Зеркальный Лабиринт

Особняк семьи Хван

За шестнадцать лет

до настоящего времени

***

      Знаменитости на всеобщем обозрении, как на витрине, отстраивают себе виллы на южном берегу Хангана, хвалятся показной роскошью квадратных метров строго в пределах баснословно дорогих муниципальных округов Каннам или Сочхо. Обыватели же давятся слюной от зависти в убогих кошивонах и мечтают о таких апартаментах, как о пределе земного комфорта… Хорошо, что народным массам редко удается узнать, где и как живут настоящие хозяева жизни. Скромные владельцы корпораций, финансовые воротилы, держатели пакетов ценных бумаг всех самых крупных предприятий страны. Те, от чьего настроения с утра зависят целые сектора экономики и благосостояние миллионов простых работяг. Те, кому неведома глубоко мещанская потребность выставлять свой достаток напоказ. Вдали от шумных улиц, наедине с небом и морем они зачастую предпочитают уединение, как дань великой скорби присущей всем, кто родился с золотой ложкой во рту, иначе называемой — Скука…       …Отец Хёнджина Хван Десон любил свою жену и потому не противился ее желанию жить на побережье. Построенный им громадный белый особняк на жемчужном пляже у самой кромки бирюзовой глади моря отражался в сверкающих водах как сказочный дворец, одновременно существующий в обоих мирах — земном и подводном.       Пропитанный солью морской бриз лениво шевелил тончайшие шелка белоснежных штор на арочных окнах второго этажа, свободно гулял в наполненных светом комнатах, будоража воображение томительным желанием свободы и дальних странствий. Здесь в личных покоях своей матери Хёнджин проводил почти всё свободное от учебы время, не стремясь сепарироваться, как прочие подростки, чем немало раздражал отца, считавшего такую привязанность старшего сына излишней. Юноша часто сидел у окна с книгой или лежал на широкой постели в будуаре, утопая в сатиновой ласке простыней, насквозь пропахших ароматами садовых роз — любимых цветов красавицы Джин. Пока женщина за изящным письменным столом у открытого окна разбирала почту, подписывала приглашения на очередной прием или благотворительный вечер, ее сыновья, нагло пробравшись в комнату, прыгали на пуховые перины, возились, смеясь и щекоча друг дружку. Инициатором этих вторжений всегда был Хёнджин. Чонин, как младший, хвостиком ходил за братом и с радостью поддерживал любую шалость. Мать не останавливала их. Лишь с улыбкой наблюдала, пока мальчишки носились из спальни в гардеробную и обратно, доставали ее вещи и украшения, разбирая, перекладывая их, игрались с бриллиантами, словно с ничего не значащими безделушками. Чонин забирался с ногами на стеклянный туалетный столик и смеялся, вторя жалобному дребезжанию старинных французских зеркал. Когда Хёнджин пытался снять разбушевавшегося пятилетку со стола, тот, хохоча, обсыпал старшего сверкающей пыльцой из золотых пудрениц. Воздух, пронизанный солнцем искрился, наполняясь счастливым детским смехом. Иногда что-то разбивалось, рвалось и ломалось, но Джин не ругала своих детей. Сыновьям она позволяла всё, будучи слишком мягкой в воспитании.       Вдоволь нарезвившись, младший устало валился на кровать, старший ложился рядом, и наконец наступала тишина, нарушаемая лишь томными вздохами волн за окнами. Пока Чонин посапывал, прижавшись к теплому боку брата, Хёнджин бегло пролистывал бесконечную вереницу сообщений в своем телефоне. Он почти никому не отвечал, вел переписки лишь с несколькими избранными, четко сортируя их по личным и деловым. Стоило лишь зайти в соцсети, зажечь мигающий зеленый огонек своего присутствия, как на экране тут же вспыхивали десятки окон, жаждущих открытия прямо сейчас в онлайн режиме.       Lее:       @На следующей неделе уже занятия начинаются, а ты так и не приехал ко мне, хоть и обещал       @Ты занят? Я звонил тебе       @Если не хочешь приезжать, давай пересечемся в городе? Или я сам подъеду куда скажешь       Одним из личных контактов был номер единственного сына владельца корпорации LKM Partners — Ли Минхо. Они обменялись номерами на первом курсе и вот уже два года довольно плотно общались. В понимании Хёнджина это означало, что он периодически открывал чат со своим одноклассником и мог написать пару слов в ответ из вежливости. Минхо заваливал его сообщениями практически круглые сутки. Писал обо всём, скидывал фотки, делился событиями своей жизни так рьяно и восторженно, что это невольно вызывало улыбку. Их переписка представляла собой бесконечные тексты с иллюстрациями и музыкальным сопровождением от одного и редкими реакциями от другого. Несмотря на свое высокое положение Минхо не требовал к себе особого внимания, не наглел, не показывал характер. Был всегда доступен и терпеливо ждал любого знака — огонечка о прочтении или дежурного эмодзи.       Jinnie:       @Увидимся в школе. Жди на парковке. Я буду к девяти.       Палец завис над значком отправить. Хёнджин усмехнулся, наблюдая, как его незримый собеседник не покидает чат, жадно ждет ответа, скрываясь за горящей надписью сейчас в сети… Минхо не намного ниже него в социальной иерархии, но всегда смотрит снизу вверх полным восхищения, таким очевидным взглядом. Тапнув отправить, Хёнджин закусил губу, видя, что Минхо в ту же секунду стал печать ему ответ…       — Джинни, детка, — улыбка на лице сына не укрылась от цепкого взора матери. — Тебе пишут девочки? Ты так увлечен.       Ее ангельски красивый сын посмотрел на нее своими влажными сияющими глазами и вздохнул, как всегда отвечая только правду:       — Это младший господин Ли, мы учимся вместе. Он приглашал меня на каникулах посетить их поместье в районе порта. Но времени так и не нашлось, я не смог.       — Ты дружишь с Ли Минхо? — Джин улыбнулась той теплой улыбкой, которую сам Хёнджин идеально копировал, когда хотел показать искренний интерес к собеседнику. Мать слегка склонила голову набок, внимательно рассматривая сына.       Причину столь пристального взгляда Хёнджин отлично понимал. Он не хотел расстраивать мать, но лгать ей никогда не мог и не желал, даже во благо.       — Нет… это не дружба, мам. Минхо в меня влюблен. Скука смертная.       Он тихо рассмеялся, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить уже крепко спящего у себя под боком Чонина. Малыш обнимал его за талию и прижимался, словно ища защиты.       — Джинни, ты же понимаешь, что чужие чувства не игрушки. Особенно когда речь заходит о таких людях как Ли. Эта семья достаточно влиятельна.       Хёнджин мог бы сказать, что его доброй матушке не о чем волноваться, он не вступает в игру не будучи полностью уверен в успехе. В свои неполные семнадцать юный наследник огромного состояния изнывал от скуки и ничем не мог развлечь себя кроме как играясь с чувствами других. Только эта живая материя боли давала ощущение реальности в безупречном мире вседозволенности богатых, где все лгут.       — Да. Я понимаю, — он послушно кивнул, его ресницы затрепетали.       Джин лишь покачала головой, отлично видя, что скрывается за сыновней покорностью.       Они редко спорили и почти всегда понимали друг друга, словно в зеркало смотрясь в такие похожие прозрачные глаза. В наступившей тишине, окутывающей их сладкой ватой взаимной любви, Джин наблюдала, как сын листает ленту в телефоне и думала о сердцах, что ему суждено разбить. Их будет немало, она не сомневалась.       Прокручивая длинный список диалогов, Хёнджин искал одно имя, будучи твердо уверен, что непременно найдет повод для веселья на ближайшие дни. Учитель Пак — в самом конце деловых контактов помеченных как академия. Все педагоги высылали ученикам задания, предупреждали о школьных мероприятиях и молодой преподаватель английской словесности не исключение. Пак регулярно писал Хёнджину, как и прочим ученикам. Коротко, по делу, без лишней воды. Скидывал материалы, тесты. Но в этот раз Хёнджин ждал от него скорее сообщение личного характера. Хотя бы предложение встретиться и поговорить. Однако к его немалому удивлению диалог не светился новыми уведомлениями. Может Пак не рискует использовать свой рабочий номер для подобного? Хёнджин усмехнулся, но где-то внутри неприятно шевельнулось сомнение. Быть может, мужчина решил сделать вид, что ничего не произошло?       