Часть 12
10 июня 2026 г., 19:34
***
В слепящем мареве полуденной жары воздух дрожал над раскаленными камнями у самой кромки берега. Трепещущую завесу миража разрывало шипением волн, наползающих на скалы, манящих своей необъятной прохладой в разгар пустынного зноя середины лета. Каждый рваный вдох сквозь смех на бегу вспыхивал в груди обжигающей болью, тяжелой, томной как лава, удушающе-прекрасной. Хоть Феликс и бежал со всех ног, ему казалось, он движется слишком медленно, а время застыло в солнечном зените, тягучем как расплавленное золото. Вокруг простирался тихий, безлюдный пляж; впереди одинокий пирс, узкой серой стрелой уходящий далеко в море. Взгляд, прикованный к зовущей водной глади, невольно подернулся дымкой, предвосхищая удовольствие погружения, стоило лишь ступить на сухой деревянный настил. Уже почти… ещё немного… В лицо пахнуло морем; солёный бриз, пронизанный тончайшей вуалью капель, наполнил лёгкие пьянящей свежестью близкой воды. Доски под ногами жалобно скрипнули, Феликс прибавил ходу, на последнем дыхании устремляясь к раскинувшейся перед ним бездне синевы… и в тот же миг его накрыла тень… возвращая в реальность из ослепительного знойного дурмана. — Не отставай! Давай скорее! Высокая бледная фигура мелькнула совсем рядом, сверкнули льдинки глаз, и звонкий хохот потонул в пенистом шуме волн. Хёнджин обогнал его, в секунду оказавшись впереди, на линии горизонта между небом и морем. Постой… пожалуйста… стой… Феликс не слышал собственного голоса, слова родились и тут же умерли в его голове невысказанные. Он даже не понимал, почему ему внезапно так захотелось остановить Хёнджина… или этот миг, которому не суждено повториться. Смеясь и задыхаясь от жары, они вдвоем бежали по пирсу, чтобы спрыгнуть в море, нырнуть в прохладную чистую воду, пронизанную солнечными лучами, и плыть. Выросший у океана Феликс с детства хорошо плавал, а Хёнджин, как выяснилось, ещё в школе был отличным пловцом и нисколько не растерял форму. Их звенящие голоса сливались в единый, пляшущий над поверхностью вздымающейся пучины, перелив дрожащих колокольчиков счастья. Высокий, атлетически сложенный, Хёнджин ослеплял безупречностью идеального тела, и Феликс следовал за ним бездумно, как за мечтой, хватая ртом хмельной, крепкий от соли воздух. Его глупое влюбленное сердце не билось — взрывалось, с каждым ударом наполняя безгрешной радостью всё его существо. Хёнджин на мгновение обернулся у самого края над бездной. Его смеющееся лицо и полные солнечной влаги глаза остались в сознании одним из многих бесценных кадров, бережно хранимых в самых темных уголках души. Он вскинул руки будто крылья и сорвался вниз, на несколько долгих мгновений исчезая в глубине. Брызги разлетелись во все стороны, сверкая и переливаясь в потоках света, попали Феликсу на лицо, плечи, грудь, с шипением испарились на пылающей смуглой коже за секунду до того, как он сам нырнул следом в ледяные объятия моря. После удушающего зноя пронзительный холод резанул по рецепторам, проникая, казалось, до самых костей. Феликс вынырнул, резко и рвано заработал руками, подплыл к ожидающему его Хёнджину. В воде их полуобнаженные тела почти соприкоснулись. — Плывем в бухту? Хёнджин держался на воде, осторожно маневрируя практически вплотную, но не прикасаясь, не сталкиваясь, полностью контролируя свое тело на колеблющейся, вечно подвижной поверхности. Его гладкая мокрая кожа нестерпимо сияла, словно облитая алмазным сиропом, а глаза сливались цветом с окружающей бирюзовой лазурью. Феликс лишь коротко кивнул, соглашаясь, и ушел под воду, чтобы через минуту всплыть за пару метров от Хёнджина. Почти синхронно двигаясь в прозрачно-голубой воде, они поплыли прочь от берега, туда, где море становилось глубже и темнее. Далеко впереди, за ленивым изгибом берега, белели скалы, там пряталась неприметная бухта, которую они нашли совсем недавно, будто случайно, как находят забытое слово или тайную тропу. Скалы там поднимались прямо из волн, светлые, почти ослепительные в полуденном солнце, и между ними лежала узкая полоска тихой воды, прозрачной до самого дна. Хёнджин плыл впереди, иногда оборачиваясь и проверяя, что Феликс рядом. Каждый взмах руки поднимал короткие брызги, и те на мгновение загорались в воздухе, как мелкие осколки стекла. При движении его широкие плечи легко поднимались над водой. Капли стекали по спине, собирались в тонкие струйки, и на солнце кожа казалась почти светящейся, холодно-белой, будто выточенной из гладкого камня. Он плыл абсолютно без усилия, словно море само несло его вперед… Неотрывно следуя за ним, Феликс невольно замедлялся, желая бесконечно рассматривать, наблюдать эту прекрасную картину. Странная болезненная нежность наполняла его, такая же тихая и глубокая как вода вокруг. Казалось, достаточно лишь протянуть руку, коснуться этой алебастровой спины, скользнуть ладонью по прохладной коже… — Почти на месте, — прозрачные глаза Хёнджина щурились от солнца, в уголках губ мерцали кристаллики соли. Феликс хотел бы рывком прильнуть к его телу в воде, обхватить за шею, впиться в губы, утянуть на глубину. Вместо этого он лишь перевернулся на спину, опрокинув на себя бескрайнее небо с медленно ползущими в вышине пухлыми облаками. По мере приближения к скалам вода светлела, становилась почти неподвижной, похожей на зеленоватое стекло, внизу на дне дрожали тени камней, между которыми вспыхивали серебряные искры крошечных рыбок. Хёнджин подплыл к уступу скалы, ухватился за теплый, шершавый камень и одним плавным движением поднялся. Феликс тихо покачивался на поверхности и завороженно наблюдал, как вода стекает по сияющему телу, повторяя изгибы мышц. Залитый солнцем, рожденный из жемчужной пены волн, античный бог с легкой улыбкой наклонился и протянул руку. — Иди сюда, — позвал Хёнджин. — Хватайся. Феликс уже давно перестал контролировать свое несчастное сердце, с первого взгляда и навсегда отданное этому прекрасному и проклятому человеку. Дыхание сбилось, виски запульсировали, подушечки пальцев кольнуло электричеством в тот момент, когда Феликс коснулся теплой от солнца открытой ладони, позволяя легко потянуть свое тело вверх из воды. Хёнджин помог ему выбраться на камни, буквально вытащил и поставил на ноги, словно тот ничего не весил. — Замерз? Горячие пальцы скользнули по мокрой гусиной коже плеч, Хёнджин притянул Феликса, прижал к груди, обняв одной рукой, другой коснулся подбородка, заставляя поднять лицо и взглянуть себе в глаза. Нет… Феликс не чувствовал холода, он, как ослепленный безжалостным светом огненного светила, не мог различить слабые, обыденные ощущения на фоне всепоглощающего влечения владевшего им целиком. Сердце гулко колотилось тупыми мерными ударами в глубине, словно пытаясь прорваться сквозь ребра, сломать их и слиться с тем другим, таким же живым, трепещущим сердцем напротив. Они стояли вдвоем, кожа к коже, сердцем к сердцу, глаза в глаза. Без поцелуев и признаний, без надежды и будущего. Вокруг тихо дышала лазурная чаша воды, над головами раскинулось высокое голубое небо, а белые скалы, казалось, держали эту маленькую бухту, как ладони держат свет. — Идём… Хёнджин увлек его за собой чуть выше на плоский выступ, где можно было устроиться на гладкой поверхности нагретого солнцем известняка и валяться под палящими лучами до изнеможения. Вылизанные водой и ветром почти до идеальной гладкости камни под ногами обжигали, даря пронзительно-мурашечное чувство покалывания на влажной коже. Феликс первым опустился на спину, вытянувшись во весь рост, лениво раскинув руки. Щурясь от бликующего в воде яркого света, посмотрел на высокую фигуру Хёнджина на несколько долгих мгновений застывшего над ним. Тот стоял, загораживая солнце, объятый белым пламенем, словно ореолом. Наверное так ощущают