищник лишний раз не утруждал себя ничем. Не суетился, был расслаблен, безразличен ко всему. Его тонкие пальцы взяли из рук Кима сигарету и поднесли к губам. Сынмин ловко выудил из кармана зажигалку, высек голубоватый огонек газового пламени и поднес его так, что оставалось лишь затянуться. Минхо закурил с почти физически ощутимым сладострастием — втягивая щеки, на миг прикрыв глаза.       Со слов Криса Феликс знал, что Минхо двадцать семь, и он самый богатый человек в Корее до тридцати лет. Среднего роста, он был атлетически сложён, но при этом худощавый. Откинув голову, Минхо выдыхал табачный дым, и жилы на его шее напрягались в мышечные тяжи из-за отсутствия жировой прослойки под кожей.       На ярком солнце его черные волосы отливали синевой. Этот оттенок называют цветом воронова крыла. Чуть позже, когда Феликсу представится возможность столкнуться с Минхо лицом к лицу, он увидит, что и глаза молодого господина такие же бездонно черные, не имеющие границы между зрачком и радужкой. А в тот момент, наблюдая его издалека, Феликс ощущал невольное замешательство. Как будто зрение подводит его или же сама реальность искажается внезапным багом матрицы. Минхо казался черно-белым, лишенным цвета среди цветного мира. Одетый во всё черное, что только оттеняло алебастровую бледность его кожи, он резко выделялся шахматным монохромом на фоне буйной зелени листвы и яркой лазури неба.       Феликс быстро посмотрел на Хана. Тот неподвижно стоял, как и все прочие выжидательно глядя на Минхо, ловя взгляд хозяина, словно верная псина. Но молодому господину, казалось, абсолютно не было дела до восторженно-притихшей челяди вокруг. Он медленно поднимался по лестнице в дом, на ходу затягиваясь, стряхивая пепел на тщательно отполированный мрамор. Поравнявшись с Джисоном, Минхо замедлил шаг и вместо приветствия выдохнул терпкий дым ему в лицо. Ни один мускул на лице управляющего не дрогнул. Хан лишь вежливо поклонился и заговорил. Его губы шевелились, слов было не разобрать, слишком далеко, но и без того ясно, что это приветственная речь, наверняка заготовленная заранее. Джисон к таким вещам относился со всей строгостью, знал этикет и никогда не позволил бы себе дать слабину при всех. Ответом на слепую, почти ритуальную преданность мажордома было брезгливое безразличие его прекрасного хозяина. Минхо, не дослушав, прошел мимо. Перед самым входом он остановился, сделал последнюю затяжку, после чего просто выбросил наполовину выкуренную сигарету, не утруждаясь тем, чтобы затушить ее.       Этот небрежный жест пальцами похожий на щелчок, когда окурок резко отлетает в сторону, отчего-то запомнился Феликсу. Врезался в память той легкостью, с которой Минхо отбросил от себя ставшую ненужной вещь, и тем раболепным рвением, с которым стоявшие до этого неподвижно слуги кинулись подбирать ее…

***

      Отец Минхо, старина Ли Дохён, как и предупреждал Крис, был капризным, привыкшим к тому, чтобы перед ним ползали и угождали. Как пациент он являлся проблемой, и это стало очевидно сразу всем, кто нанялся ему в помощь.       Феликс не видел, как старика вытаскивали из машины и доставляли на второй этаж восточного крыла, это происходило на заднем дворе. Вторая колонна автомобилей, замеченная им, когда он вместе с другими работниками подглядывал за Минхо, как раз таки и везла Ли-старшего к другому входу. Сам факт того, что сын не сопровождал больного отца и в принципе ехал от него отдельно о многом говорил, но Феликс в силу возраста не сильно разбирался в нюансах человеческих отношений. Для него любовь между детьми и родителями была базовой эмоцией, встроенной по умолчанию. Позднее он узнал, что иногда вместо созидательного искреннего чувства между близкими родственниками существуют нерушимые и крепкие, но поистине извращенные, разрушительные узы крови, которые невозможно разорвать. Они опутывают, душат и не приносят ничего, кроме боли от ледяных ожогов безразличия.       