На прошлой неделе Хёнджин посещал весьма специфическое место, в котором юноша его возраста и положения не мог оказаться по случайности. Потому как случайностью это и не было…       Среди немногочисленной родни со стороны матери, происходившей из известного клана военных — семьи Ян, был человек, которого в высшем обществе все знали, но никто не признавал. Да, так бывает в насквозь прогнившем лицемерном мире элиты, где днем сияют белозубыми улыбками на недосягаемых высотах небожителей, а по ночам спускаются в преисподнюю, безоглядно погружаясь в порок поставляемый в любых количествах и всех возможных видов. Официально красавица Джин Хван в девичестве Ян считалась единственным ребенком своих родителей, но у ее отца был сын на стороне. Младше нее на десять лет без титула и родового имени, рожденный молоденькой горничной по фамилии Квон. Все знали о незаконнорожденном ублюдке генерала Яна, но никто не смел упоминать об этом грязном пятне на биографии уважаемого человека. Квон Джиён вырос в семье Ян и, как ни странно, был очень близок со своей старшей сестрой по отцу. Худенький красивый мальчик с детства презираемый всеми в доме, осознавший свое положение достаточно рано, нашел в Джин поддержку и продолжал общаться с ней, несмотря на то, что жизнь их впоследствии развела практически на диаметрально противоположные полюса. Законная дочь и наследница семьи Ян вышла замуж за приличного человека, стала одной из самых блистательных дам светского общества и самой богатой. А непризнанный бастард генерала получивший после совершеннолетия отступные от вечно смотревшего на него с брезгливостью отца ушел в тень, но с годами стал так же широко известен как и его единокровная сестра, однако совсем в ином ключе.       Джиён владел сетью подпольных клубов в столице, торговал оружием, наркотиками и… людьми. Не было услуги, которую вам не могли бы оказать в его главном заведении Untitled в самом центре Сеула. Безымянный закрытый клуб только для избранных, где можно купить человека и убить его на глазах у всех под всеобщий смех гостей, среди которых прокуроры и судьи, политики, бизнесмены и айдолы с репутацией безупречной, как слезы ангелов.       Квон Джиён любил своих племянников и баловал как мог, несмотря на запрет Хвана-старшего даже думать об общении с детьми. Тем не менее старший сын его сестры Хёнджин хоть и обладал невинной внешностью прекрасного принца, но всё же страдал тем же самым недугом, что сражает охреневшую от вседозволенности элиту без всякой жалости. Хёнджин скучал. Джиён был крайне искушен в самых грязных развлечениях. Так одной горячей ночью еще не достигший совершеннолетия в неполные семнадцать мальчик оказался в одновременно жутком и восхитительном месте, окруженный полуголыми телами, источающими невыносимо сладкое зловоние разврата. Хёнджин хотел пощекотать нервишки и увидеть то, что не покажут по платной подписке на порнхабе, поэтому дядя отвел его в роскошный стилизованный хромировано-стерильный подвал, где на потеху толпы истязали человека. Хёнджин не испугался крови и не отшатнулся при виде откровенно мастурбирующих на тошнотворное зрелище людей. Но всё же он был дико удивлен и даже шокирован в тот момент, когда в высоком, одетом в липнущую к рельефному телу черную кожу, палаче узнал своего учителя господина Пака.       Хёнджин спал с лица и замер, как застигнутый врасплох на горячем и даже решил, что глаза ему лгут. Но когда Пак поднял голову, откидывая влажные от пота волосы со лба, и облизнул губы, их взгляды встретились, и сомнений не осталось. Они узнали друг друга… Этот жуткий подземный бункер пропитанный запахом крови и спермы — последнее место, где учитель и ученик могли бы столкнуться лицом к лицу. Шок был обоюдным и настолько пронзительным, что Хёнджина трясло еще несколько дней после, и он никак не мог отойти от случившегося. Всё ждал, что Пак свяжется с ним, занервничает, сделает хоть малейшее телодвижение, чтобы прояснить ситуацию, заручиться тем, что мальчишка не выдаст его грязные секреты, или хоть как-то захочет разведать обстановку. Но всегда сдержанный, строгий преподаватель английской словесности, похоже, выбрал тактику отрицания очевидного и просто молчал, что вызывало всплеск адреналина у Хёнджина в крови — желание нарваться, вскрыть нарыв, подразнить и выманить невозмутимого хищника из клетки.       Из этих мыслей юношу вырвал громкий хлопок двери. Воздух пришел в движение и словно загустел, насыщаясь атмосферой грозы, неизменно возникающей всюду, где появлялся высокий грузный мужчина с хищным лисьим взглядом черных глаз. Глава семьи Хван широким шагом вошел в покои жены, направляясь прямиком к постели, на которой уютно устроились сыновья.       — Ну конечно. Где еще можно найти тебя. Только здесь. — Десон обогнул роскошное ложе, намереваясь выдернуть старшего из кровати, но Хёнджин осторожно выскользнул из объятий мирно сопящего брата и встал сам за миг до того, как отец резко схватил его за локоть. — Это спальня твоей матери. Разве у тебя нет своей? Какого дьявола ты тут торчишь, не вылезая из постели?       — Дорогой, хватит! — Джин метнулась к ним, но замерла, увидев, как муж стискивает руку сына с такой силой, что Хёнджин закусил губу от боли, лишь бы не издавать лишнего шума и не будить Чонина.       — Не лезь, Джин, — холодно усмехнулся мужчина, отлично видя, что все, как обычно, боятся скандала. — Идём! — он толкнул Хёнджина вперед, так что тот едва устоял на ногах. — Нам есть о чем поговорить.       Они вышли из будуара в малую гостиную для приемов, и Джин, вопреки указаниям мужа, последовала за ними, разрываясь между желанием оберегать сон младшего и защитить старшего.       — Я сколько раз должен повторять, чтобы ты не смел общаться с этим выблядком? Или ты думал, я не узнаю, что он таскает тебя по притонам? — в гостиной мужчина наконец повысил голос, уже не в силах сдерживать свой гнев. — Мое слово для тебя совсем ничего не значит?       — Джиён мой дядя. Не говори так о нем…       Хёнджин не договорил. Отец схватил его за волосы и дернул, ставя перед собой на колени. От дикой боли тот задохнулся криком и закатил глаза.       — Не смей мне перечить, — Десон выдернул ремень из брюк и сложил вдвое. Он уже замахнулся для первого удара, как его невысокая хрупкая жена кинулась под горячую руку и вцепилась намертво.       — Не бей его! Не надо, — задыхаясь лепетала она, буквально повиснув на бицепсе мужа. — Ему в школу на следующей неделе. Останутся следы…       Если бы хоть один из них расплакался или дал слабину, всё было бы совсем иначе. Но сухие глаза и разумные доводы — это то единственное, что действовало на Хвана-старшего, и Джин использовала любые средства, чтобы добиться желаемого.       — Я же сказал, не лезь, — процедил сквозь зубы Десон. Его натурально трясло от злости, он с трудом удерживал себя, чтобы не оттолкнуть жену. — Это всё твоя вина. Твое воспитание. Ты всё ему позволяешь. Посмотри на него! — Мужчина дернул сына за волосы, запрокидывая ему голову. Хёнджин скрипел зубами, но не плакал, не издавал ни звука. — Кого ты растишь из него? Изнеженную блядь, вечно утопающую в твоих тряпках? Надо было отдать его в военное училище, а не слушать тебя. Теперь он до того оборзел, что шляется по борделям твоего гребаного братца.       Черные глаза отца налились кровью, костяшки пальцев побелели от напряжения. Хёнджину казалось, еще немного и ему сдерут скальп одним неловким движением. От жуткой боли кожа головы онемела.       — Отпусти его. Он больше не посмеет. Обещаю. Он не станет. — Аккуратный маникюр изящных пальцев трескался от того, как сильно Джин цеплялась за мужа. Ломая ногти, она в бессилии скребла по плотной костюмной ткани его пиджака, прижимаясь к нему всем телом.       — Сука… — Десон рвано выдохнул. Резко отпустил Хёнджина, пнул его ногой в бок, отбрасывая от себя. Замахнувшись, кинул ремень в сына и коротко рявкнул: — Убирайся. И чтоб я тебя не видел. Попадешься мне на глаза, я тебя так разукрашу, месяц из дома не выйдешь. Скажи спасибо матери, дрянь.       Джин сразу же кинулась мужу на шею, грудью на амбразуру, в рефлекторном порыве защищая сына собственным телом. Десон обнял ее и уже не выпускал из рук. Так он не мог прикоснуться к Хёнджину, а только смотрел, как тот, шатаясь, встает и идёт к выходу. Не оглядываясь, не медля. Повторяя заученный годами ритуал, которому они с матерью научились давно. Она всегда оставалась с Десоном наедине и усмиряла его. Но если сын начинал возмущаться и отказывался покидать мать, это приводило лишь к еще большей ярости, и тогда отец избивал их обоих.       — А твоего ублюдочного брата я когда-нибудь убью, — шептал Десон, вдыхая сладкий аромат волос жены. Джин отчаянно целовала его лицо, обвивала руками за шею и кивала, соглашаясь со всем. — Хёнджин не должен с ним общаться. Откуда это в нем? Явно не от меня. Твоя порода… Такой же красивый… и грязный мальчишка…       Задыхаясь от слез, Хёнджин вывалился в просторный холл и, закрыв двери в покои матери, прижался к ним спиной. Голова болела, бок саднил, но это ничто по сравнению с тем, как глубоко внутри отравленным шипом ныла давно укоренившаяся боль осознания собственной неправильности. Отец неустанно повторял ему это с детства. И Хёнджин был абсолютно уверен, что так оно и есть. Он ни на что не годный слабак, его желания и склонности это только подтверждают.