себя грешники в аду, изнывая на раскаленной поверхности под неумолимо внимательным взглядом. В какой-то момент Феликсу показалось, что Хёнджин склоняется, желая накрыть его своим телом, лечь сверху и сплестись в один змеиный клубок тесноты без малейшего зазора. Но тот лишь медленно сел на колени, его мраморные, увитые венами руки окольцевали лежащего навзничь парня. — Ты так загорел… Упираясь ладонями по обе стороны от тела Феликса, Хёнджин нависал над ним, но не прикасался. Лишь его легкое дыхание ласкало разгоряченную зноем кожу, цвета гречишного меда. — А ты совсем нет… Мысль о том, что предательскую дрожь в кончиках нервных пальцев скрыть не удастся, мелькнула в голове Феликса, но он не смог не дотронуться до прохладной щеки Хенджина. Опьяненный близостью их почти обнаженных тел, он теперь постоянно ощущал эту непреодолимую тягу, электризующую и без того вязкое от похоти пространство между ними. — …Всё так же бледен, — тремор охватывал Феликса, растекаясь от рук по плечам до самого сердца, пронзая живот бесстыдным трепетом, отдаваясь слабостью в коленях. Его маленькая наглая ладонь погладила щеку, спустилась к шее и наконец легла Хёнджину на грудь. — Из нас двоих солнце предпочитает тебя, — взгляд Хёнджина липкий, жуткий, полный невыраженной, но давно уже очевидной и взаимной страсти, медленно скользил по лицу лежащего под ним юноши, методично фиксируя в мозгу каждую сладкую веснушку на бронзовой коже. — И я понимаю почему… Он наклонился, почти касаясь кончиком носа бьющейся жилки на шее Феликса, вдохнул кокаиновую дорожку обжигающе сладкого запаха юного тела и прикрыл глаза. Хотелось целовать до затмения, шептать наивные глупости, топить в нежности, искренней до слез, но всё это в жестоких реалиях их скрытой, невозможной связи, казалось не более чем насмешкой судьбы. — И поэтому решил спрятать меня от солнца? — дрожащие пальцы Феликса с невинной жадностью исследовали окаменевшие от напряжения грудные мышцы Хёнджина. Прикосновения едва ощутимые, бесконечно ласковые, но от того лишь ещё более пронзительно болезненные, подобно бритвенным порезам. Нависающий над ним всей массой тела, Хёнджин глухо рассмеялся. Его тень и вправду накрывала Феликса с головой, он неосознанно заключал и окружал своего милого поклонника в сладостную тюрьму сплетенных рук, горящих взглядов и рваного дыхания. …Я бы спрятал тебя от всего мира, если б мог. Если бы имел на это право. Тяжело оттолкнувшись, Хёнджин качнулся и нехотя откинулся на спину, блаженно вытягиваясь на камнях рядом с Феликсом, прикрыл глаза ладонью, подставляя лицо безжалостному зною. Пытаясь унять сердцебиение, тяжело вздохнул, его грудь вздымалась и опускалась с почти физически ощутимым напряжением. В томительном молчании, на жаре под тихий шепот волн они лежали рядом на камнях, боясь пошевелиться. Каждый знал и чувствовал, что стоит лишь слегка переступить черту, и они оба сорвутся, не смогут больше сохранять ту хрупкую дистанцию, удерживаемую одной лишь силой воли. В те долгие ленивые дни на ярком солнце Феликс сходил с ума от осознания того, как сильно он на самом деле нравится Хёнджину. Это бешено-прекрасное чувство избранности выжигало его разум начисто, оставляя внутри лишь безумие первой любви. Перевернувшись на живот, он протянул руку и коснулся ладони Хёнджина, переплел с ним пальцы, наблюдая, как тот сглатывает вязкую слюну и поворачивает лицо, приоткрывая свои светящиеся влажные глаза. — Минхо возненавидел тебя? — слегка поглаживая успокоительным, нежным движением цепкие пальцы Хёнджина, стискивающие его небольшую ладонь в собственническом, почти грубом хвате, произнес Феликс. — Из-за того случая с преподавателем? Взгляды обоюдно натыкались на губы, скользили по лицу и телу, выражая куда больше слов. — Хочешь поговорить о младшем господине? — голос Хёнджина понизился и охрип от перманентного напряжения в попытках сдерживать себя и не прикасаться к лежащему так близко парню, не целовать его усыпанные веснушками плечи… — Скорее о тебе, — Феликс опустил глаза и повел плечами. От этого простого жеста Хёнджин на миг почувствовал, как дыхание резко оборвалось. — Ваши с ним судьбы связаны, мне остается лишь это принять. Хёнджин дал себе слово, что расскажет всё как есть, как было на самом деле, и не солжет этому милому мальчику, так глупо влюбленному в него по наивности. Как бы сильно не хотелось приукрасить или скрыть, он будет честен. Даже если после этого Феликс больше не посмотрит на него такими теплыми, полными искреннего восторга глазами. Быть может это и к лучшему. Умирающий от голода хищник, пожиратель сердец, жадный до чужой крови и страданий, не мог попробовать ни кусочка с этого шведского стола, так щедро накрытого перед ним. — Нет, Ликси, Минхо не испытывал ко мне ненависти даже после того, как я стал причиной крови на его руках. — Хёнджин вздохнул. — Это случилось позднее. Он перекатился на бок, придвинувшись к Феликсу почти вплотную. Его длинные пальцы коснулись горящих золотом кудрей, заправили непослушные прядки за ушко, мазнули мимолетной нежностью по скуле и спустились к манящим хрупкостью плечам, погладили их уже покрасневшую от загара кожу. Закусив губу, представил, как она потрескается завтра, сожженная, и начнет облазить, обнажая новую, нежную и розовую… — Позднее? Низкий бархатный голос Феликса вырвал Хёнджина из непрошеных мыслей, разъедающих воспаленный желанием мозг. Он кивнул и поднял тяжелый взгляд, на миг заиндевевший горьким воспоминанием. — Я использовал и выбросил его как ненужную вещь. Он умолял, но я отказал ему, испытывая при этом ни с чем не сравнимое удовольствие. Я бы мог пощадить его гордость, обойтись с ним соответственно положению, но именно его статус привлекал меня. Хотелось видеть младшего господина разрушенным, жалким, ничтожным у своих ног… — Хёнджин жадно вглядывался в лицо внимающего каждому слову Феликса, словно надеясь заметить хотя бы тень презрения в его янтарных глазах, но видел лишь разомлевшее от тягучей, приторной страсти выражение абсолютной покорности, сладкое, как искушение потерянного рая. — Я был настоящим ублюдком… …И остаюсь таковым. Жизнь ничему меня не научила, я заслужил всё, что Минхо со мной сделал, и то, что при этом всём, смею втягивать тебя, только лишнее тому подтверждение… Разум твердил одно, а сердце неуправляемо билось, разгоняя напалм по венам, наполняя пустую оболочку человеческого тела кипящим смыслом бытия. Хёнджин узнал бы это чувство даже на пороге гибели, в анабиозе всех прочих эмоций, ведь он внушал его столь многим, а теперь сам попал в сладкую ловушку. Любовь. Так странно и дико было осознавать это в полной мере, не прячась от правды, как на голой, открытой всем ветрам скале под обжигающим оком светила. Он наклонился к Феликсу, не отрывая взгляда от его губ, запустил пальцы во влажные светлые волосы, почти автоматически не давая увернуться от неизбежного, контролируя и направляя. Млеющий от жары и желания, тот тянулся навстречу, его выгоревшие почти до обесцвеченного ресницы трепетали как бьющиеся крылья бабочки. Хёнджин прильнул к ним губами, усмиряя. — Я был настоящим ублюдком, — как в бреду повторял он, легко целуя пылающие веки Феликса, запечатывая прикосновением губ к глазам своего мальчика в прекрасном мире снов, отрезанным от реальности. — А сейчас этот ублюдок хочет тебя поцеловать… Можно? Феликс лишь согласно приоткрыл рот. Пьяный от бездумной нежности, сам искал погибели, как отчаявшийся, пропащий человек… Почти до боли зажмурившись, позволил отравить себя нектаром горячего дыхания, растворяясь в поцелуе. Хёнджин целовал его, вливал яд своей страсти безоглядно до тех пор, пока Феликс не утонул в ней стонущий, цепляющийся, но всё ещё голодный.***
Поместье Мэй.
За тринадцать лет до настоящего времени.