Джисон, как и говорил, представил персонал господину Ли Дохёну после одиннадцати в просторной светлой гостиной восточного крыла.       Сидящий в гериатрическом передвижном кресле человек имел мало сходства с собственным сыном. Его широкое пролетарское лицо не обладало аристократизмом черт или плавностью линий. Близко посаженные черные глаза, орлиный нос, безгубая прямая линия рта. Сухие длинные пальцы вцепились в подлокотники кресла и кожа на побелевших от напряжения костяшках напоминала тонкий, истлевший от времени пергамент. То, что этот мужчина глубоко болен и страдает, казалось очевидным. Увидев Ли Дохёна в первый раз, Феликс не испытал страха. Только жалость к обычному старому больному человеку…       Осенние дни становились всё короче и холоднее. На день рождения Феликс получил коробку печенья и греющий душу телефонный звонок от своего сонбэ.       — С днем рождения, малыш, — мягкий голос из динамика щекотал двусмысленным низким шепотом ушко.       Феликс сидел на постели поздним вечером в своей комнате и разговаривал с Крисом. Тот позвонил сам как заботливый участливый старший.       — Спасибо… Печенье, что вы прислали, такое вкусное. Я обязательно съем всю коробку.       Феликс тискал уголок одеяла, сминая его короткими пальчиками.       — Как тебе работается? Надеюсь, ты не ругаешь меня за то, что отправил тебя в эту глушь? — Крис смеялся глубоким чувственным смехом и явно напрашивался на благодарности. Глушь, в которую он отправил парня, во многом была пределом мечтаний для вчерашнего студента без опыта работы.       — Нет! Нет! — резко выдохнул Феликс. — Наоборот! Я безмерно благодарен. Сонбэ, вы так добры ко мне. Я не знаю, как… — Феликс осекся на полуслове. Он знал, какой конкретно благодарности ждет от него Крис. Внезапно наступившее молчание между ними было красноречивей любых слов.       — Джисон дал тебе план особняка? — тихо шепнул Крис, так словно кто-то кроме Феликса мог бы слышать его в телефонной трубке.       — Да, — Феликс по инерции кивнул.       — Начни изучать дом. Хан ведь велел тебе это сделать?       — Он сказал, я должен знать, как пройти туда куда скажут. Хотя свои обязанности я выполняю только в восточном крыле. К тому же я занят полный день… — Феликс не успел додумать свою мысль, как Крис ее озвучил. Впрочем, это было вполне очевидное решение:       — Ты можешь спокойно всё разведать ночью, — Крис улыбнулся, его голос потеплел. — Пока большая часть персонала и хозяева спят, это будет достаточно легко. Тебя никто не заметит. Ты сможешь ходить, где вздумается.       — Я должен проникнуть в центральный корпус? — Феликс знал ответ.       — Да. Личные апартаменты Минхо — место, где ты сможешь увидеть и услышать очень многое. Это важно. Ты мои глаза и уши в этом доме. Не забывай об этом…       — Хорошо, сонбэ, — прижимая к уху телефон, произнес Феликс. — Я сделаю всё, что скажете.       — Называй меня Крис, малыш, — мурашечно-томно протянул мужчина. — Я ведь просил…

***

      Первое полнолуние сентября того года выпало на двадцатое число. Это суббота и, несмотря на выходной день, работы у Феликса было хоть отбавляй. Он довольно сильно уставал, хотя главным медбратом при Ли-старшем был Минги. Однако забот хватало всем без исключения. Старик изводил капризами не только личную прислугу, но и врачей. Намаявшись за день, Феликс возвращался к себе, в то время как Минги оставался дежурить в покоях пациента всю первую неделю.       Луна светила в окна, заливая комнату мертвенно-бледным светом. Тело ныло от усталости, но сон не шел в такую светлую ночь. Феликс сел на постели и, протянув руку, открыл ящик прикроватной тумбы. Там сверху лежал подробный план всех переходов для прислуги в особняке поместья Мэй. В последние несколько дней Феликс практически не выпускал из рук этот причудливо сложенный плотный лист бумаги. Подобный тип сложения называется каскад, из-за того что развертывание происходит по принципу водопада, поочередно раскрывая изображение на листе в определенной последовательности. Так план дома становился интуитивно понятным и начинался с первых этажей, а заканчивался крышей.       