Международная академия Чхонсим

Третий год обучения

Март

***

      Выйдя из машины, Хёнджин потянулся и зевнул, капризно морщась от яркого солнца, как бесцеремонно разбуженный котик. На школьной парковке у распахнутых ворот уже толпились вернувшиеся с каникул студенты. Охрана и прислуга суетились, вытаскивая чемоданы.       — Хёнджин, привет!       — Как отдохнул? Ездил куда?       — Отлично выглядишь! Мне кажется или ты стал выше?       Завидев его, каждый пытался заговорить, обратить на себя внимание и пообщаться. Хёнджин улыбался, кивал, отшучивался, раздавая поклоны. Он не желал ни с кем разговаривать, но приученный держать лицо расточал показное дружелюбие. Его взгляд скользил по шумной, наполненной людьми парковке до тех пор, пока не столкнулся с обжигающей, словно расплавленный гудрон, чернотой глаз Минхо. Младший господин Ли стоял неподалеку, небрежно прислонившись к капоту черного Роллс-Ройса, и ждал. Послушно, преданно, как и было велено. От осознания этого внутри мгновенно потеплело. Хёнджин знал, что играет с огнем, ему нравилось видеть и ощущать лишь сильные эмоции, вызывать которые он умел как никто другой, и это всегда доставляло ему удовольствие, позволяя забыть извечную тоску пресыщенных будней. Ледоколом продвигаясь сквозь толпу, Хёнджин намеренно смотрел лишь на Минхо, тем самым выделяя его, делая центром своего внимания, сражая в самое сердце. Как же сладко наблюдать выражение абсолютного восхищения, счастья избранности на лице другого, внутреннее кричащего от чувств просто потому, что ты идёшь к нему, игнорируя остальных. Минхо считал, что хорошо скрывает эмоции, но Хёнджин отчетливо видел их все и впитывал как губка. Да, его это не просто забавляло, он этого хотел. Минхо пылал, Хёнджин лениво протягивал руки к огню, небрежно грея ледяные пальцы…       — Привет.       Улыбаясь, Хёнджин заговорил первым. Приблизился почти вплотную, словно намереваясь обнять.       — Привет, Джинни, — Минхо отлип от капота, с трудом сдерживаясь, чтобы не кинуться на друга, потрепать, ощупать, сдавить в объятиях и выбить признание, какого черта тот не удосужился навестить его на этих долгих каникулах, заставляя сходить с ума от тоски.       Хёнджин разглядывал его, склонив голову набок. За два последних года Минхо из тощего бледного подростка превратился в крепкого парня явно не чуждого спорту. Он не курил, следил за питанием, тренировался в достаточной степени и это самым лучшим образом сказалось на внешности. Он всё еще был чуть ниже своего ослепительно красивого друга, но надеялся, что Хёнджин перестанет тянуться ввысь как молодой побег, и их рост сравняется. Втайне Минхо мечтал быть выше, хоть раз позволить себе взглянуть на предмет обожания с покровительственных высот, а если этого никогда не произойдет, то, быть может, Хёнджин согласится встать на колени…       — Прости, что не смог приехать в поместье Мэй как обещал, — Хёнджин скользил взглядом по бледному лицу Минхо, в который раз отмечая, насколько правильные, выверенные его черты — идеально пропорциональные. — Не было возможности.       — Ничего, — стоило Хёнджину заикнуться о сожалении, как Минхо мгновенно забыл все долгие бессонные ночи ожидания и разбитых надежд. — Я понимаю, что каникулы ты проводишь с семьей, вы ведь очень близки.       Хёнджин знал, что младший господин Ли рос без матери, та рано умерла, оставив его на попечении отца не имевшего особой связи с сыном. Минхо везде таскал с собой своего охранника, некоего Кима — молчаливого молодого мужчину с глазами цвета кофе и нечитаемым лицом. Тот и сейчас шел за ними на некотором отдалении словно тень. Хёнджин давно сделал вывод о глубоко укоренившемся в сердце богатого избалованного мальчика одиночестве и потому часто делился с Минхо подробностями жизни своей более благополучной и крепкой семьи, неизменно наблюдая в его горящих глазах жажду. Минхо хотел бы принадлежать к тому теплому, пропитанному любовью миру, из которого пришел Хёнджин, озарив всё вокруг подобно солнцу.       — Да, — кивнул Хёнджин. Темные шелковые пряди волос упали ему на лоб. — Я очень люблю свою мать и брата. Мне трудно расставаться с ними.       Вдвоем они вошли в школьные ворота и пошли по цветущей вишневой алее к главному корпусу. Уже март. Самый красивый месяц весны. Еще чуть-чуть и нежно-розовые цветы сакуры засыплют землю лепестками словно снегом, а пока они в расцвете цветения, их сладкий аромат кружит голову и забивает легкие. Вдыхая его, Минхо всегда будет вспоминать те счастливые дни, когда они с Хёнджином просто шли рядом, болтая и смеясь, словно они и вправду друзья. Уже тогда в свои наивные семнадцать Минхо в это не верил, он твердо знал, что испытывает к Хёнджину, и ждал лишь шанса показать и доказать свои чувства. Этот шанс ему представился довольно скоро. В тот год всё перевернулось в жизни совсем юного полного надежд парня, но ничто уже было не способно потушить его сердце, полыхающее от любви.       В школьных коридорах все взгляды устремлялись к ним. Рядом с Хёнджином, как близ светила, Минхо купался в восхищении, и если раньше на него смотрели с опаской, то теперь заискивающе улыбались и тянулись к нему. Впрочем, он знал, кому следует отдать лавры этого неуемного внимания. Просто находясь рядом, Хёнджин менял всё, и Минхо был готов меняться, ломать себя вопреки своей негибкой натуре. Всё что угодно за одну лишь возможность брать его за руку и тянуть за собой.       — Идём скорее! Опоздаем, — Минхо с силой тащил друга в сторону кабинета. Хёнджин смеялся, но шел покорно, не сопротивляясь.       — Да всё нормально. Половины вон вообще еще нет. Мы первые придем.       Поддавшись порыву, Хёнджин слегка навалился на друга и обнял за шею, прижался боком, идя размашистым шагом в ногу с ним. Минхо обхватил его за талию, впервые позволяя себе такой тесный контакт. Его сердечный ритм участился, дыхание сбилось, и он отвел глаза, прекрасно понимая, что Хёнджин всё замечает. Знает, что творит, и позволяет эту восхитительную телесную близость.       Ввалившись в аудиторию, они сразу пошли к центру, к самым удобным для обзора местам, как и положено элите. Никто туда не садился, и тот факт, что теперь уже два места почти всегда были зарезервированы в любой аудитории, грел сердце Минхо как еще одно подтверждение их с Хёнджином связи. Они одной крови, предназначены друг другу. Это судьба… Никогда Минхо не избавится от этого наваждения, фанатичной веры в провидение.       После занятий все шли в общежитие, Минхо же предвкушал удивленное лицо друга, когда тот узнает, что с легкой руки ректора Чо, которому в очередной раз позвонил Ли-старший, их теперь поселили в соседние комнаты. Минхо бы с радостью выбил им с Хёнджином и одну комнату на двоих, но условия проживания учащихся здесь были на уровне и, естественно, включали в себя отдельные апартаменты для каждого.       — Иди один, — остановившись в коридоре, Хёнджин искал кого-то взглядом, сканируя толпу студентов и преподавателей. — Я задержусь, нужно поговорить кое с кем.       — С кем? — голос звучал ровно, но взгляд вспыхнул. Минхо не сдвинулся с места, стоя рядом с Хёнджином.       — С Паком, — Хёнджин похлопал его по плечу и слегка подтолкнул идти. — Не жди меня, я скорее всего задержусь.       Услышав фамилию учителя, Минхо расслабился и не стал расспрашивать. Хёнджин мог не получить какие-то тесты или материалы, что повлияло бы на исходный балл, поэтому и искал Пака. Минхо просто кивнул и пошел прочь, по пути оглядываясь, словно желая убедиться, что волноваться не о чем. Он успокоился окончательно, лишь увидев Хёнджина идущим сквозь толпу к высокой фигуре преподавателя английской словесности.