Игривый солнечный зайчик настырно щекотал лицо, не давая и шанса ленивому утру в уютной постели. С кухни на первом этаже доносился звон посуды, тянуло терпкими кофейным духом и сладким ароматом выпечки. Привыкший к раннему подъему сын управляющего сегодня совершенно не хотел вставать. Он плохо спал, мучимый кошмаром, преследующим его вот уже который год — один и тот же сон, отголосок дня, когда младший господин едва не погиб на охоте. Джисон, с детства мечтавший стать егерем, знающий окрестные леса вдоль и поперек, тогда самым глупым образом игнорируя очевидные следы, вывел их прямо на кабанью тропу. Жмурясь от яркого света, Джисон открыл глаза, провел ладонью по лицу и откинул одеяло. Всё ещё на грани между тяжким сном и воздушно-хрустальной реальностью томного утра, лежал, глядя в потолок, ощущая, как остывает влажное после ночи тело. Смуглый до бронзового, крепкий как и всякий хваткий парень из низов, будущий всесильный мажордом поместья Мэй, в свои далекие двадцать два года стоял на перепутье собственной, как ему казалось, вполне предопределенной жизни… …Рано оставшись без матери на попечении своего строгого отца — тогдашнего управляющего поместьем, мальчик долго не разговаривал, практически до семи лет, а когда начал, то сильно заикался, с трудом выдавливая из себя простейшие слова. Впоследствии его способы общения с внешним миром ограничивались физическими проявлениями бессильной ярости в попытках отбиться от жестоких сверстников дразнивших и избивавших хмурого молчуна. Джисона считали недалеким из-за проблем с речью и непривлекательным из-за темной кожи цвета жженого сахара. Его задирали ровно до тех пор, пока он не начал давать сдачи. Никто не учил его бить в ответ, отец всегда старался вытравить из сына их крестьянское прошлое, по мере сил прививая хорошие манеры. До простой истины — прав тот, кто сильнее — парень дошел своим умом. И после этого уже не боялся насмешек, а сразу разбивал носы обидчикам, коих очень скоро не осталось. И без того нелюдимый, взрослея, Джисон сознательно становился отшельником. Забросил учебу, проводил много времени на псарне, в лесу или в самой отдаленной части поместья на лесозаготовках, занимаясь тяжелым физическим трудом. К подростковому возрасту, устав от наставлений отца, всерьез хотел уехать, бросить всё, податься в порт. Наняться на первый попавшийся сухогруз, пропасть навсегда в безмолвной морской стихии, но окрестные леса не отпускали. Никуда его не тянуло с такой силой, как под их густые изумрудные кроны, в темноту и сырость застывшей во времени чащи. В один из таких дней, спустившись к оврагу в лесной глуши, Джисон шел к прохладной заводи ручья у черных камней, чтобы окунуться, смыть с себя паутину, грязь, липкую смолу и желтую пыльцу полыни . Но замер от неожиданности, обнаружив случайное вторжение в свой монолитный тихий мир, наполненный лишь бликами солнца в колышущейся над головой листве. У небольшого водопада в заводи на огромном плоском камне, с которого так удобно прыгать в ледяной ручей, стоял бледный как снег юноша с оленьими глазами, черно-алыми, словно переспелые вишни. Младший господин Ли не должен был вернуться так скоро, до январских каникул ещё целых три месяца. Джисон даже не сразу его узнал. Фарфоровое лицо Минхо казалось мертвым, кукольным, абсолютно пустым. Любой бы испугался, увидев вылезшего из кустов незнакомца в болотных сапогах и камуфляже, загорелого до черноты и с паутиной в волосах, но Минхо смотрел с безразличием, извечной скукой, присущей знати, ни один мускул на его безупречном лице не дрожал, только уголок рта почти незаметно дернулся в легкой односторонней ухмылке, когда он наконец понял, кто перед ним. — Ханни? — склонив голову набок, Минхо развернулся корпусом и спрыгнул с камня. Уверенно шагнул к Джисону, нагло разглядывая его. — Какого дьявола ты тут в такую рань да ещё и в таком виде? Он звонко рассмеялся, его заливистый, хрустальный смех, дрожа, разнесся над водой. Глупое прозвище, данное ещё в детстве из-за неподобающего цвета кожи, — Медок в его устах было действительно сладким. Джисон избивал любого, кто посмел бы так назвать его, но стоило Минхо обратиться к нему подобным образом, как сердце мгновенно растаяло, живот скрутило, а ноги налились свинцом. — Ннн… ттты… когда… пппри… приехал? — Хан лязгнул зубами, выплевывая слова. Он хотел бы выразить свою радость и удивление, расспросить младшего господина, что случилось, почему тот не в школе, как долго пробудет, как себя чувствует, не болен ли, может учеба ему надоела или он снова, как в детстве, будет учиться на дому? Это было бы прекрасно. Кроме Минхо никто из сверстников не воспринимал Джисона за человека, либо боялись, либо презирали. Даже когда младший господин просто гостил в поместье, проводил недолгие каникулы, Джисон ощущал странное тепло на душе, будто всё на своих местах. — До сих пор заикаешься? Так сильно? Я ведь нанимал для тебя логопеда. В чем дело? Минхо приблизился вплотную. Более высокий, сильный Джисон, старше на два года, невольно отступил и потупил взгляд. Все, кто пытался исправить его речь, терпели неудачу, натыкаясь на стену равнодушия и полного отсутствия мотивации. Джисон не желал общаться с миром, глубоко внутри себя он наслаждался тишиной, влюбленный лишь в звуки природы. Но то, как этот белокожий юноша с глазами полными черноты смотрел на него, пытливо, властно, выжидающе, заставляло сердце вспыхивать, гореть ровным огнем желания и смыла. — Я сам тобой займусь, — Минхо цокнул языком и смахнул торопливо бегущего лесного паучка с рукава куртки Джисона. — Закажу тебе книги и упражнения. Будешь выполнять, пока не опухнешь, понятно? Ты у меня запоешь, лентяй несчастный. Куда только смотрит твой отец. Пихнув Хана в бок и отвесив подзатыльник, Минхо зашагал вдоль ручья к выходу из оврага. Ошалевший, наполненный счастьем до краев, Джисон рванул за ним. — Эээттто не пррравда! Я.. я… зан…нимался! Я пппочти… мммоггу… гггговорить нормально! — Не понимаю, что ты там лопочешь, — Минхо закатил светящиеся весельем глаза. Впервые после возвращения домой ему вдруг стало неимоверно легко. Он переживал один из самых тяжелых периодов своей жизни. Сразу после убийства учителя Пака и исключения из школы. — Если хочешь что-то сказать, будь любезен напряги связки и шустрее ворочай языком. Минхо сдержал слово. Приложил свою руку и заставил Хана нормально разговаривать, а после раздавать указания. Научил управлять собой и людьми, держал подле себя все последующие три года, пока сам не покидал поместья из-за скандала и порицания, будучи отвергнут обществом как убийца, оступившийся человек. Те годы изменили Джисона до неузнаваемости. Он будто впервые познакомился с собой, перекроил себя по мерке того, на кого смотрел с восхищением, постепенно осознавая, как сильно, как чертовски безнадежно влюблен… Если бы можно было вернуться в то время, Джисон хотел бы остаться там навсегда. Когда кроме них с Минхо, казалось, никого не существовало. Безумное заблуждение глупца, возомнившего себе, что может прикоснуться к светилу и не сгореть в его лучах. Резко сев в постели, Хан потянулся, разминая широкие плечи. Тело затекло после сна, он совершенно не чувствовал себя отдохнувшим. Однако разлеживаться времени нет. Он рывком встал и пошлепал босыми ногами в душевую. Привычным заученным ритуалом, некогда неряшливый грубый мальчишка, он приводил себя в порядок до скрипа натирая кожу скрабом и отбеливающими кремами. Из запотевшей зеркальной глади на него смотрел уже не такой смуглый, вовсе не угрюмый, воспитанный, приятный молодой мужчина с идеальной выправкой. Всё ещё слишком крепкое тело, сплошные мускулы, но уже подсушенные, загнанные в границы изящной гибкости. Шрамы, полученные на охоте и в драках, глупые подростковые татуировки, которыми когда-то хотелось расписывать себя в приступах молчаливого самовыражения. Всё, что возможно, исправить. Неисправимое выжечь. Остальное спрятать. В