Слишком долго думать и прикидывать не всегда верная стратегия. Порой необходимо действовать, не имея конкретного плана. Разведать обстановку, так сказать, на местности. Феликс устал размышлять. Мысли разрывали его несчастную голову, а от переживаний теснилось в груди. Откинув одеяло, он рывком встал с постели и пошел одеваться. Свою первую ночную вылазку в особняк он осуществил спонтанно, просто от того, что был не в силах больше лежать в кровати без сна и бесконечно прокручивать в голове варианты. Будь, что будет. Если он попадется или случайно всё испортит, это станет ему уроком. Возможно, его вышвырнут из столь гостеприимного дома с позорным клеймом лицемера и шпиона, но он должен попытаться угодить своему сонбэ, ради которого на тот момент был готов на всё. Выполняя просьбу Криса, Феликс был согласен навлечь на себя гнев хозяев или лишиться работы, но он никак не мог даже представить себе что встретит в гулком каменном лабиринте темных переходов той тихой ночью в конце сентября…       Выскользнув из комнаты в общий коридор, Феликс замер и прислушался. Гробовая тишина. После тяжелого рабочего дня мало кому придет мысль тратить ночь на что-то кроме крепкого сна. Корпус для прислуги словно вымер, ни звука, ни шороха. Феликс тихо пошел по коридору мимо чужих комнат. С собой у него был маленький портативный фонарик в кармане брюк и тот самый план, что дал ему Джисон, надежно спрятанный за пазухой, во внутреннем кармане толстовки. Спустившись на первый этаж, он беспрепятственно прошел к выходу из здания и оказался на улице буквально через несколько минут.       На заднем дворе было так светло от млечной лунной синевы, что постройки и деревья отбрасывали тени. Феликс немного постоял у тяжелых дубовых дверей корпуса, вдыхая уже прохладный еловый воздух. Громада особняка возвышалась поодаль, утопая в линейном фасадном освещении. Ночью дом выглядел столь же роскошно как и днем. Лишь хозяйственная часть со стороны заднего двора как обычно темнела на фоне остального сияющего великолепия. Под покровом этой темноты Феликс почти бегом пересек двор, взлетел по мраморному крыльцу к дверям западного крыла и просочился внутрь никем не замеченный. Охрана и блокпосты располагались повсюду на частной территории принадлежавшей семье Ли. Подъехать к дому, пробраться внутрь, застигнув врасплох всесильных миллиардеров, — задачка со звездочкой, нечто из области фантастики. Но даже попав в дом как прислуга, через западное крыло, невозможно достичь желаемого без карты, благодаря которой есть шанс не заблудиться в причудливой схеме темных галлерей и коридоров. И даже зная дорогу, всегда оставалась опасность потерять нить и сгинуть в лабиринте… И быть может, столкнуться с собственным минотавром…       Внутри особняка Феликс привычным маршрутом направился к лестнице на третий этаж. В доме царила сонная немая тишина. Но испытывать иллюзии насчет того, что он тут один не стоило. В ночную смену трудились охранники, прислуга, медики. В восточном крыле в апартаментах Ли-старшего всю ночь дежурил Минги, на случай если старику вдруг что-то понадобится или станет плохо. Хотя зная своего коллегу-раздолбая, Феликс не удивился бы, если тот беззастенчиво дрых, наплевав на своего знатного пациента.       Преодолев все три длинных пролета лестницы, Феликс поднялся на самый верх, где бывал теперь каждый день, в тот самый шахматный зал, откуда, разветвляясь по всему дому, разбегались галлереи по трем сторонам света. Восточную Феликс знал, а вот в двух других еще не был. Замерев в центре темного зала, он дрожащими руками достал из-за пазухи план переходов и выудил из кармана фонарик. Тонкий луч света разрезал темноту. Пылинки заплясали в воздухе, кружась на свету, словно рой насекомых.       — Северный или южный? — Феликс шевелил губами, почти не издавая звука. Задумчиво изучая план в желтом свете фонарика.       Из северного легко попасть в спальню, а южный проходит рядом с кабинетом… Кабинет безопаснее. Так он решил, несмотря на то, что на плане южная галлерея была ветвистой системой запутанных ходов, а не прямым просторным коридором. Судя по всему, к рабочим помещениям Минхо со всех сторон пролегали узкие тропки для удобства персонала и спокойствия хозяина. Феликс сделал выбор. Убрав план, он посветил в бездонный черный провал прямо перед собой. Южная галлерея еще называлась венецианской, но Феликс в то время об этом не знал. Ходить по ней ночью веселая затея. Хотя там легко заблудиться и при свете дня. В глубине галлереи, как на дне колодца, плясали странные огни. Сперва Феликс подумал, что там сломался и мигает какой-то светильник, но лишь зайдя достаточно далеко, он понял, что этот дрожащий огонек, замеченный им в непроглядном мраке, был отражением его собственного фонарика.       Полный решимости и в то же время дрожащий от страха, он нырнул в черноту и медленно пошел по лабиринту, уповая на удачу — его не заметят, он разведает путь и очень скоро будет тут ходить с закрытыми глазами. Его надежды тех первых дней в какой-то степени оправдаются. Спустя месяцы он действительно сможет ходить по этому проклятому дому без помощи плана, почти наугад. Но та ночь была первой и оттого осталась в памяти навсегда.       Очень скоро шахматный зал остался позади и, оглянувшись, Феликс не увидел и намека на него. Вокруг были только гладкие каменные стены южного коридора с погасшими светильниками. Уходя все дальше вглубь особняка, он тонул во тьме, проникая в нее и позволяя ей проникнуть в себя. Фонарик слабо мигал, словно обессиленный борьбой с окружающей чернотой, но Феликс упорно шел вперед. Его янтарные глаза пылали, наполненные отблесками слабого света. Иногда ему попадались разветвления и повороты. Сверяясь с планом, он сворачивал куда нужно, но потратил на это уйму времени. Блуждания во мраке отняли почти полтора часа. Феликс по расчетам был примерно посередине центрального корпуса в тот момент, когда очередной поворот буквально выбросил его в широкий, освещенный мутным светом полной луны проход. Там обнаружились огромные арочные окна и, подойдя к одному из них, Феликс увидел, что они выходят на задний двор. Развернувшись, он огляделся и замер в недоумении и ужасе. Прямо напротив него стоял человек. Его кошачьи глаза горели желтыми всполохами, он внимательно смотрел на Феликса, точно так же застыв с фонариком в руке. Не ожидая встретить в пустынной галерее ночью хоть кого-нибудь, Феликс от испуга не сразу сообразил, что смотрит на свое отражение в большом старинном зеркале на стене. Впав в ступор, он простоял несколько минут, а после, отойдя от шока, затрясся, не в силах совладать с внезапной слабостью в коленях.       — Черт…       Привалившись к подоконнику, Феликс рвано выдохнул.       — Зеркало… Это всего лишь зеркало…       Хотелось рассмеяться в голос, но любой звук в этом гулком месте, помноженный на сотню других, звучал слишком громко. С трудом переставляя ноги, Феликс двинулся по галере, которую назвали венецианской не только из-за того, что она представляла из себя крытую аркаду в итальянском стиле, но и потому что тут была собрана внушительная коллекция винтажных венецианских зеркал некогда купленных дедом Минхо на аукционе Sotheby’s. Когда-то эти зеркала украшали великий Дворец Дожей — бриллиант империи торговцев и воров. Их сверкающие отполированные стекла отражали трепетное пламя свечей в те времена, когда другого освещения кроме огня и дневного света попросту не было.       