***

      — Проходите, Хван, — Сонхва толкнул плечом дверь кабинета. — Присаживайтесь, где вам удобно.       Осматриваясь, Хёнджин медленно вошел в достаточно тесное, заставленное всяким хламом помещение. Книги, книги, книги… По всем стенам в громоздких шкафах, на полках, на столе и даже стопками на полу. Такой молодой, красивый мужчина с внешностью дикаря на поверку оказался книжным червем, окопавшимся в своем душном логове, погребенный под тоннами исписанной давно мертвыми людьми бумаги. Странный человек этот Пак, всегда казался не тем, кем является на самом деле.       Хлопок двери и щелчок замка. Хёнджин спиной чувствовал чужой взгляд, но был абсолютно расслаблен.       — Пожалуй сяду здесь, — небрежно бросив рюкзак на пол, юноша остановился у стола, спихнул небольшую стопку аккуратно сложенных папок и сел на край. Поёрзал, устраиваясь поудобнее, и слегка развел ноги.       — Мне казалось, ты воспитанный мальчик, Хёнджин, — подчеркнуто уважительная манера речи исчезла за ненадобностью. Сонхва застыл у двери, прислонившись к ней спиной. Словно боясь приблизиться или отрезая пути к бегству, перекрывая единственный выход из этой затхлой каморки, где они были сейчас только вдвоем. — Тебя не учили, что сидеть на столах не принято?       — Это всё что вас волнует, господин Пак? — усмехнулся Хёнджин. Его бледная рука скользнула по груди, пальцы ловко расстегивали пуговицы. Сонхва смотрел на это, сцепив зубы, чтобы тяжелое дыхание не вырвалось стоном изнутри. Этот мальчик слишком юн и красив, это полбеды, самое страшное, что при такой ангельской внешности он чертовски любопытен, а для таких лакомых кусочков это всегда прямой путь к погружению в порок. — Подумайте лучше, что я могу испортить вам жизнь, оповестив, ну скажем, ректора Чо, о том, как ловко вы управляетесь с плетью…       Расстегнув пиджак, Хёнджин откинулся на столе, оперся на руки, и, смеясь, смотрел на чернеющего от гнева мужчину перед собой.       — Значит ты всё-таки выбрал шантаж, — Сонхва усмехнулся и, оттолкнувшись от двери, шагнул к столу. — Не буду спорить, увидев тебя в подвалах Джи, я знатно охуел. Но сейчас ты просто поражаешь меня, маленький ублюдок. Не думал, что ты глуп настолько, чтобы не оценить мою попытку сделать вид, что ничего не произошло.       Он выше Хёнджина, шире в плечах, элементарно сильнее… Но сердце сжималось от пронизывающего холода в непосредственной близости с этим ледяным принцем с прозрачным омутом в глазах. Подойдя вплотную, Сонхва навис над сидящим на столе мальчишкой, положил руки на столешницу, окольцовывая его гибкое тело.       — Осторожнее, господин Пак. Кто знает, может я обидчивый ублюдок. Взбрыкну и уничтожу вашу репутацию одним словом… — Хёнджин смеялся, но его глаза оставались холодными.       От того, как сильно хотелось схватить дерзкого гаденыша и приложить башкой об стол, Сонхва скрипел зубами, но всё еще держал себя в руках. Нельзя срываться. Только не здесь, не в школе, где повсюду камеры и толпы свидетелей. Не на этом парне со слишком известной фамилией из влиятельной семьи. Был бы Хёнджин нищим, бесправным ноунеймом, быстро бы узнал, как следует разговаривать со старшими, молодой учитель с удовольствием преподал бы ему урок вежливости.       — Говори, что хотел, — черные глаза мужчины рыскали по красивому самодовольному лицу Хёнджина. — Раз искал меня и угрожаешь, значит пришел что-то требовать? Думаешь, стану плясать под твою дудку? А твои родители знают, с кем якшается их невинный цветочек? Ты был там с Джи… Ты хоть в курсе, что он за человек? Он притащил тебя как свою очередную малолетнюю блядь, а ты решил, что тебе всё позволено? Ты спишь с ним? Интересно, где он тебя выцепил…       Хёнджин расхохотался, откинув голову, так, что от пронзительно чистого звука Сонхва поморщился.       — Джиён мой дядя. Единокровный брат моей матери. И да, я знаю, что он из себя представляет. А вы знаете, что он сделает с вами за такие грязные слова о его любимом племяннике?       Прозрачные, почти стеклянные глаза холодно блеснули. Хёнджин лениво провел языком по краю верхней губы, оставляя блестящий влажный след на порочно вывернутой мякоти.       Уже не контролируя дыхание, Сонхва сипел надрывным басом:       — Племянник?… Джиён никогда не упоминал…       Он и сам понимал, как жалко это звучит. Все знали, что знаменитый хозяин подпольных клубов в родстве с какой-то известной семьей и принадлежит к высшим слоям общества. Но подробности происхождения одного из самых отбитых, страшных людей страны не особо мусолились чернью исключительно из страха перед одиозной фигурой Квон Джиёна, давно прослывшего капризным человеком, способным убить лишь за неосторожно брошенное слово.       — Чего вы боитесь больше, господин Пак? — тонкие пальцы Хёнджина коснулись обжигающе горячей кожи щеки мужчины. Сонхва вздрогнул от прикосновения, его полные губы приоткрылись, выпуская слабый вздох. — Потери репутации или гнева милашки Джи?       И то, и другое — крайне нежелательный исход. Они оба это понимали. Сонхва как мог пытался держать лицо, напускал грозный вид, рассчитывая, что в силу молодости Хёнджин поведется. Однако все его надежды пошли прахом. Перед ним сидел наглый, полностью уверенный в своей силе мальчишка, который мог любого стереть в порошок по щелчку своих нежных прохладных пальцев.       — Что тебе нужно? — эти слова дались ему с огромным трудом.       Сонхва не умел подчиняться, не выносил своего низкого положения простого учителя в школе для богатых избалованных детишек чеболей и политиков. Будучи давно и плотно в теме, он и на Джиёна работал не ради развлечения толпы или денег, которые, впрочем, ему исправно платили за жуткие зрелища, поражающие своей изощренной жестокостью. Он действительно получал удовольствие от унижения других и мог запытать человека до смерти с кайфом, знакомым каждому садисту.       Совсем еще юный, но уже такой смекалистый наследник семьи Хван увидел это в его глазах, и Сонхва попал в ловушку собственной страсти к насилию.       — Мне нужно только одно, господин Пак, — голос Хёнджина тягучий как мед, но ледяной. — Мы с вами немного поиграем. По моим правилам. Вы делаете то, что я скажу. И если будет весело, вам ничего не угрожает.       В полумраке кабинета не было видно, как в черной радужке тонул зрачок, взгляд Сонхва лишь слегка подернулся влажной мутью, он кивнул и выпрямился, тяжело глядя на Хёнджина.       — Ты топ? Был нижним когда-нибудь? — звякнула пряжка на брюках. Хёнджин расстегнул и медленно вытащил ремень.       — Не был. Я всегда сверху, — не хотелось этого признавать, но даже в такой ситуации Сонхва ощущал болезненно приятную тяжесть внизу живота.       — Замечательно. На колени…       Хёнджин усмехнулся и кивнул, указывая своей новой игрушке ее место — у своих ног.       От того, как тяжело, со скрипом, высокая фигура мужчины, словно складываясь вдвое, опускалась на пол перед ним, Хёнджин чувствовал почти блаженное умиротворение. Отец с детства бил его за малейшую провинность, мечтал видеть стойким, сильным потомком знаменитого тестя — генерала Яна, которым искренне восхищался. Но сын не оправдал его надежд, вырос слишком сладким мальчиком с печатью разврата на безупречном лице. Быть может именно эту ангельскую пыль красоты, что покрывала Хёнджина сияющим ореолом невинности, Хван-старший так рьяно выбивал из него, неустанно повторяя: Ты ни на что не годен… Хёнджин желал бы доказать родителю свою силу, умение ломать других, возвышаться через унижение, но в какой-то момент понял, что и сам просто обожает играть. А человек самая интересная игрушка из всех возможных.       — Руки за спину, — Хёнджин спрыгнул со стола и шагнул к учителю, скручивая широкий кожаный ремень в руке.       — Зачем это? — Сонхва нахмурился, но завел руки за спину без возражений. — Я сделаю, что скажешь, нет смысла меня связывать.       — Так удобнее, — Хёнджин ловко стянул его руки ремнем, закрепив достаточно, чтобы даже такой крепкий мужчина не смог легко вырваться. — А теперь закрой свой рот и отвечай, только если спрашивают.       Он выпрямился за спиной Сонхва и резко дернул на себя ремень, выкручивая связанные руки из суставов, поднимая их сзади всё выше и выше. От вспыхнувшей перед глазами ослепительно белой вспышки боли Сонхва задохнулся и начал медленно клониться корпусом вперед, не в силах держать спину прямо, когда ему натурально пытались вывихнуть руки. Мышцы на плечах натянулись до предела, казалось, даже кости заскрипели. Хёнджин же, словно не замечая чужих мучений, толкнул его коленом в спину, заставляя уткнуться лицом в пол.       — Хах.. ммм… — Сонхва с трудом сдержал рвущуюся из груди брань, когда Хёнджин скрутил его в неестественной позе на полу, фактически лицом у своих ног. Белые кроссовки парня он теперь мог разглядеть максимально четко, до мельчайших деталей.       — Интересно, что чувствует верхний в таком положении? У тебя ведь не встанет на такое?       Хёнджин тихо рассмеялся и, прежде чем распластанный перед ним мужчина смог хоть как-то среагировать, поставил ногу ему на голову, вдавливая лицом в пол. Сонхва резко замычал, попытался дернуться, но жгучая боль в плечевых суставах мгновенно отрезвила его. Пуская слюни на паркет, он затих, ощущая, как его череп пытаются раздавить. Он не видел глаз своего юного мучителя, но чувствовал всё тот же холод пресыщенности и равнодушного любопытства, которым Хёнджин был наполнен до краев.       — Поднимайся…       Головокружение слабости тошнотворного подчинения, от которого так тащатся нижние, накрыло с головой, и Сонхва медленно выпрямился, слегка покачиваясь, когда Хёнджин внезапно отпустил его. Всё еще связанные запястья саднило, плечи ныли. Стоя на коленях, Сонхва смотрел на своего ученика снизу вверх, позволяя чужим цепким пальцам трогать свое лицо, раскрывать рот, заползать внутрь, словно гадкие хладнокровные змеи. Хёнджин внимательно, изучающе ощупывал приоткрытый рот стоящего пред ним на коленях человека, погружая пальцы в теплое влажное нутро.       — Сделаем это место мокрым достаточно для моего удовольствия…       В следующую секунду пальцы начали проталкиваться в горло, вызывая гортанные хлюпающие звуки и обильное слюноотделение. Сонхва и сам так делал не единожды, но на своей шкуре никогда не испытывал ощущения инородного тела в глотке, от которого мгновенно всё текло — слезы, сопли, слюни. Хёнджин схватил его за волосы и ритмично двигал пальцами во рту, словно пытаясь заткнуть и трахнуть одновременно. Рвотные спазмы с каждым движением становились всё более редкими, пока окончательно не прошли, горло расслабилось и слизь из пищевода свободно потекла наружу, обволакивая и пропитывая всё вокруг. Когда ее стало так много, что она начала вытекать и капать с подбородка, Хёнджин наконец перестал насиловать рот мужчины рукой и отстранился.       — Не люблю, когда мне сосут. Просто высунь язык и не двигайся. Глотай, только если скажу. И не пытайся сделать мне приятно. Я сам… Просто хочу трахнуть твой рот, раз уж ты так послушно намок для меня…       Усмехнувшись, он вытер перепачканную слюной ладонь о лицо своей застывшей от ярости жертвы и расстегнул ширинку.       С ранней юности Сонхва знал, что бисексуален и совершенно точно может быть лишь в активной роли. В целом ему не было разницы, кому вставлять, мужчины, женщины — всё едино. Лишь бы послушно принимали и не теряли сознание раньше времени. Все они являлись для него только горячими мокрыми дырками без права голоса. Хёнджин стал первым, кто поставил его на колени и, схватив за волосы, насадил его голову на свой член до основания без лишних сантиментов.       В полумраке кабинета слышалось только ритмичное хлюпанье, сдавленное мычание и судорожное сухое дыхание. Хёнджин не стонал и не разговаривал, просто пользовался ртом покорно стоящего на коленях учителя, имея его глотку достаточно долго и грубо. Сонхва никогда не понимал, почему его партнеры возбуждались от того, что их имели как бесправных шлюх, но к тому моменту, когда Хёнджин ласково выдохнул дрожащим голосом: глотай, он и сам уже был на грани. Заполнивший рот и горло член пульсировал, изливаясь, а Сонхва ни о чем другом не мог думать, кроме того, что у него самого стоит.       Кончив, Хёнджин просто отпихнул его, даже не стал развязывать. Привел себя в порядок, взял рюкзак и ушел, не сказав ни слова. Как только хлопнула дверь кабинета, Сонхва рвано выдохнул, прикрыв глаза, и долго лежал, пытаясь успокоиться. Ему это не удалось. Возбуждение не спадало. Он освободил руки, повозившись с чужим, довольно крепким ремнем и встал, наконец, с пола. Широкий добротный кожаный ремень от Гуччи Хёнджин оставил ему, словно поводок для послушного, хоть и смертельно опасного пса…