сердце или под одеждой… Из своей комнаты Джисон выходил уже затянутым в идеально сидящую форму прислуги. Спокойный, тихий, исполнительный. Где-то в глубине души, он ещё был на перекрестке между собой настоящим и тем, кем сделал себя для Минхо. Но заметить этого никто уже не мог… Внизу на кухне хлопотала пожилая экономка, невысокая грузная женщина на удивление ловкая, с маленькими пухлыми руками. — Доброе утро, Джисонни, — она улыбнулась, заметив его спускающимся по лестнице. — Ты сегодня долго спал. Отец тебя спрашивал. Переживает о предстоящем вечере. Уже все мозги мне ложечкой проел. Может ты поговоришь с ним? Успокоишь? — Как раз иду к нему, — Хан коротко кивнул. Всё ещё чуть замедленная речь спотыкалась о согласные, заставляя язык напрягаться во рту, но легкая улыбка сгладила общее впечатление. Следить за словами и образом постепенно входило в привычку. Пройдет совсем немного времени и маска безупречности намертво прирастет к лицу. Свернув из кухни в гостиную, Джисон нашел там своего отца — элегантного пожилого мужчину уже больше года прикованного к инвалидному креслу. Метастазы в костях медленно, с жуткой болью разрушали его тело, но управляющий огромным поместьем Хан-старший не позволял себе давать слабину. — Не выспался? — пытливый взгляд отца вцепился в едва заметные тени под глазами сына. Внимание к мелочам у них наследственное, они оба мимоходом замечали казалось бы незначительные детали. — И тебе доброе утро, папа, — Джисон приблизился, осторожно обнял и поцеловал отца в висок. — Отвези меня в центральный корпус, — вцепившись ему в руку горячо выдохнул мужчина. — Хочу взглянуть, просто посмотреть. Уверен, что заказали венделлу? Не аваланш? Это ведь фатальная ошибка, но некоторые могут их перепутать, что вовсе не редкость. Влажные зрачки дрожали от напряжения. Хан-старший смотрел так, словно от этого зависела его жизнь. — Папа, не волнуйся. Я лично выбрал и заказал венделлу выращенную в оранжереях Хвадам. Сливочного цвета. Не кремовую, не снежную и даже не розово-белую. — Если бы ты мог хоть что-то сделать правильно, я бы не переживал, — сжимая ткань рукава рубашки Хана, шипел отец. Мелкие бисеринки пота выступили на лбу, прочертили дорожки на висках. На пороге смерти воспаленный мозг машинально воспроизводил ощущения и потребности въевшиеся в подкорку за годы службы. Всё должно быть идеально, всех необходимо контролировать. С трудом оторвав от себя дрожащие старческие руки, Джисон встал и направился к выходу. День обещал быть долгим, а забот вагон и маленькая тележка. На заднем дворе хозчасти уже вовсю кипела жизнь. Прислуга спешила на работу в дневную смену, водители до блеска начищали автомобили в гараже, садовники поливали цветы, стригли кусты, дворники тщательно мыли мраморные плиты у главного входа и чистили дорожки в парке. Обогнув особняк с западной стороны, Джисон шел к парадному крыльцу, на ходу проверяя украшения и подготовку к прибытию гостей. Сегодня вечером здесь будет весь столичный бомонд впервые за последние несколько лет. Этот прием очень важен для Минхо, по сути его дебют после долгого времени затворничества. Он готовился к этому почти полгода, и Хан, естественно, во всём ему помогал, вынуждено взвалив на себя практически все обязанности своего больного отца. Никогда не желавший становиться управляющим, жить при доме, вести хозяйство, отвечать за кого бы то ни было кроме себя самого, Джисон на удивление легко делал что нужно, если нужно это было именно Минхо. Так его полный сказок и тайн, мистический дикий лесной мир незаметно остался в прошлом, вытесненный великолепием вычурных залов и изысканным лицемерием красивых слов. Хан становился своим там, где изначально был чужим, просто по воле собственного чувства, такого всесильного и такого ничтожного. — А, Джисон, — молодой мужчина в строгом костюме и с сигаретой в зубах, насмешливо кивнул ему. — Минхо искал тебя. Дерзкий и скрытный этот Ким. Джисон всегда считал Сынмина бо́льшим внутри нежели снаружи и неспроста. Личный телохранитель и близкий друг младшего господина едва ли не единственный, кто мог называть того по имени и болтать о нем за глаза. Минхо слишком многое ему позволял. — Он спрашивал меня? Что-то говорил? Поравнявшись с Кимом, Хан остановился у подножия мраморной лестницы. — Нервный он, — хохотнул Сынмин. Вдвоем они медленно двинулись вверх по ступеням. — Сам понимаешь, все приглашены… И даже Хваны. — Жадно затянувшись до самого фильтра, он с шумом выдохнул облачко сизого дыма. — Хотя сдается мне, лишь только ради них всё это и устроено. А точнее… Джисон не дослушал, ускорив шаг, взбежал на самый верх и скрылся в полумраке роскошного холла за распахнутыми настежь стеклянными дверьми парадного входа. Прочь… бежать от осознания истины, давно уже очевидной и простой. Не слышать, не знать, не думать об этом… Покои младшего господина встретили его солнечным ветром, гулявшим по комнатам словно полноправный хозяин. Он раздувал белоснежные вуали гардин на открытых в сад окнах, засыпал нежными лепестками магнолий натертый до блеска паркет и нагло разбрасывал исписанные нетвердым, рваным почерком бумажные листы со стола. На негнущихся ногах Джисон прошел в огромную светлую спальню, где так часто бывал в последние годы. Здесь они с Минхо занимались нелепыми почти детскими упражнениями для развития речи. Смеясь и сбиваясь, снова и снова выполняли артикуляционную гимнастику… — Лошадка, — Минхо цокал языком. — Трубочка, — его выдернутые губы вытягивались вперед и складывались буквой «О». — Вкусное варенье, — влажный блестящий язык скользил по губам, слизывая несуществующую сладость. Джисон переставал смеяться и как робот выполнял всё. Ещё и ещё, раз за разом. Просто чтобы чем-то забить свой пылающий мозг… Тело внезапно стало тяжелым, неподъемным как камень на шее утопленника. Хан медленно опустился на колени и начал машинально собирать листы бумаги. Сплошь испещренные надрывными словами любви. Минхо и его заставлял постоянно писать. Сажал за свой французский секретер и диктовал без остановки. Письма наполненные страстью. Без адресата… Прижав к груди разрозненные смятые листы, Джисон с трудом поборол почти неконтролируемое желание засунуть их под рубашку, спрятать, украсть, присвоить себе… стать тем, кому они написаны. — Ханни? Ты здесь? Чего там копаешься, иди сюда! — Звучный голос Минхо прорвался сквозь бредовые мысли, раздирающие несчастную голову. Джисон быстро встал, убрал бумаги в стол, предварительно аккуратно сложив, и направился в примыкающую к спальне гардеробную, которая по факту состояла из трех помещений, разделенных между собой японскими раздвижными дверьми с деревянными рамами: одно для белья и рубашек, второе для костюмов и верхней одежды, в третьем обувь и аксессуары. Обычно в вещах младшего господина царил идеальный порядок, поэтому взгляд сразу зацепился за разбросанные в нервном нетерпении батистовые сорочки, кашемировые носки и шелковые боксеры буквально при входе. Джисон по инерции подцепил не дрогнувшими пальцами тончайший хлопок без единого шва с неприметным логотипом Zimmerli (бренд мужского нижнего белья), ткань растекалась в ладони почти физически воплощенной лаской. Хотелось сжимать ее до скрипа собственной грубой кожи на контрасте с идеальной гладкостью дорогого материала. — Вот ты где! — Минхо в одних брюках, взмыленный и растрепанный, возник в проходе. — Не складывай, горничные уберут! — вырвав из рук Хана белье, выбросил в общую кучу. — Идём. Помоги мне. Я ничего не успеваю! Обычно холодная рука Минхо обожгла предплечье Джисона даже сквозь рубашку. Он схватил его и потянул за собой вглубь гардеробной к примерочному постаменту с зеркалами во весь рост по периметру. — У тебя жар? Ты здоров? С усилением сглотнув ком в горле, Хан дотронулся до лба Минхо, заглянул в пылающие черные глаза. …Это всегда было безумно тяжело, но Джисон никогда не был слабым. О нет. Кто-то мог бы так подумать, поверхностно