Феликс шел по зеркальному коридору окруженный бесконечными порталами в параллельную реальность, теряясь во сне между мирами. И с ним неотступно следовал его двойник, в мутном омуте серебряных стекол рассыпающийся на сотни одинаковых светловолосых юношей с янтарными глазами. Полная лунного света и серебра галерея уводила вглубь дома, путая следы, и очень скоро Феликс перестал понимать, куда ему идти. Достав план, он сверялся с ним на ходу и не заметил, как отражения пришли в движение и раздвоились, реальность отступила под натиском волшебного сна, в котором всё возможно. …Ангелы сходят в Ад и греются в его пламени… Уже давно дышащий на ладан фонарик зашипел и погас. Сжимая в руке несчастный клочок бумаги с планом, Феликс встряхнул ставший бесполезным источник света и поднял взгляд. С другого конца галереи донесся звук… долгое раздраженное рычание, утробное недовольство зверя, мурашками ужаса проникающее под кожу. Феликс невольно отступил на шаг, еще не видя, но уже чувствуя опасность. Из темной ниши за поворотом прямо на него вышел большой остроухий доберман. Гладкий, черный, блестящий как роскошное авто. На узкой морде белели обнаженные в злобном оскале клыки…       Бежать бесполезно. На коротких дистанциях собака в любом случае догонит человека. Но когда животный страх захлестывает тебя, в моменте ты мало что соображаешь. Руки опустились сами собой, пальцы разжались. Глядя на здорового пса медленно идущего навстречу, Феликс даже не заметил, как выронил и план, и фонарик. Его затея с треском провалилась. Еще секунда и эта зверюга кинется на него, вцепится в глотку, и поминай как звали. Сам виноват. Нужно было думать головой, а не нарушать правила чужого дома, болтаясь в непосредственной близости от хозяйских покоев посреди ночи. Никто не будет плакать о глупом мальчишке, решившем поиграть в шпионов…       Феликс медленно, едва дыша, попятился, не отводя взгляда от собаки, хотя ему хотелось просто сорваться и драпануть назад откуда пришел. Пулей вылететь из этого дома и мчаться через лес прочь от тусклых бликующих болотных огней, отраженных в неподвижных глазах пса как в тысячах зеркал…       Всё случилось слишком быстро. Псина рявкнула, подавшись вперед всем корпусом, принимая боевую стойку, готовясь распрямиться как сжатая пружина, броситься на жертву и рвать. Феликс дернулся от неожиданности, оступился и неловко шлепнулся всей массой, приземлившись задницей на каменный пол.       — Loki! Aus!       Тихий, как шелест ветра в листве, голос даже в гулком пустом коридоре звучал нежным шепотом любовника, словно выдох сладкого признания, а вовсе не грубая команда собаке. Феликс от страха почти не расслышал его. В голове помутилось, и он просто сидел, наблюдая, как из темноты материализуется в лунном свете человек больше похожий на бестелесный образ из снов — ослепляющий белизной кожи сын Луны. Высокий молодой мужчина остановился посреди галереи и смотрел на Феликса прозрачными, почти бесцветными глазами.       Когда-то в раннем детстве в другой стране на другом континенте по телевизору, который в семье по старинке смотрела только бабушка, бесконечно крутили программу с библейскими рассказами, католическую пропаганду местной общины. Маленький Феликс болтал голыми ножками в ходунках и слюнявил резинового динозаврика — свою любимую и оттого самую жеванную игрушку. У него резались зубки, и он не плакал от ноющей боли только в двух случаях: когда ему разрешали чесать их, пихая в рот что ни попадя, и когда на казавшемся огромным экране телевизора мальчик видел ангелов — наряженных в белое длинноволосых парней с блаженными лицами и оленьими глазами. Образы заложенные в бессознательном младенчестве с годами обрастают осознанной фантазией, трансформируясь в более четкие формы, но оставаясь при этом неизменными в общих чертах. Феликс никогда не думал о том, как в действительности выглядят ангелы, он не верил в их существование. Но мыслеформы в голове шаблонно-статичны. Их невозможно выкинуть или стереть. Феликс не думал, но четко знал — ангелы выглядят именно так: неземные и одновременно восторженно-плотские, красивые до рези в глазах и странным образом мягкие, нарушающие самим своим существованием все земные законы.       — Bei Fuß! — эти слова были адресованы псу, и Феликс не знал, что они значат, но сам бы с радостью пополз к ногам своего неожиданного спасителя, если бы тот приказал таким же тихим смущающим голосом.       Доберман лениво облизнулся и, развернувшись, пошел к хозяину, пружиня шаг, едва ли не подпрыгивая от радости, что смог угодить, задержал нарушителя, выполнил свой долг. В тот же миг Феликс резко очнулся. Неуклюже заплетаясь в собственных одеревеневших от страха конечностях, он как паук застигнутый врасплох внезапным напором воды в пустой раковине с утра пораньше, подорвался и рванул с места в карьер. Одним прыжком вскочив на ноги, умчался в темноту, не оглядываясь, оставив в зеркальной галерее неопровержимые улики против себя: лист с планом дома и маленький фонарик. Он оставил еще кое-что, но в тот момент, улепетывая по длинным витиеватым коридорам не разбирая дороги, не осознавал этого. В его маленьком сердце навсегда поселился восторг созерцания красоты, а в голове прочно засел светлый образ ангела — открытое лицо с мягкими чертами, миндалевидные глаза, широкие скулы, насмешливо-пухлые губы, темные слегка вьющиеся волосы, обрамляющие лицо, но не доходящие до плеч, вызывающе белая шея, широкая, с изящным изгибом, плавно переходящая в плечи, разлет ключиц, рельефно прорисованный рукой творца одним мазком, быстрым движением кисти, едва касающейся живого дышащего полотна человеческого тела… Феликс бежал, захлебываясь болезненной слюной, надсадно дыша от быстрого бега, а в его голове уже складывались сами собой поэтические эпитеты, которых впоследствии будет так много, что он не сможет запомнить их все, а потом и вовсе забудет. Полностью сотрет из памяти всё, что связано с этим безумно красивым человеком, похитившим наивное сердце с первого взгляда, еще до того, как Феликс узнал его имя и его самого…       В опустевшей галерее ангел слегка потрепал добермана по холке, тонкими цепкими пальцами погладил, почесал за ушком. Не говоря ни слова наклонился, подобрал так непредусмотрительно забытые маленьким ночным гостем вещи: листок бумаги и перегоревший фонарик. После чего развернулся и последовал своим обычным маршрутом. Легонько хлопнув себя по ноге, подозвал пса, и тот радостно засеменил за ним. Вдвоем они нырнули в темноту, сворачивая из зеркального коридора в неприметную нишу. В конце пути их ждала массивная резная дверь из цельного дуба.       — Platz…       Собака послушно села у стены, а ее хозяин шагнул во мрак, открывая одну из потайных дверей в личный кабинет младшего господина Ли.       Прекрасные каменные галереи, мраморные лестницы и поражающие воображение архитектурные излишества фасадов и дверей — всё меркло перед внутренним убранством личных покоев хозяина поместья Мэй. Минхо нравилось сочетание черного с золотым и оттого даже полы в его кабинете были выстланы огромными плитами nero portoro — черного мрамора с золотыми прожилками в глубине.       Минхо стоял у окна в расслабленной позе, сунув руки в карманы брюк, и не повернул головы, услышав хлопок двери. Он знал, кто должен к нему явиться, он ждал его и потому был недоволен самим фактом ожидания. Так сложилось с самого начала и парадоксально не менялось вне зависимости от приложенных усилий или желания что-либо изменить. Минхо всегда был тем, кто ждёт…       За окнами ветер рвал первые ослабевшие листья с еще пышных, полных летней силы деревьев. Совсем скоро смерть придет как всякий раз в этот сад, освежует его, обнажит и укроет белым саваном зимы. Минхо, не отрываясь, смотрел в окно, но видел лишь мутное отражение собственного лица и очертания гибкой фигуры в дальнем углу комнаты.       — Хёнджин, не стой столбом, — жутко хотелось курить… Минхо достал из кармана плоский платиновый портсигар на двенадцать сигарет. Когда-то давно в юности он не мог произносить это имя без дрожи в руках. Теперь же спокойно закурил, с наслаждением откинув голову, выдыхая сладковато-горький дым и ни о чем не думая. — Раздевайся и садись на стол.       …Если бы можно было всё вернуть назад, отмотать пленку времени, переписать набело все исписанные страшными проклятиями и слезными признаниями черновики… Хёнджин бы сделал это. Исправил всё единым росчерком пера, а лучше бы сжег. Всё в огонь, и даже память. Они и так горят. Каждый по-своему…       В сладком табачном тумане есть что-то усыпляющее. Терпкий привкус расслабления, отзывающийся тяжестью в ногах. Хёнджин не курил, но дышал этим ядом, которым Минхо словно намеренно травил его, регулярно. И уже вполне привык. Приблизившись к рабочему столу, Хёнджин спокойно снял с себя всю одежду, скинул обувь, всё оставив на полу. Минхо не нравились задержки и препоны. Складывать шмотки или мяться в нелепом стеснении Хёнджин давно перестал. Так же, как и испытывать боль в полной мере. Это только в самом начале, когда ты еще недостаточно часто подставляешься и физически напряжен, боль кажется безумной, до отключки. Когда тебя трахают постоянно, это перестает иметь какой бы то ни было смысл. Теперь встает задача потруднее. Как показать, что страдаешь, если тот, кто тебя имеет, так сильно хочет видеть те самые первые искренние эмоции ужаса на твоем лице и каждый раз пытается выбить их из тебя любыми способами.       — Как мне сесть? — задавать вопросы не желательно, но лучше сделать всё как надо, чем исправлять, вызывая только раздражение. Прислонившись к столу, Хёнджин замер, слегка качнув бедрами. Минхо не смотрел на него прямо по им обоим понятной причине.       — Ко мне лицом, — так явно и оттого пугающе вспыхнули черные бездонные глаза молодого господина, когда он развернулся всем корпусом и наконец встретился взглядом с обнаженным ангелом застывшем в полумраке. Минхо не смотрел, он жрал глазами, и это всегда было трудно выносить. Но Хёнджину казалось, он почти смог приноровиться. — На стол с ногами, Хёнджин. Согни их в коленях и раздвинь пошире. Хочу, чтобы всё было видно. Смазки нет и не будет. Сегодня сам. Приступай.       Минхо давно бросил любые попытки очернить в собственных глазах этого человека. В самых унизительных позах, в любом виде Хёнджин вызывал лишь восхищение, желание обладать. Минхо глубоко затянулся, сжигая легкие горьким дымом, наблюдая, как Хёнджин садился на холодную лакированную поверхность стола и раздвигал ноги, как по его бледным, напряженным в скованном мышечном спазме плечам прокатилась неконтролируемая дрожь от холода…       — Времени у тебя ровно до тех пор, пока горит сигарета, — за нервной усмешкой на выдохе Минхо скрывал волнение. Он скользнул рукой вниз к паху и погладил себя сквозь одежду, легко сжимая напрягшийся член. — Начинай растягивать себя, не ленись.       Неудобно и холодно. Упираясь пятками в столешницу, Хёнджин выгнул спину, слегка подался вперед к самому краю стола и отвел назад одну руку, перенеся на нее центр тяжести. Минхо может курить бесконечно долго, а может бросить на половине просто из вредности. Растягивать себя всегда лучше самому, чувствуя собственное тело, не делая резких движений. Минхо об этом никогда не беспокоился. Он просто вставлял сразу и до упора, а после уже не мог контролировать себя. Поэтому Хёнджин крайне редко приходил вовсе не подготовленным. Он знал свои обязанности и выполнял их четко. Облизывать пальцы, демонстрируя несуществующую похоть, глупо. Хёнджин набрал слюны во рту так много, как смог и плюнул себе на ладонь, смачивая достаточно для того, чтобы вязкая прозрачная пленка тянулась между пальцами. Собственный член лучше не трогать. В идеале он вообще не должен встать, но это почти невыполнимо. Распробовав все прелести анала, крайне сложно разыгрывать святую невинность и делать вид, что тебе не нравится член в заднице. От одной мысли об этом презренная плоть напрягается, выдавая тебя с потрохами.       — Сразу два, Хёнджин, — голос Минхо утопал в ароматном дыму. — Быстрее.       Хёнджин закусил губу, чтобы не застонать. Размазав слюну по расслабленному мягкому колечку ануса, он почти без проблем вставил сразу два пальца, стараясь не проникать глубоко, не касаться постепенно набухающего, твердеющего внутри бугорка простаты. Сидя в такой позе это физически сложно, поскольку пальцы входят ровно под таким углом, что сразу к цели. Минхо знает, как требовать невозможного. Он на этом собаку съел. Достаточно нескольких движений внутри и из члена потечет, а в голове останутся только всполохи сознания затуманенного возбуждением.       Никотин тек по венам, отупляя и сдерживая. Минхо задыхался, но жадно вдыхал этот яд, как одержимый влечением к смерти. Сияющее в лунном свете обнаженное тело на столе перед ним вывернутое, дрожащее, раскрытое и доступное вызывало спазм нечеловеческого вопля в глотке. Минхо так многое хотел сказать Хёнджину-человеку, но вместо этого делал что взбредет в голову с его телом. Диалог между ними закончился в тот момент, когда они заключили сделку крайне выгодную им обоим. Невысказанные проглоченные чувства рвались наружу, принимая свою крайнюю форму — членовредительство.       — Ты так сладко дрочишь, — Минхо шагнул к столу. Всего несколько шагов, но ноги словно налиты свинцом. Внизу живота кипящая магма, безумная тяжесть желания. — И с таким лицом…       Хёнджин откинул голову, тяжело дыша, облизнул губы. Внутри всё саднило от пальцев. Хотелось большего и поскорее. Он мог бы довести себя и сам, но этого как раз делать не стоило, как и в принципе показывать малейшее наслаждение процессом.       — …Что хочется слегка его подправить, — приблизившись вплотную, Минхо затянулся последний раз, оставляя алый горящий кончик сигареты почти у самого фильтра.       Время вышло. Медленно, намеренно, с удовольствием он затушил сигарету о влажную кожу на груди Хёнджина чуть выше соска, получая наконец восхитительную гримасу боли на его идеальном лице. Хёнджин глухо застонал сквозь зубы, в уголках глаз выступили слезы, бриллиантами рассыпаясь по ресницам. Эта боль незначительная, но внезапная, словно вспышка. От такого слабеют руки, свисают как плети с поникших плеч. Хёнджин перестал себя трогать, влажные от слюны и собственных выделений пальцы выскользнули, оставляя после себя раскрытый, дрожащий вход, лоснящийся, мокрый.       Минхо расстегнул ширинку, рывком спуская брюки, обнажаясь ровно настолько, чтобы беспрепятственно погрузиться в чужое нутро и слиться нижней частью с тем, кого когда-то хотел видеть своим любимым и срастись душами.       — Черт… Минхо…       Глаза Хёнджина закатились в болезненно-сладком спазме от грубого проникновения и резкого раздражения простаты. Он уперся обеими руками в стол и обвил ногами Минхо за талию, стараясь хоть немного сдержать его напор. Минхо не миндальничал и разгонялся сразу. Прихватывал за бедра и вставлял, увеличивая амплитуду с каждым толчком. Внимательно глядя Хёнджину в лицо, на котором боль и вожделение смешивались в атомную смесь для взрыва. Брови изломанно хмурились, в глазах плескались слезы, губы размыкались дрожью тихих всхлипов:       — Больно… Помедленнее… Пожалуйста…       Притянув к себе Хёнджина, Минхо приник губами к его шее, вылизывая сладкий пот, очерчивая языком линию скул.       — Я могу кулак в тебя засунуть, и ты будешь терпеть. Если хочешь моих денег, стони громче. Мне это нравится.

***