***

      Свернув в просторный коридор отдельного флигеля, Хёнджин сразу увидел теплый свет, струившийся из распахнутой двери соседней комнаты. В этот момент Минхо вышел в коридор, словно ждал своего припозднившегося друга. Улыбка сама появилась на лице Хёнджина, когда он медленно приблизился и, устало облокотившись на дверной косяк, произнес:       — Теперь мы соседи?       Их комнаты располагались напротив, разделенные лишь тихим пустым коридором в уютном закутке, где никто кроме них больше не жил.       — Да, — Минхо как всегда внимательно и жадно смотрел на Хёнджина, подмечая удивительно расслабленное, милое выражение его красивого лица. — Я не стану тебе надоедать. Просто буду рядом.       — Я рад, — Хёнджин удовлетворено выдохнул и сладко потянулся. Он порядком устал, но недавний секс, пусть и быстрый, и без особого комфорта, расслабил его. Напряжение ушло из мышц, а голова прояснилась. — Действительно рад, что ты всегда со мной.       Теплая весенняя ночь накрывала город, где-то далеко за школьными стенами выли сирены, неслись автомобили, беспокойно шумел порт. Здесь же, в тишине и уединении двое обреченных друг на друга стояли рядом, наслаждаясь молчанием и мыслями, текущими неторопливо, словно безмятежная река.       Минхо сканировал Хёнджина, как бывалый детектив цепляясь за мельчайшие детали — бисер пота на висках, влажный блеск глаз, искусанные губы, жар еще не остывшего тела, словно после тренировки, слегка помятые брюки и исчезнувший ремень, который, Минхо мог поклясться, был на Хёнджине, когда они расстались после занятий. Что ж, это интересно. Чем таким занимались преподаватель английской словесности и его милый ученик за закрытыми дверьми? Версий немного и все слишком грязные.       Хёнджин улыбался и прикидывал, насколько сильно Минхо способен ревновать? Ведь он далеко не дурак и быстро поймет, что происходит, если уже этого не понял.       — Тебе помочь разобрать вещи? — прервал молчание Минхо. — Я свои уже закончил разбирать и полностью свободен.       — Нет, — Хёнджин тихо рассмеялся, качая головой. — Младший господин Ли не должен прислуживать. Даже по-дружески. Не стоит. Я сам.       — Сыграем в го в конце недели? — март в самом разгаре. В субботу у Хёнджина день рождения, он уедет отмечать праздник с родными, но перед этим Минхо хотел бы провести с ним время, и заодно поздравить.       — Конечно, — Хёнджин размял шею и шагнул к двери своей комнаты. — Только напомни мне, пожалуйста.       Он достал ключ-карту и поднес ее к замку.       — Напомню, — Минхо кивнул.