узнав его, увидев сдержанную, показную часть его натуры. Однако внутри этот исполнительный, спокойный человек имел несгибаемый стержень. Именно поэтому он легко касался, стоял так близко, дышал одним воздухом и ничем не выдавал себя… — Здоров или нет это совершенно неважно, — Минхо отмахнулся и тряхнул волосами. — Смотри. Что лучше? Гальяно или Том Форд? Он небрежно схватил черный велюровый пиджак с вешалки и приложил к своей голой груди. Алебастровая бледность его кожи резанула острой, впивающейся в самую сердечную мякоть абордажным крюком, красотой. Это незаконно, но Джисон, не задумываясь, пошел бы на самое страшное преступление и за меньшее, чем бесценная возможность скользить взглядом по полуобнаженному телу своего хозяина. — Это шерсть мериноса? — пальцы ловко расправили мягкую ткань. Хан накинул пиджак Минхо на плечи, помогая надеть, и пригладил лацканы. — Посадка идеальна, но будет жарко. Бокал Chablis и тут же вспотеешь. Нужен хлопок или шелк. Что ещё есть? Рассмотрим все варианты. — Ты прав… чертовски прав… — Минхо сорвал с себя ни в чем не повинный велюр и кинул в груду таких же, уже забракованных по какой-то причине костюмов. — Хлопок слишком просто… Шелк… да, однозначно… Он лихорадочно бормотал словно в бреду, дергая с вешалок эксклюзивные модели от Brioni и Canali. Его плечи подрагивали от напряжения, на руках выступили вены. Джисон едва сдерживался, чтобы не прокусить себе губу до крови при взгляде на плоский, прокаченный живот, украшенный тонким длинным шрамом, который Минхо получил в тот самый день на охоте. Молодой кабан бросился на них с диким ревом, не разбирая дороги, и едва не снес замешкавшегося на мгновение Хана… Младший господин спас своего незадачливого егеря, рванул наперерез, не испугался зверя, пробил одним ударом шею, попав в артерию с первого раза. Такая дерзость стоила Минхо вспоротого живота, ещё бы чуть-чуть и рана оказалась бы смертельной. Кабан в агонии задел его клыками. Джисон добил животное выстрелом в голову с близкого расстояния. Но с тех пор не мог себе простить этот, хоть и выполненный искусной рукой лучшего хирурга, однако теперь уже неизгладимый след на бледной коже — от правой подвздошной ямки до пупка... — Сюда нужна рубашка цвета шампанского, — Джисон выудил невесомую нательную сорочку из вороха других, безошибочно подобрав нежно-кремовый оттенок к пиджаку из итальянского шелка в цвет мокрого асфальта. — Так лицо не будет слишком бледным. Минхо кивнул, послушно надевая предложенный вариант. Он развернулся к зеркалу, склонил голову, застегивая запонки. Хан на секунду замер за его плечом, глядя на их отражения, множащиеся в бесстрастных зеркалах вокруг. Он знал, что это за вечер, почему Минхо так старается, из кожи вон лезет, обливается потом, словно пубертатный подросток перед свиданием… Знал, но играл свою роль, сцепив зубы, до последнего лелея надежду, призрачную, словно мираж. — Как я выгляжу? — Минхо поднял глаза, поймал тяжелый, обжигающий взгляд Джисона в зеркале. Они стояли вплотную, как люди физически близкие друг другу, почти соприкасаясь телами. Считанные миллиметры, одно движение, и Хан мог бы прижаться грудью к спине Минхо, наклониться и опалить дыханием его щеку, прошептав: — Прекрасно. Ты очень красив. Каждый, кто увидит, влюбится в тебя. Этот вечер твой, используй его на полную. Минхо рассмеялся. Искренне и чисто. Сбрасывая невыносимое напряжение, сдавившее тесным обручем сомнения грудь. — Спасибо, Ханни. Это именно то, что я хотел услышать. — Размяв плечи и потянувшись, словно сытый кот, Минхо бодро зашагал в комнату с аксессуарами. — Как думаешь, какие часы… — Патек Филипп. Только не Ролексы, бога ради… Хан поморщился, чем вызвал взрыв хохота Минхо, окончательно разрядив обстановку. …Зачем ты спас меня? Для чего? Пусть бы зверь убил меня, втоптав в лесной мох. Я бы умер счастливым, проведя последние секунды рядом с тобой… Улыбаясь и кивая, Джисон помогал выбирать неброские, но элегантные часы к достаточно сдержанному образу младшего господина. Невзначай протянув руку, убрал непослушные пряди волос со лба Минхо, поправил воротник его рубашки. Эта близость, возможность касаться, говорить неформально, обращаясь по имени, на ты, без всяких реверансов дорогого стоило. Хан предчувствовал, что это ненадолго, а потому спешил урвать драгоценные моменты. Их юность заканчивалась. Безмятежные дни, когда они были просто друзьями, несмотря на социальную пропасть между ними, вот-вот растворятся в бурном потоке жизни, что смешает с грязью все самые чистые чувства. Совсем скоро Минхо поймет, что никакой дружбы вовсе не было. Лишь отчаянная влюбленность одного и беспечная слепота другого. — Господи, — внезапно и совершенно надрывно выдохнул Минхо. Силы будто на единый миг покинули его, и он прислонился лбом к плечу Джисона, как никогда нуждаясь в опоре. — Если бы ты знал, как я нервничаю… Так боюсь… Аромат его дыхания, кожи, волос отравлял, проникая в кровь, сводя с ума. Джисон не дрогнул, не поддался, непоколебимый, как скала, он стоял, не смея распускать руки или пользоваться чужой слабостью, хоть все его желания в тот момент свелись к тому, чтобы обнять, прижать к себе, погладить по спине и прошептать, что ни один человек на всём белом свете не стоит таких переживаний, что люди, сегодня бросающие косые взгляды на изгоя, завтра будут заискивать перед ним и прославлять, общественное мнение переменчиво, деньги и власть решают всё… Вместо этого Хан лишь тихо рассмеялся и, достав из внутреннего кармана стерильные салфетки, осторожно промокнул несколько капелек пота на висках Минхо. — Сидя тут взаперти ты совсем одичал, младший господин Ли. Пора выходить в свет. Нельзя всё время прятаться… …От своих чувств, от себя самого… От неизбежного. Минхо отстранился, поднял глаза. Его чуть вздернутая верхняя губа предательски дрожала, когда он, улыбаясь, произнес: — Ты как всегда прав, Ханни. Привычным жестом смахнув пылинку с плеча своего верного друга, он развернулся и твердым шагом направился к выходу. Хан остался стоять, глядя ему вслед, посреди перевернутой гардеробной, как на роскошной барахолке заваленной сверхдорогим тряпьем.***
Весенние приемы по случаю открытия сезона, формально приуроченные к началу лунного нового года, стартовали в конце февраля и проходили примерно до середины марта. Время проведения и списки приглашенных согласовывались сильно заранее, так чтобы большинство известных фамилий смогли проявить гостеприимство в строго отведенный для этого день. Конфузы с одновременными приемами в двух разных семьях неприемлемы так же, как одинаковые платья на званых ужинах. Таким образом вся местная элита перемещалась от одного особняка к другому на протяжении чуть более двух недель, проводя эти нежные весенние дни в праздном безделье лишь на первый взгляд. По факту именно на таких приемах, плавно переходящих в буйные вечеринки и оргии до утра, решалось множество столь важных для представителей знати задач, как демонстрация богатства и влияния. Родители выводили в свет своих детей, обучая тех завязывать полезные связи с раннего возраста исключительно в кругу себе подобных, мужья хвастались новыми юными женами, а те в свою очередь во всю блистали символами щедрости вторых половин — бриллиантами, их лучшими и, зачастую, единственными друзьями. Кроме прочего, это ещё и отличная возможность декларировать собственный статус. Вновь рукопожатный, признанный, прощенный — вот кем был Минхо в тот день, спустя три года после того, как в безумной горячке ревности забил насмерть своего преподавателя и полностью признал вину, не раскрыв причины и мотива своего поступка. Ни словом не обмолвившись о Хёнджине, не бросив даже тени на того, кто довел его до края и с улыбкой столкнул в бездну. Порицание общественности лишь малая толика свалившегося на голову совсем ещё юного наследника семьи Ли кошмара, в котором Минхо жил после убийства Пака. От него отвернулись все и даже тот, ради