***

      Однообразные школьные будни предстоящего семестра обещали быть веселыми, что не могло не радовать. Найдя себе развлечение, Хёнджин не имел конкретного плана, но преследовал всегда одну и ту же цель — удовольствие от мучений других и сильные эмоции, необходимые ему как воздух. Ломать сильного всегда приятнее, нежели прогибать слабака. А самые сладкие слезы проливает лишь тот, кто плакать не привык. Всю следующую неделю входя в класс, здороваясь с Паком, Хёнджин максимально вежливо кланялся ему, отвечал по заданным темам с неизменной улыбкой, ничем не выдавая того острого наслаждения от им двоим понятной неловкости, когда учитель вздрагивал и дольше чем нужно смотрел на ученика, прокручивая в голове случившееся между ними. В такие моменты Хёнджин всерьез боялся, что у него встанет просто от осознания затеянной им игры на глазах у всех. Впрочем, его мало волновало, что могут подумать другие, но он явственно чувствовал пугающе внимательный взгляд на себе уже ставший привычным. Минхо. Как всегда молчал и ловил малейшее колебание вдруг ставшего плотным воздуха между ними тремя. Ничто еще не предвещало грозу, но дымный озоновый аромат драмы уже щекотал ноздри…       В конце недели, как и договаривались, Минхо и Хёнджин выбрались в парк для игры в го. Маленькие каменные столики для двоих, расставленные под сенью гнущихся от пышной тяжести цветов вишневых деревьев, в это время года бывали часто заняты, но в глубине парка всё же удавалось отыскать свободное местечко.       — Сядем здесь.       Минхо кинул рюкзак на траву, щурясь от бликующего в ветвях деревьев солнца. Хёнджин лишь согласно кивнул.       Нежная, еще бледная зелень так восхитительно гармонировала с розовым безумием весеннего цветения. Мать всегда говорила ему, что он родился в самое прекрасное время года, когда сакура сбрасывает лепестки, как невеста покровы невинности перед предстоящим буйством апрельских дождей.       Хёнджин сел на скамью за столом напротив Минхо, уже достающего чаши с черными и белыми камнями.       — Снова играешь белыми? — он улыбнулся. Минхо всегда предоставлял ему право первого хода.       — Даю тебе фору, — Минхо рассмеялся. — Ты ведь опять проиграешь. Стратегическое мышление не твоя сильная сторона.       — Я захвачу тебя и твои белые войска навечно в рабство, — тонкие пальцы Хёнджина подхватили гладкий черный камушек из чаши и с глухим стуком поставили в правом верхнем углу поля.       — Попробуй, — белый камень почти прильнул к черному, словно маленький кирпичик в основании стены, которую Минхо хотел бы выстроить вокруг всего, что принадлежит Хёнджину.       Игра растянулась надолго, как это часто бывало. Проводя время друг с другом, они никогда не скучали, наслаждаясь неспешной интеллектуальной борьбой и разговорами. Минхо тренировал волю, вдыхая аромат волос своего обожаемого друга, находясь рядом, рассматривая каждую до боли знакомую родинку на идеальном лице. Записывал на подкорку дорогие сердцу кадры, как семейную хронику на долгую память — дрожь пальцев, нервное постукивание подушечками по столу, покусывание губ, трепет ресниц. Увлеченный игрой, Хёнджин выдавал массу разных эмоций, смеялся и хмурился, доставляя тем самым удовольствие наблюдать себя словно воплощение любви и красоты. Минхо млел, его ладони потели, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Он полностью осознавал, что сходит с ума от влечения, от собственной одержимости, и при этом не давал спуску своему прекрасному сопернику, окружая и методично отвоевывая каждый маленький квадратик территории в изматывающе-сложной партии на каменной доске между ними.       — Ты загнал меня в тупик, — Хёнджин цокнул языком, когда белые в очередной раз забрали в плен несколько черных камней. — Жрешь меня по кусочкам.       — Растягиваю удовольствие, — рассмеялся Минхо.       — Ммм… — холодный взгляд прозрачных глаз скользнул по бесстрастному лицу противника. — А хотел бы целиком?       — Когда-нибудь, мой друг… когда-нибудь… — губы Минхо дрогнули, растягиваясь в односторонней хищной ухмылке.       Хёнджин как любой азартный человек не любил играть вполсилы и потому ценил Минхо как сильного игрока, победа над которым была сладка в силу своей редкости.       — Твои родители устраивают прием? — спросил Минхо как бы невзначай. — По поводу твоего дня рождения.       — Нет, — не отрывая взгляд от заполненного белыми и черными камнями игрового поля, ответил Хёнджин. — Отец говорит, я и так слишком много развлекаюсь. Он старается воспитывать меня в строгости. Хочет, чтоб я вырос похожим на деда. — Он сдавленно хохотнул и покачал головой. — Что вряд ли возможно.       — Ммм.. предки твоей матери из династии военных. Тебе эта стезя претит?       — Не то чтобы, — Хёнджин пожал плечами. — Я принципиально не желаю оправдывать чужие ожидания.       Он поднял глаза, и Минхо увидел всю глубину такой узнаваемой ненависти к отцу, хорошо знакомую ему самому. По разным причинам, но они оба не находили общего языка со своими отцами, и это казалось таким правильным, словно еще одна галочка в графе их идентичности.       — Мой отец ждёт от меня лишь одного — чтобы я не мешался под ногами, — Минхо тихо рассмеялся. — Он никогда не пытался лепить из меня правильного сына.       — Это называется свобода, — хмыкнул Хёнджин.       — Скорее безразличие. Я для него не больше чем назойливая муха, прихлопнуть которую он просто не может, и это весьма досадно.       — Знаешь, что меня пугает больше всего? Чем старше становлюсь, тем яснее вижу, как сильно я похож на него… Не внешне, внутреннее. И это приводит меня в отчаяние. — Хёнджин задумчиво поставил камушек на поле, замыкая цепь у края, его лицо на миг застыло мертвой маской античной статуи.       Минхо понимал Хёнджина как никто. Он и сам боялся, что вырастет копией своего больного в пристрастиях отца.       — Надеюсь я никогда не стану похож на своего…       Стук фишек ускорялся по мере приближения конца игры, Хёнджин лидировал честно, и Минхо от всего сердца желал ему победы, несмотря на собственное упорство. Они изматывали друг друга, но не сдавались. В такие моменты Минхо думал о том, каков был бы их секс. Таким же долгим, изнурительным и сладким, как этот вечер в конце учебной недели, проведенный за многоходовой игрой.       — Есть!       Хёнджин закончил партию, отрезав все пути для дальнейшего противостояния. Невооруженным глазом было видно, что его поле больше. Осталось посчитать очки и присудить победу. В том, что она достанется ему, он не сомневался.       На заполненную фишками каменную поверхность стола медленно опустился розовый лепесток. В следующий миг порывом ветра качнуло тяжелые ветви, и в воздухе закружились первые опадающие как снег цветы. Они посыпались внезапно и повсюду, в считанные минуты наполняя вечерний парк безмолвной красотой своей медленной восхитительной смерти.       — Идём!       Минхо схватил Хёнджина за руку и дернул на себя, вставая. Вдвоем они, смеясь, упали тут же на траву под деревьями, ныряя в ласковый цветочный поток из опадающих с веток лепестков. Душной сладостью вишни их оглушило, отрезая от всего остального мира. Минхо не выпускал ладонь Хёнджина, их пальцы сплелись, и в какой-то момент, оторвавшись от зрелища цветочного снегопада над ними, они повернулись и взглянули друг на друга.       Я люблю лишь тебя… бездонные глаза Минхо наполнились невысказанной явью, слишком очевидной, чтобы ее можно было скрыть.       Знаю… прозрачные омуты глаз Хёнджина, всегда безмятежные, покрылись взволнованной рябью набегающих волн.       Лепестки осыпались с деревьев, покрывая всё вокруг шелковым ковром нежности.

***

      Действовать по принципу куда кривая выведет бесспорно интереснее, чем следовать четко намеченному плану. Это щекочет нервы и дает возможность почувствовать себя живым, скользя на краю по воле случая. Тем не менее Хёнджин считал, что контролирует игру, даже позволяя ей иногда выходить за рамки. На протяжении семестра он методично доводил Пака, делая из жесткого топа послушную собачонку. Сонхва не смел возражать, загнанный в ловушку обстоятельств, однако его терпение быстро иссякло и постепенно нарастающее раздражение грозило вылиться в бунт. Хёнджин ему нравился. Его тело, запах, вкус. Тихие стоны и дрожь во время оргазма. Если бы только мальчишка был снизу, их секс стал бы для Пака безумно желанным. Но Хёнджин не позволял даже трогать себя лишний раз. Приходил когда хотел, садился на стол и, нагло ухмыляясь, расстегивал брюки. Они уединялись в кабинете, пересекались в спортзале, оставались в пустых аудиториях и периодически встречались в парке у подножья мраморной лестницы смотровой площадки. Временами мужчине казалось он сходит с ума. Как одержимый он ждал этих случек, скучая по капризному избалованному ублюдку, использующему его, но ни разу не давшему даже намека на свободу действий. Для Пака, как для актива, сложившаяся ситуация представлялась жесткой зависимостью от того, что он искренне ненавидел. Как наркомания или алкоголизм для убежденного приверженца здорового образа жизни. Хёнджин умело выкручивал чужие эмоции на максимум, ожидая запланированного срыва.       С другой стороны он прекрасно понимал, что их связь с учителем давно стала очевидна тому, кто интересовал Хёнджина больше, чем страдающий от фрустрации господин Пак. Минхо замечал всё — взгляды, касания рук, двусмысленные слова, одновременное отсутствие, всплывающие на экране телефона сообщения с местом и временем встречи. Что у его друга интрижка с преподавателем Минхо догадался в первый же день. Он не знал лишь одного — это игра. И он в ней не сторонний наблюдатель. Ему была отведена главная роль практически с самого начала. И то, каким будет финал, зависело только от Минхо. Хёнджин всё поставил на него, желая сорвать банк, узреть истинную глубину чувств своего влюбленного друга.       Семнадцатилетие Хёнджина запомнилось весенним трепетом цветения сакуры, а семнадцатилетие Минхо осталось в памяти парами теплой крови на промерзшем за ночь мраморе после долгой октябрьской ночи.       Весна прошла на вдох, лето на выдох, осень же всех заставила задохнуться. В конце октября Хёнджин явился в кабинет Пака поздним вечером, когда их никто не мог потревожить. Обычное время их периодических встреч. Сонхва поднял взгляд от светящегося в полумраке ноутбука и уставился на Хёнджина. Тот стоял, прислонившись спиной к двери, тихий, словно ангел.       — Проходи, — не в силах совладать с голосом прохрипел он. — Что с тобой?       Медленно встав из-за стола, Сонхва двинулся к застывшему в дверях парню. Обычно Хёнджин сразу переходил к делу. Не мялся, не строил из себя недотрогу, с порога начинал издеваться. Ему нравился оральный секс, у него вставал на красивое мужское тело, он часто заставлял Пака раздеваться полностью, сам же оставался в одежде, позволяя лишь брать у себя в рот. Никаких поцелуев, объятий и вольностей. Только игра. Секс как эксперимент. Сонхва элементарно не мог стоять рядом и смотреть в глаза, Хёнджин сходу приказывал становиться на колени. Но в тот вечер всё было иначе. Сценарий изменился в один момент естественно, словно так и задумано. Если бы Сонхва мог здраво мыслить рядом с этим сладким мальчиком, которого уже распробовал и мечтал разложить под собой, то увидел бы пропасть ожидавшую их по итогу. Но приблизившись к Хёнджину, взглянув на него сверху вниз, наклонившись к нему, прижав его к двери своим телом мужчина потерял рассудок и сделал то, о чем мечтал последние полгода. Положив руки на плечи юноши, сжал его, коротко встряхнул, ощущая, как по венам течет охуенное чувство контроля, когда Хёнджин расслабленно откинул голову и сладко выдохнул, разомкнув губы. Его голова откинулась назад. Он словно открылся, подался вперед, без слов разрешая себя брать. Сонхва имел многих. Язык тела был тем универсальным способом общения, который он понимал на уровне инстинктов. Как акула, почуяв кровь, он увидел слабость и тут же воспользовался ею. Накинувшись, начал жадно целовать тихо стонущее инертное тело, вдруг обезличенное и покорное. Хёнджин, будто не в себе или под чем-то, подчинялся чужой страсти, впускал горячее дыхание и мокрый язык в свой рот и не сопротивлялся. От него не пахло алкоголем, его аромат, одуряюще чистый, юный валил с ног, затмевал рассудок. С трудом оторвавшись, Пак схватил его за волосы и зафиксировал, прижав к двери спиной.       — Скажи, как ты хочешь, иначе я сделаю всё сам.       В неожиданно осмысленном взгляде Хёнджина плескалось темное море похоти.       — Делай как тебе нравится. Сегодня я хочу быть снизу. Только без проникновения.       Сонхва задохнулся, впился в дрожащие губы долгим поцелуем и застонал.       — А в рот? Могу я тебя…       Слова потонули в жадных влажных звуках. Хёнджин охотно отвечал на поцелуй и скулил, потираясь пахом о бедро мужчины. Сонхва толкнулся вперед и развел коленом ноги парня.       — Хочу связать тебя… Черт… ты будешь слушаться? Позволишь мне?       Горячее дыхание возле уха проникало прямо в мозг и разбегалось мурашечными волнами по всему телу.       — Да…       Хёнджин знал, что его учитель предпочитает жесткий секс и не рассчитывал на жалость. Но когда Пак схватил его за шею и силой потащил к столу, он попытался закричать и не смог издать ни звука. Стальные пальцы ошейником сковали ему горло, не позволяя рыпнуться или отстраниться. Следы от мертвой хватки расцветали на коже огненными цветами гематом. Хёнджин дрожал всем телом и закатывал глаза, в то время как с него сдирали одежду, очищая от шелухи, обнажая перед грядущей болью трепещущую плоть…