кого он пошел на преступление. Хёнджин не связывался с ним, а сам Минхо делал всё возможное, чтобы имя его возлюбленного друга не всплыло в связи с этим грязным случаем. И вот спустя три года люди больше не судачили о произошедшем. Семью погибшего, как и представителей власти заткнули деньгами, а слухи и домыслы довольно быстро сошли на нет. Никто уже не вспоминал, что этот красивый бледный юноша, молодой хозяин роскошного поместья — убийца. Всё, чего Минхо желал долгие годы после школы, это увидеть Хёнджина, поговорить с ним. Как равные, как раньше… Говорят, плохое быстро забывается, и это истинная правда. В поместье Мэй давно не устраивались приемы, но этот оказался просто фантастическим. Минхо не ждал много гостей, надеясь, что ему не откажут хотя бы некоторые именитые фамилии. Однако вечер, планировавшийся как скромное заявление о себе, внезапно стал вечером триумфа и своеобразного дебюта младшего господина Ли, вновь принятого в обществе. Ни одно из разосланных приглашений не было проигнорировано, с каждым прибывшим гостем Минхо внутренне ликовал. Несвойственное ему как аристократу чувство — потребность в одобрении скрутило нервы в болезненном спазме внизу живота и отступило, лишь когда в распахнутые в омытый дождем сад стеклянные двери вошли трое хорошо известных всем присутствующим людей: высокий грузный мужчина с хищным взглядом под руку с красавицей женой и скромно держащийся чуть позади родителей старший сын самого богатого человека в стране Хван-младший… Хваны редко посещали чьи-либо приемы, предпочитая закатывать собственные. Мало что могло сравниться с богатством их дворцов, а потому их приход означал негласное и совершенно однозначное признание. Даже они не смогли оскорбить отказом семью Ли, а значит никто уже не решится на подобное. Пока люди вокруг расточали липкие потоки нескончаемой лести, а Ли-старший, словно гость в собственном доме, усердно кланялся надменным родителям Хёнджина, Минхо сжимал бокал, грозивший вонзиться осколками в ладонь при малейшей неосторожности. Всего три года, но по факту целая пропасть. Бездна потерянного времени вдали от того, кто владел его сердцем… Хёнджин изменился и в то же время остался прежним. Его пронзительная красота стала разрушительной, пугающе безбрежной, как грозовой океан. Одним своим присутствием он выключал реальность для Минхо, и тот становился глухим, не видящим, не знающим ничего кроме… Кровь стучала в висках, ноги будто вросли в пол, тело одеревенело. Он много думал об этой встрече и долго к ней готовился, но в моменте не смог совладать с собой. Чувство затопило его, поглотило полностью, обездвижив и подчинив. Хотелось броситься на шею и рыдать, изливая всю накопленную за годы боль разлуки. Барахтаясь, как в бушующих водах, в борьбе с собой, Минхо не замечал, насколько спокойно Хёнджин считывает его эмоции, с ленивым удовольствием впитывает их больше по привычке, нежели от желания. Один из них горел, объятый пламенем безответной любви, другой лишь нехотя щурился от огня, словно кот у камина. Всё слишком очевидно, но Минхо этого не осознавал. Куда уж ему было почувствовать присутствие ещё одного молчаливого, но внимательного зрителя этой драмы — снаружи, за стеклянными дверьми, скрытый сумраком наползающего вечера, застыл Джисон. Всё происходящее в залитом яркими огнями зале, виделось так четко, что в пору выколоть себе глаза. Но Хан не мог оторваться от зрелища: Минхо обезумевший от желания, полный восхищения и страсти рядом с прекрасным, словно ангел, молодым мужчиной, чьи глаза казались ледяными, а улыбка сахарной. Джисон знал этого человека: злые языки болтают, будто Хван Хёнджин жрёт сердца на завтрак потому, что своего у него вовсе нет. Вечер прошел как в тумане, Минхо почти не пил и отвечал невпопад, неотрывно наблюдая за Хёнджином, ведущим светскую беседу неподалеку. Болтовня и смех, удушающий аромат сливочно-белых роз и терпкость сладкого муската на языке. Как сторожевой пес, Минхо ждал сигнала, знака, разрешения. Хёнджин, смеясь, повернулся, откинул голову и бросил мимолетный взгляд. Этого хватило. Они всегда без слов понимали друг друга. Почти синхронно они двинулись в сторону выхода в сад, перемещаясь по залу в море людей параллельно, на расстоянии. Хёнджин задержался возле матери, наклонился и что-то шепнул ей на ушко. Минхо, не останавливаясь, шел вперед. Шагнув на мраморную лестницу, ведущую в темноту полночного сада, он быстро сбежал вниз по ступеням, спеша скорее скрыться в зарослях. Чуть погодя за ним последовал Хёнджин. Теплый, но порывистый ветер поднялся в листве, Минхо рванул ворот рубашки, вдыхая полной грудью освежающую сладость магнолий. В полумраке бушующего сада он, тяжело дыша, остановился, прислонившись к массивному дубу, не в силах обернуться к медленно подходящему сзади человеку. — Поместье Мэй действительно прекрасно, — при первых звуках тихого голоса Хёнджина Минхо на пару мгновений прикрыл глаза, погружаясь в пучину собственных, уже почти неуправляемых эмоций. — Я должен был давно посетить его, как и обещал, — мягкий смех разлился мёдом на сердце. Хёнджин вздохнул, приблизившись к Минхо почти вплотную со спины. — Но всё не находил времени. Минхо задрожал от напряжения, не оборачиваясь, боясь сорваться, и Хёнджин отлично это видел. После случившегося его иногда посещала мысль о том, что чувствует Минхо, затаил ли злобу, понял ли, что с ним играли, не воспринимая иначе, чем минутное развлечение. И сейчас такая неожиданно бурная реакция вполне естественно цепляла размахом даже такого пресыщенного чужим восхищением человека как Хёнджин, и он не отказал себе в удовольствии поиграть ещё немного. Его ладонь легла на плечо младшего господина… — Это ничего, — надсадный треснутый голос Минхо пробрался в сердце жутким скрежетом. Хёнджин не видел его лица, но лишь от одной этой интонации весь похолодел в секунду и хотел было отпрянуть, но цепкие пальцы схватили его запястье. — Ты долго не приходил, — Минхо поднял голову и медленно повернул к нему свое бледное, блестящее от пота лицо. — Но сейчас ты здесь и остальное не имеет значения. Множество раз Хёнджин видел влюбленные глаза, горящие восхищением, наполненные болью, светящиеся надеждой. Ему это наскучило ещё в юности, он давно сходил с ума от того, что нечего больше хотеть, всё приелось… Черный липкий взгляд Минхо, не похожий ни на какой другой, словно кислота разъедал до костей. — Младший господин слишком вежлив, — Хёнджин усмехнулся холодно и спокойно, хотя внутри всё замирало в предвкушении. — Тебе следовало разозлиться на меня, хотя бы для приличия. — Джинни… — почти не контролируя себя, Минхо до хруста сжал чужие пальцы, притягивая Хёнджина к своей груди. — Не говори со мной так… будто с чужим… Попытавшись оттолкнуть Минхо, Хёнджин лишь развернулся и тут же оказался прижат спиной к дереву в недвусмысленной, вполне однозначной позе. Словно любовники они слились в одно целое и если бы кто-то увидел их сейчас, подумал бы, что поддавшись страсти они вот-вот поцелуются. — Что ты делаешь? — Хёнджин резко выдохнул, когда Минхо буквально навалился на него. — Я безумно скучал, — голос дрожал, сердце колотилось как бешеное, но Минхо не давал волю рукам, лишь прижимая свою вожделенную добычу, не позволяя уйти, уперевшись ладонями в ствол дерева по обоим сторонам тела Хёнджина. — Знал, что придешь, и ждал тебя. Разве мог ты не прийти после всего? Нужно было время, чтобы всё утихло, я понимаю. — О чем ты говоришь? — тело Минхо источало невыносимый сладкий жар, Хёнджин давно не испытывал такого соблазна, и все его рецепторы вопили от желания. — Я понимаю, — как в бреду повторял Минхо. Его губы почти коснулись губ Хёнджина, но замерли, ожидая разрешения. — Разве ты не хотел, чтобы я убил его? Прозрачный взгляд вспыхнул, столкнувшись с бездонными черными глазами напротив. Быть может три года назад Минхо и был наивным мальчиком, легко поддавшимся ревности, но даже так ему хватило ума понять, в какие игры с ним играют. Искренность его порывов не подлежала сомнению, но кто сказал, что объятый страстью человек не способен трезво мыслить? Эта двойственность его натуры — горячность сердца и холодный ум действительно восхищали Хёнджина. Тем ценнее было его унижение. — Ты прав, — усмешка исказила и сорвала маску приличия с ангельского лица, открыв всю его восхитительную порочность. — Я этого хотел… Три года… три долгих года Минхо изводил себя мыслями, в напрасных попытках обмануть собственный разум. Ему так сильно хотелось быть влюбленным и верить человеку намеренно толкнувшему его на преступление. Он считал Хёнджина другом, втайне надеялся, что тот так же относится к нему. Пусть не любовь, но хотя бы искренняя дружба… Ничего этого не было. Даже ослепленный самым первым и единственным чувством Минхо понимал, что его использовали, и сколько бы боли ему не причиняло это осознание, не смог совладать с собой и отпустить Хёнджина в своем сердце. — Ты получил желаемое… — Минхо не ощущал слез на своем лице, только дыхание весеннего ветра, вдруг ставшее ледяным. — Я тоже хочу кое-что взамен. Ответом ему был сладкий как яд смех прямо в губы. Хёнджин подался к нему и сам поцеловал. Нежно и несдержанно, словно в искупление. Тонкие пальцы нырнули Минхо в волосы, удерживая его голову, Хёнджин со стоном приоткрыл рот, скользя губами и двигая челюстью в жадном порыве поглощения. Минхо обнял его за талию дрожащими, беспорядочно шарящими по телу руками. Голова закружилась от вздымающейся из глубины сладости возбуждения. Хёнджин резко вывернулся, не прерывая поцелуя, и они поменялись местами. Минхо впечатался спиной в жесткую кору дерева, Хёнджин придавил его своим телом. — Ты же не думаешь, что убийство этого жалкого ублюдка Пака дает тебе право… — прошипел Хёнджин в поцелуе. — А разве нет? — Минхо схватил его за волосы и впился в губы жалящим засосом болезненным не от грубости, но от голода. — Ты мой. Мы связаны кровью, хочешь ты того или нет. — Сумасшедший… мммм… хах… — смеясь, Хёнджин попытался вырваться, но Минхо не позволял, вцепившись намертво в ткань его костюма и целуя без остановки. — Хватит… Отпусти! Минхо и сам не понимал, почему его вдруг ставшие неуправляемыми пальцы не разжимались, ведь одного слова Хёнджина достаточно, чтобы перестать домогаться и наконец отпустить. И тем не менее он отчаянно цеплялся, задыхаясь и шепча: — Если тебе нравится подобное, я с удовольствием убью хоть десяток таких… всех, кто прикасался к тебе, только пожелай… Хёнджин рассмеялся в голос и помог Минхо оторваться от себя резким ударом под дых, так, что тот согнулся и зашипел от боли, руки безвольно соскользнули по гладкой ткани чужого пиджака. — Не буду спорить, с тобой было весело, младший господин Ли, — тщательно отряхиваясь, Хёнджин поправлял одежду и волосы. Провел подушечками пальцев по губам, стирая ещё не остывшие следы их поцелуев. — Но я никому не принадлежу и раз ты уже понял, что это была игра, посмейся вместе со мной, если конечно можешь. Боль в груди разливалась волнами. Минхо хотел бы всё списать на силу удара, но это было его сердце, окончательно разбитое безжалостно и легко, почти буднично. Он сполз на колени перед Хёнджином, обнял его ноги и замотал головой как упрямый ребенок. — Прошу, не надо, — подняв лицо, он не стыдился своих слез. Где-то в глубине души он даже знал, что Хёнджину нравится видеть его таким, что это то, чего тот хочет. И Минхо был готов растоптать свою гордость, умолять и унижаться. — Я был неправ. Не стоило спрашивать с тебя за содеянное мной по собственному желанию. Я убил для тебя, но и ради себя тоже. Я люблю тебя… Видеть кого-то с тобой невыносимо, но я буду смотреть, буду терпеть, если ты прикажешь, если позволишь просто находиться рядом. Густой сумрак весенней ночи накрывал беспокойный сад. В шуме листвы растворялся терпкий озоновый аромат приближающейся грозы… Хёнджин не смог сдержать дрожь, касаясь бледного лица человека, стоявшего перед ним на коленях. — Лицо младшего господина поистине произведение искусства, — его пальцы нежно погладили влажные от слез скулы Минхо, мягко тронули трясущиеся губы. — Как бы оно выглядело простреленным? Разорванным в клочья достаточно крупным калибром? Если Минхо так желает подарить ему еще одну смерть, то пусть это будет его собственная. Хёнджин видел это в полных отчаяния глазах напротив и четко осознавал, что и намёка довольно, чтобы этот молодой, красивый и богатый человек перед ним покончил с собой. От этих мыслей голова шла кругом, а застывшее сердце сделало бешеный кульбит, забившись в аритмии восхитительного ужаса. Минхо уже думал об этом, а потому даже не удивился столь жестоким словам. Жизнь без Хёнджина его совершенно не интересовала, всё что он делал и хотел бы сделать предназначалось для него одного…***
Перед глазами всё плыло, а голова горела от нервного напряжения. Сжимая кулаки до побелевших костяшек, Джисон застыл среди деревьев, не замеченный, не узнанный словно тень. Нарушив все правила и нормы приличия, он последовал за своим хозяином, когда тот покинул шумный прием, и стал немым свидетелем сцены в саду. Прелестный отпрыск известной фамилии, предмет мечтаний многих, Хван-младший оказался столь же чудовищен внутри, как красив снаружи. Невозможно представить себе кого-то так легко играющего жизнями, посылающего убивать и умирать по собственной прихоти. Предвзятый задолго до встречи с ним, Хан всё же был поражён цинизмом юноши. И это существо, лишенное всякой морали, Минхо действительно любил… Это неоспоримо. И слепой бы увидел. При тусклом свете восходящей луны Минхо на коленях умолял Хёнджина не бросать его, не рвать их дружбу, оставить хотя бы нить, смутную надежду на связь, но в ответ получил непреклонный отказ пресыщенного красавца, уставшего от этой давно неинтересной игры. Каждое слово било в цель и прямиком по сердцу. Джисон задыхался от боли за Минхо, постепенно проникаясь ужасом, наблюдая, как тот впадает в отчаяние, цепляется за Хёнджина, не желая отпускать… Этот кошмар, казалось, никогда не закончится. Однако Хёнджин в конце концов смог избавиться от своего навязчивого поклонника, оттолкнув, и оторвав от себя дрожащие протянутые в унизительной мольбе о милосердии руки. Словно нищий на паперти, блистательный и дерзкий младший господин Ли выпрашивал крохи, в которых ему было отказано с презрительным смехом. Всё, что напоследок кинул ему Хёнджин, это совет застрелиться, раз уж жизнь без любви ему совсем невмоготу. Боль разрывала грудь, а ярость голову. Разум и сердце боролись в Джисоне: он хотел бы разорвать Хёнджина и спасти Минхо. Если бы он мог залечить чужие раны своей любовью… но всё, что ему оставалось — лишь наблюдать. Хёнджин ушел, а Минхо так и остался сидеть на коленях на холодной земле. Джисон стоял, прижавшись к дереву достаточно далеко, чтобы быть замеченным, но прекрасно видел, как дрожат поникшие плечи, а из глаз катятся слезы, обжигающими тяжелыми каплями падающие в траву. В тот миг Джисон впервые ощутил, будто всё его тело объято пламенем, кровь натурально вскипела в жилах, и он понял почему. Предчувствие. За секунду до того, как Минхо вскочил на ноги и бросился через сад к особняку, Хан догадался, каким-то шестым чувством он знал, что должно случиться… Нет! Нет! Ни за что… Ловко перепрыгивая через кусты, не разбирая дороги, Джисон рванул наперерез, в считанные минуты обогнул западное крыло и вылетел к центральному входу. Роскошный парковый партер горел огнями, гости смеялись и танцевали на террасе, легкая музыка лилась из распахнутых дверей. В толпе мелькнуло бледное лицо. Минхо, ни с кем не разговаривая, быстро прошел внутрь и скрылся в толпе, но Хан знал, куда тот направляется. Пусть он любит другого, это не имеет значения. Пусть даже и крупицы надежды не останется, это тоже совершенно неважно. Задыхаясь от быстрого бега, Джисон взбежал по лестнице в холл второго этажа, свернул в коридор