***

      Несмотря на то, что даже в порыве Сонхва не трахал его в зад, удовлетворившись ртом и вставляя между плотно сжатых бедер, Хёнджин с трудом стоял на ногах. Идти по ночным коридорам в общежитие после нескольких часов изматывающего секса оказалось сущим мучением. Он позволил это с собой сделать лишь с единственной целью… И свернув в их общий с Минхо флигель сразу понял, что достиг ее именно так, как рассчитывал. Бинго. В яблочко…       Минхо сидел на полу, спиной к двери в комнату Хёнджина, вытянув ноги и откинув голову. Он не спал. Ждал его возвращения как послушный пес у порога.       Это жуткое чувство до костей пробирающей дрожи настоящего ужаса Хёнджин никогда не забудет. Как высший хищник в иерархии пресыщенной элиты он ничего и никого не боялся. Но встретившись взглядом с Минхо той ночью, ощутил, как изнутри поднимается древний, еще не забытый инстинкт спасайся и беги. Он замер на месте и задрожал, прислонился к стене, чтобы не упасть.       Минхо рывком вскочил на ноги и кинулся к другу. Поймал его оседающим по стене, схватил в объятия, мгновенно заключая в клетку нежности своих сильных рук.       — Джинни! Какого черта? Где ты был? Что… Боже… Что с тобой?       Глаза чернее ночи… мелькнуло в голове Хёнджина. Он удивленно наблюдал, как взгляд Минхо мгновенно насыщается беспросветным мраком, а с лица уходят краски, делая его безликим белым полотном. Эти дикие глаза жадно рыскали по лицу и телу Хёнджина, методично фиксируя всё — порванную в некоторых местах одежду, стертую кожу на запястьях, синяки, засосы и укусы на шее и груди, засохшую кровь в треснувших уголках истерзанных губ, заплаканные опухшие веки, лопнувшие от напряжения сосуды глаз.       — Идём в комнату.       Минхо подхватил Хёнджина и, закинув его руку себе на плечо, потащил прочь из коридора. Пару лет назад Минхо сам согласился подчиняться, не делать ничего самовольно, не вмешиваться в дела друга, просто безмолвно поддерживать и ждать указаний. Он убил бы любого, кто тронет Хёнджина, если бы мог действовать по своему усмотрению. Но уговор есть уговор, и Минхо ни разу его не нарушил. Вот и сейчас он привел Хёнджина к себе, осторожно усадил на кровать и встал напротив. Дрожащими руками коснулся влажного от пота лица, заглянул в глаза.       — Что случилось? Почему ты так поздно и в таком состоянии? Я могу вызвать полицию или собственную охрану. Просто скажи мне, кто это с тобой сделал и почему?       — Я хочу принять душ, — Хёнджин устало вздохнул, потерся щекой о ладонь Минхо. — Но у меня нет сил. Ты можешь… сделать это для меня?       — Хёнджин! — Минхо с трудом держал себя в руках. Его трясло и лихорадило, мысли разрывали несчастную голову, но он не терял самообладания, стараясь говорить как можно спокойнее и не устраивать лишнюю драму. — Если на тебя напали, нельзя смывать следы. Просто разреши мне вызвать кого следует.       — Ты думаешь, меня могли изнасиловать? — смех вышел сдавленным и хриплым. Хёнджин покачал головой и скривился от боли. Из уголка разорванного рта потекла тонкая струйка крови. — Я не был против, всё нормально. Не нужно никуда сообщать, просто отведи меня в душ и помоги помыться.       Догадываться о том, что тот, кого ты любишь, крутит шашни с другим — это одно, но видеть подтверждение собственными глазами — совершенно другое. Минхо готов был сорваться в любую секунду. Бежать хоть сейчас сквозь ночь, из-под земли достать соперника и вырвать ему сердце.       — Послушай… — он опустился перед сидящим на краю постели Хёнджином на колени, взял его лицо в ладони и зашептал. — Ты не был против? Ты в своем уме? Посмотри, что с тобой сделали. У тебя кровь, ты весь истерзанный, избитый. Это не шутки, Джинни. Это ненормально. Тебе же больно…       Минхо не замечал, как дрожит, как его черные глаза источают горячую влагу. Слезы выжигали ему сердце, при одной только мысли о том, что кто-то мог быть грубым с Хёнджином, принуждать или бить его. Слишком хорошо ему знакомы такие следы на теле от веревок и пальцев, от жестокости извращенного ублюдка вроде того, каким был его отец.       — Пожалуйста, идём в ванную, — прохладные пальцы Хёнджина смахнули слезы с глаз Минхо. Хотелось попробовать их на вкус, они казались безумно сладкими. — Не могу больше чувствовать на себе эту грязь.       Минхо кивнул, покорно поднимаясь. Он сделал бы всё, что просит Хёнджин, даже если сам внутри умирал бы от боли. Собственную ревность и злобу он никогда не хотел направлять на любимого. Давил это в себе, нещадно загоняя вглубь колодца собственной души. Неосознанно боясь быть жестоким как отец, Минхо наказывал единственного человека, которого мог — себя самого.       В личной ванной комнате, слишком тесной, слепящей казенной белизной кафельных стен, Минхо помог Хёнджину раздеться и выбросил все его вещи, не желая прикасаться к пропитанным потом и запахом чужой похоти тряпкам. Он видел тело своего друга много раз, они вместе ходили в спортивные секции и мылись в соседних кабинках после тренировок. За последние два года Минхо изучил каждый изгиб и родинку, каждый раз давая волю глазам, пока Хёнджин делал вид, что не замечает его откровенного взгляда. Но в ту ночь он получил разрешение прикасаться и как любой человек по милости божьей возжелал большего. Влажные ладони скользили по коже, смывая боль, принося удовольствие. Хёнджин стоял, опираясь руками в стену, подставляя лицо теплым струям воды, пока его тщательно мыли. Минхо промочил свою одежду, но не мог ее снять. Рядом с абсолютно голым Хёнджином он боялся раздеться, показать как сильно хочет его даже таким — покрытым следами секса с другим. Сцепив зубы, Минхо осторожно касался Хёнджина везде без ограничений, подспудно проверяя степень повреждения его тела. От одного взгляда на следы укусов у ключицы и вокруг сосков, у Минхо встал, и он боялся признаться сам себе, что хотел бы сделать то же самое. Но никогда, ни за что не сделает просто потому, что не способен причинить боль тому, кого любит.       В какой-то момент, разомлев от горячей воды и ласковых прикосновений, Хёнджин едва не упал. Глаза слипались, ноги не держали его. Минхо, не обращая внимания на то, что сам весь вымок, подхватил его и обернул полотенцем. Вытер насухо, после чего отвел в комнату и уложил в свою кровать. Отпускать Хёнджина он не собирался, желая оставить у себя до утра и на всю жизнь.       — Не уходи… — лишь только Минхо накрыл друга одеялом и собирался сменить мокрую одежду, тот схватил его за руку и потянул к себе. — Ляг со мной. Не бросай меня.       — Я только сменю одежду и вернусь…       Закусив губу, Хёнджин смотрел, как Минхо быстро выходит и возвращается уже в другой футболке и домашних шортах. На удобной, пусть и не очень широкой постели они вполне комфортно устроились вдвоем, обнимаясь словно дети в грозу. Тепло тел окутало их так же естественно как дыхание. Хёнджин улыбнулся, потягиваясь. Все мышцы ныли от приятной боли и слабости. Минхо прижимался к нему всем телом, гладил влажные волосы, касался припухших от жестких поцелуев губ.       — Почему ты позволяешь так с собой поступать? — прошептал он в темноте. Его горячее дыхание коснулось щеки Хёнджина. — Он мразь и насильник. Неужели тебе это нравится?       — Нет, — Хёнджин отрицательно мотнул головой.       — Черт, Джинни, я тебя не понимаю, — задыхаясь от вновь подступающих слез, выдохнул Минхо. — Прошу тебя, позволь мне помочь тебе. Я всё сделаю. Только попроси. Убью любого, кто причинит тебе боль…       Хёнджин вздрогнул всем телом и медленно приподнялся на локтях, взглянул на лежащего рядом Минхо.       — Это ложь, — усмехнулся изломанно и жутко. — Красивые слова, пустая бравада.       Голос резкий как удар кнута разрезал томную ночную тишину. Хёнджин сел в постели на колени. Тонкое одеяло сползло с его обнаженного торса.       — Разве я лгал тебе когда-нибудь, Джинни? Я просто неспособен. Только не тебе. Не говори, что не знаешь, как я к тебе отношусь, — Минхо поднялся и сел напротив.       Застыв неподвижными истуканами, они смотрели друг на друга.       — Ты влюблен в меня как и все прочие, — лицо Хёнджина исказил жуткий болезненный оскал ухмылки.       — Не сравнивай меня с другими, прошу тебя, — кулаки сжимались сами собой. Минхо пылал внутри, но внешне казался спокойным. — Я люблю лишь тебя, Хёнджин, и это никогда не изменится. — Схватив его руки в свои ладони, Минхо притянул Хёнджина в свои объятия. Прижал к груди, словно пытаясь растопить холод его сердца. — Умоляю, не сомневайся во мне. Не отвергай мои чувства.       Горячее тело Минхо, его сильные руки и сладкие слезы… Хёнджин мог поклясться, что слышал звон колокольчиков вечности в срывающемся голосе. Прикрыв глаза, он обнял Минхо за шею, зарылся носом в волосы, вдыхая его теплый аромат…

***

      Они проспали всю ночь, обнявшись, а ранним утром Хёнджин выскользнул из постели и, замерев, некоторое время смотрел на мирно посапывающего парня. Минхо всё же не такой как другие. Его воспитание и сила воли не позволяют срываться подобно простолюдинам. Довести его до края — задачка со звездочкой. Даже увидев истерзанное тело желанного ему человека, Минхо не потерял разум и контроль. Хёнджин задумчиво осмотрел комнату. Его одежда в мусорном ведре, нужно пойти к себе и переодеться, а после уже решать, что делать. Он развернулся и вышел в коридор, тихо прикрыв дверь, чтобы не разбудить Минхо. Впрочем, тот уже не спал. Проснулся почти сразу, как тепло чужого тела растворилось в предрассветной тишине. Едва лишь Хёнджин ушел, Минхо встал с кровати, будто робот. Его глаза горели, наливаясь кровью, руки тяжелели сами собой, словно сила скапливалась в них по инерции. Хотелось рвануть следом за Хёнджином, ворваться к нему в комнату и запретить выходить, потребовать разорвать отношения с Паком, заявить свои права. Но вместо этого Минхо лишь быстро натянул брюки и, подойдя к дверям, прислушался. Как он и предполагал, не прошло и нескольких минут, как дверь комнаты его друга хлопнула и в коридоре послышались шаги. Хёнджин куда-то ушел еще до занятий, и Минхо догадывался, куда и зачем. Прислонившись лбом к дверному полотну, он стоял, изо всех сил пытаясь успокоить сердце. Хёнджин не велел вмешиваться, более того, был изначально против решения вопросов с помощью силы. В последний раз, когда Минхо подрался из-за него, Хёнджин был в ярости. И всё же сердце победило разум. Простояв так несколько минут, Минхо дернул дверь на себя и выбежал наружу. Едва лишь он покинул свою комнату, как мир померк перед глазами, осталась лишь кровавая густая пелена тумана. Слишком долго сдерживаемые эмоции вырвались на волю в один миг. Как животное почуявшее, что его собственность могут отобрать, он готов был рвать любого, кто встанет на пути…

***

      В сонном парке холодный ветер октября кружил опавшие листья. Хёнджин вышел на мраморную лестницу, белевшую в сером утреннем полумраке. На смотровой площадке, откуда открывался роскошный вид на долину и комплекс школьных зданий, ни души. Слишком рано для случайных прохожих или праздных гуляк. Прийдя даже раньше назначенного, Хёнджин обнаружил уже ждущего его мужчину. Он написал Паку полчаса назад, что хочет встретиться у лестницы, где они периодически виделись, и тот примчался уже оголодавший, словно не было прошлого вечера наполненного страстью, способной насытить любого… но только не такого как Сонхва. То, что мальчишка так любезно дал ему, лишь аперитив, разжигающая аппетит затравка перед основным блюдом. Его горящие глаза и дрогнувшие губы при первом же взгляде на Хёнджина в предрассветной тишине лишнее тому подтверждение.       Сонхва стоял у подножья, Хёнджин замер наверху. Они смотрели друг на друга всего несколько секунд, прежде чем приблизиться. Юноша спустился, мужчина перескакивая через ступеньки, рванулся наверх, поймал на ходу тонкое гибкое тело в объятия, сжал до хруста, задыхаясь, прохрипел:       — Что случилось? Ты хотел поговорить?       Желание влажным туманом окутало разум, не позволяя четко видеть реальность. Сонхва схватил Хёнджина за плечи и без разбору целовал, куда придется так, как привык, несдержанно, страстно, словно хотел поиметь прямо здесь, на лестнице. Хёнджин услышал сквозь рваные хрипы чужого сбитого дыхания быстрые шаги позади и сверху. Кто этот отчаянно бегущий к ним человек, он прекрасно знал.       — Не я… — тихо шепнул целующему его мужчине. — Он… — кивнув куда-то в сторону, Хёнджин уперся руками в грудь Пака, изо всех сил пытаясь его оттолкнуть. — Отпусти меня, — всхлипнул как раз в тот момент, когда на прохладный мрамор лестницы шагнул Минхо…       Хёнджин его не видел, он стоял спиной, но даже если бы успел заметить, ничего бы не изменилось. Срыв случился в секунду, и ни один из них ничего уже не смог бы сделать.       — Отойди от него!       Минхо зарычал и кинулся на Пака. Метнулся словно дикий зверь, снес одним ударом, едва не задев Хёнджина. Они сцепились намертво в один клубок тел и скатились вниз к подножью. Хёнджин же остался стоять на ступенях, задыхаясь от резко вспыхнувшего возбуждения. Огонь потек по венам как реакция на жуткое зрелище развернувшееся у его ног. Сонхва старше, сильнее, очень хорошо развит физически. Хёнджин испробовал его силу на себе и знал, что с ним не справятся и несколько человек. Минхо же просто мальчик, которому на днях исполнится семнадцать. Противостояние неравных, но тем лучше. Они оба не могли отступиться, зная, что Хёнджин смотрит… жуткая ирония.       Можно было прийти в подвал к Джи и купить кого угодно, забить насмерть самому или чужими руками. Тот же Пак сделал бы это красиво для такого привилегированного клиента как Хёнджин. Но всё это суррогат, подделка, искусственные удовольствия, купленные за деньги, а потому лишь пыль. Тех, кто способен купить всё, интересует лишь то, что не продается. Настоящая любовь, искренняя ненависть, чистая ярость.       Младший господин Ли один из самых богатых людей страны, потеряв всякий контроль, избивал взрослого мужчину, который оказывал страшное сопротивление и мог сам легко убить его. Такое нигде не увидишь, это из разряда невозможного. Такая сильная одержимость, заставляющая забыть свое положение, поставить на кон репутацию и жизнь… Хёнджин не отрываясь смотрел, как Сонхва ломает Минхо ребра, а тот в ответ сворачивает ему челюсть. Как трещат кости, вылетают зубы, и сквозь дикое рычание слышно жуткое хлюпанье густой горячей крови… Наслаждение накрывало бушующей волной от осознания происходящего. Хёнджин рассмеялся и опустился на колени прямо на холодные мраморные ступеньки. Прямо напротив Сонхва лежал навзничь, давясь кровью из горла, Минхо сидел на нем сверху и заносил кулак для очередного удара. Он поднял взгляд, сквозь кровавое марево устремленный на Хёнджина.       — Убей его…       Одними губами почти неслышно, словно сквозь сон прошептал Хёнджин. Больше Минхо не отвлекался. Он знал, что должен сделать и сделал.

***