для прислуги, оставляя позади шумный праздник, нырнул в прохладный полумрак притихшего дома. Минхо не станет рефлексировать, не будет сожалеть, он сделает что нужно, и его рука не дрогнет… если ее не остановить. Глотая горькую слюну невыносимого напряжения, Хан ворвался в личные покои младшего господина без спроса и разрешения, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего страха, стучащего в висках отчаянным отрицанием. Нет…нет…нет… В тот самый момент, когда Минхо спокойно доставал из сейфа в спальне тяжелый глок 21/45АСР , Джисон возник на пороге. Его, казалось, даже не заметили. Минхо заученным движением проверил магазин, вставил и зафиксировал его в рукоятке. Щелчок затвора раздался пугающе глухо, стальное дуло тускло вспыхнуло отблеском лунного света… Не медля, не задумываясь, словно это ничего не значащая мелочь — его собственная жизнь, Минхо поднял ствол и поднес его ко рту… — Нет! Хан не слышал своего крика, разорвавшего ночную тишину, он даже не понял, как подлетел к Минхо, буквально кинулся всем телом и схватил за руку, отводя пистолет. Выстрел грохнул между ними, пуля пробила кессонный потолок из красного дерева, застряв в широкой перекладине высоко над их головами. Едва ощутимое тепло разливалось от полимерной рамы глока в двух сцепленных намертво ладонях. — Нет… нет… не надо, — с трудом удерживая руку Минхо, прошептал Джисон. — Успокойся. Отдай мне пистолет. Отчего мир устроен так чудовищно несправедливо? Разве не по какому-то извращенному плану творца, насмехающегося над суетливым муравейником человечества, как злобный ребенок с лупой? Кому-то ведь должно быть весело тасовать колоду настолько нелепым образом, раздавая привязанности и чувства будто в наказание? В полумраке роскошной спальни красивое лицо Минхо белело, словно лунный лик, глаза, наполненные чернотой, источали ее слезами ядовитой горечи. Вцепившийся в него со всей недюжинной силой своего естества, напротив стоял человек, пытаясь удержать от шага в пропасть. Но это был не тот человек, которого Минхо желал бы видеть так отчаянно и явно влюбленным. Глаза всегда сдержанного, скромного Джисона горели чистым пламенем любви, хоть он и думал, что никто ничего не подозревает. Минхо видел. И сейчас как никогда это приводило его в ярость. — Пусти! — он рванул пистолет, но Джисон и не думал разжимать хватку. — Какого черта? Ты следишь за мной? Эти дикие, влажные, невозможно прекрасные глаза. Почему Хёнджин не смотрит на него так же? — Не делай этого, — вечно скрывающий свое явное физическое превосходство Хан не давал и шанса вырваться. — Он того не стоит. Никто этого не стоит, ты не должен… — Замолчи! Что ты можешь знать? — Минхо сорвался на крик от бессилия, желая выместить свою злость. — Это не твое дело! Кто вообще тебе позволил вмешиваться?! Борьба за еще не остывшее, пахнущее порохом оружие оказалась недолгой. Джисон выхватил пистолет из рук Минхо и резко оттолкнул его так, что тот едва не упал. Тяжело дыша от напряжения, они застыли напротив друг друга. — Послушай меня, — быстро убрав пистолет за спину, Джисон вытянул руку в успокаивающем жесте. Его взгляд блестел от влаги, пальцы слегка подрагивали, но он изо всех сил старался придать голосу твердость. — Я видел вас, тебя и Хвана-младшего. Я понимаю, что ты чувствуешь. Но… — Видел? — ничего не хотелось так сильно, как вонзить отравленный шип в первое попавшееся сердце, чтобы свое не кровоточило в одиночестве. Минхо скривился от боли, усмехаясь. — Скажи уж подглядывал. Вынюхивал, как последняя мразь. Кто научил тебя подсматривать за хозяевами? Знай свое место! Убирайся! Пошел вон! Ни разу до этого Минхо не поднимал руку на прислугу. Не вел себя подобным образом, ненавидя сам факт издевательства вышестоящего над подчиненными, регулярно наблюдая, с каким изощренным удовольствием это проделывает его отец. Но в тот момент, когда он ударил Джисона по лицу, не получив сопротивления, а лишь застывший шок во взгляде и немую покорность, то уже не смог остановиться. — Никогда! Ты слышишь?! Чтобы никогда больше! Не смей даже думать! И не смотри на меня… так… — с каждым ударом на бронзовой коже расцветал новый кровоподтек, но Джисон не останавливал рыдающего от ярости господина, позволяя себя избивать. Минхо хрипел, заходясь надсадным криком. Его горло сжималось от слез. — Мерзость! Я думал, ты мне друг, а ты… — Я люблю тебя… Слова сорвались с разбитых в кровь губ и канули в небытие, словно их и не было. Джисон мог бы ничего не говорить, истина и без того очевидна. С этим тихим признанием из него будто вышибли дух. Буря утихла в одно мгновение. Минхо оттолкнул его от себя с холодным презрением, и невыносимо легкое чувство этого ледяного безразличия невольно успокаивало. Лучше так, чем безумие сердца, пылающего жаждой самоубийства по чужой прихоти. — Я сам разбаловал тебя, приблизив и позволяя слишком многое, — Минхо тяжело дышал, костяшки сбиты в кровь, руки саднило, но все ещё объятая болью голова прояснялась. — Ещё хоть раз позволишь переступить со мной черту, пеняй на себя. Колени дрожали, но держать спину ровно уже вошло в привычку, и Джисон лишь коротко кивнул: — Да… господин Ли. Сжимая кулаки в неконтролируемом нервном напряжении, Минхо до ужаса хотел хоть чем-то занять руки, чтобы больше не тянуться к пистолету. — Убирайся, — видя секундное колебание Джисона, Минхо усмехнулся. — Я ничего с собой не сделаю. Пошел вон. И позови мне Кима. Сейчас же. Хан чуть медленнее, чем положено, поклонился и, развернувшись, направился к выходу, унося с собой заряженный глок. Искать Кима не пришлось, ушлый охранник давно стоял за дверью, примчавшись всего на минуту позже Джисона, и предусмотрительно не лез под горячую руку хозяина. Обменявшись им обоим понятными взглядами, они с Сынмином разошлись, без слов понимая друг друга. Хан покинул покои младшего господина, Ким вошел внутрь. Минхо нельзя оставлять одного в таком состоянии. — Где ты шляешься? Сигарету мне. Руки саднило нервным тремором и, если не занять их чем угодно, то можно сойти с ума от этого зуда. Минхо давно бросил курить, но сейчас хотел до беспамятства отравиться ядовитым дымом, сжигающим легкие, просто потому, что сил дышать и жить в мире без надежды просто не осталось. Сынмин молча приблизился, бесшумно и быстро как тень. Достал сигареты, щелкнул зажигалкой. Огненная вспышка между их лицами расчертила зловещие тени в уголках глаз и изломах губ. Наблюдая, как Минхо затягивается, морщась с непривычки, как горячий никотиновый пар вырывается со вздохом из перекошенного рта, Ким позволил себе дерзость наклониться и прошептать: — Хваны уехали. Засобирались уже когда вы только вышли в сад, — в иные моменты его голос звучал необычайно мягко, обволакивая и расслабляя. Словно сигаретный дым. — Их лимузин только что миновал главные ворота. Может стоит вернуть их? У них не так много охраны, — вечно бесстрастное лицо Сынмина дрогнуло от леденящей кровь ухмылки. — Я могу взять людей и притащить всю их зарвавшуюся семейку сюда, — он коротко кивнул на пол к ногам Минхо. — Или может вы хотели бы видеть только их старшего сына? Одно слово, и этот красавчик просто исчезнет, похищенный ради выкупа, но полиция не найдет даже его костей. Если он так сильно нужен младшему господину, в особняке огромные подвалы, и я легко найду им применение. Каждая затяжка выжигала мозг, яд тек по венам, притупляя горечь сердечной боли противным привкусом табака. — В этом гребаном доме каждый норовит влезть не в свое дело. И знает больше, чем положено, — Минхо покачал головой. — Нет нужды похищать его. Он очень скоро приползет ко мне сам. Эти слова, произнесенные в полночной тишине хозяйской спальни, достигли ушей так и не решившегося далеко уйти Джисона. Прислонившись к дверям с другой стороны, он снова подслушивал, не в силах сдвинуться с места. Тяжелый пистолет тянул руку, словно камень на шее, и Хан был готов пойти ко дну. Предчувствие никогда не обманывало его…***
