Следы лисицы

Аитилис сидел за рабочим столом в кабинете принца, рассматривая извлечённую из футляра редкую вещицу — ювелирной работы стальное перо. Он помнил, как отец ворчал из-за того, что, как бы алхимики ни старались, они не могли произвести ничего подобного без помощи магии — все образцы оказывались слишком грубыми и царапали бумагу, оставляли кляксы. А за зачарованное перо маги Обсидиановой башни могли запросить целое состояние, поскольку цены на их работы никаким образом не регулировались. — Им можно писать, как обычным, — сказал принц Алейф, видимо, решив, что Аитилис раньше не видел подобной вещицы. — Просто не надо постоянно затачивать, да и наконечник не сломается. Видимо, предчувствуя, сколько у меня теперь может быть письменной работы, отец подарил на семнадцать лет… Кхм. Простите. Аитилис покачал головой. Такое перо было ему знакомо, хотя это было украшено более искусно, чем все, что он видел раньше — вокруг стержня обвивался бронзовый василиск, выполненный так искусно, что можно было подумать, что этот змей способен ожить и укусить вора, который попытается без разрешения принца взять перо в свои руки. У Аитилиса такое перо тоже было, и, как ни иронично, это тоже был подарок отца, но не на день рождения, а в честь того, что его сыну была пожалована мантия главного администратора. И то перо было украшено алхимическими символами. Аитилис наконец оторвался от разглядывания диковинки и перевёл взгляд на пустой лист перед ним. С чего начать? С того, как он вошёл в помещение? Сразу со слов, что ему сказал отец? — Пока вы не начали, меня давно интересовал один вопрос, — сказал Алейф. — Вы сможете ответить на него просто «да» или «нет». Когда мы только приехали, мне показалось, что вы узнали Кеира. Аитилис вздохнул и отрицательно покачал головой. Узнал ли он? Он сам не был уверен. Но это не объяснишь простым «да» или «нет». И это значило, что отчёт стоило начать, как бы это ни звучало, действительно с начала. Со всех обстоятельств, что привели к эксперименту, побочным продуктом которого стало его рождение. Бывший главный администратор обмакнул стальное перо в чернила и начал писать. «Согласно словам…» Перо замерло в воздухе. Над бумагой повисла опасная капля, но Аитилис механическим движением обернул кончик пера лежавшей рядом мягкой тканью раньше, чем чернила сорвались бы, оставив на документе кляксу. Могли бы уж эти маги Обсидиановой башни хотя бы для принца расстараться и зачаровать перо так, чтобы оно выделяло чернила только при нажатии на бумагу… Согласно словам… кого? Его отца? Ректора? Покойного ректора. Покойный ректор. Это всё, что имело сейчас значение. Обстоятельства смерти пока вторичны. Главное — правильно обозначенный статус. «Согласно словам покойного ректора, после обучение при храме Сайха, Змеиного бога, его старший брат, Корбос Купран, стал одержим некими „безумными идеями“, которые не находили поддержки в стенах института. Мой отец Ректор Велос Купран в начале своей карьеры специализировался на способах очистки металлов при реакциях, а позже — на совершенствовании лабораторного оборудования и методологий проведения научных опытов. Многие называли его скорее ремесленником, чем настоящим учёным. Тем не менее, именно его работы были признаны имеющими самую большую ценность для всего института. Двадцать пять лет назад Велос Купран был назначен на должность ректора Истрамского института». Аитилис снова замер и отложил перо, затем закрыл глаза. Собственное дыхание, тихий треск огня… Привычные звуки, на которые он никогда не обращал внимания. Он не знал, что только извращённой пародией на чудо вообще может их слышать. Что вся его жизнь — это проклятый дар, такой же, каким была его мать для отца. «Радуйся, что вообще можешь говорить», — вспомнились ему слова дяди. Говорить теперь было больно. Но он всё ещё был обязан рассказать. «После становления моего отца ректором Корбос Купран привёл ему служанку — мою будущую мать», — написал Аитилис. Служанку? Или рабыню, настолько напуганную и выдрессированную, что она просто не смела ни с чем спорить и с благодарностью отвечала на малейшие проявления доброты? Оставалось надеяться, что Велос, полюбивший её, по крайней мере был достаточно деликатным, чтобы не принуждать её к физической близости. Остаток призрачной надежды — что хотя бы зачатие Аитилиса было актом любви, а не жестокой манипуляции. Тогда в самой его жизни ещё можно было допустить существование хоть чего-то правильного… «Со слов отца, после моего рождения здоровье матери, как и моё собственное, начало стремительно ухудшаться. Я полагаю, что он хотел обратиться к лекарям, но дядя сказал, что это будет бесполезно, потому что обычные лекари не сумеют нам помочь. Моя мать была „величайшим проектом“ дяди, по крайней мере, на тот момент. Сирена, которую он сумел превратить в человека. Я же — полукровка, рождённый от этого союза». Аитилис резко отодвинул документ от себя и снова глубоко вздохнул, запрокинув голову. Как бы он ни пытался отрешиться от содержания того, что пишет, сосредоточиться на фактах, написание этого отчёта заставляло его снова осознавать, а вместе с тем — снова возвращаться в кабинет ректора, где отец дрожащим голосом рассказывал ему эту историю. «Я боюсь даже узнать истинный груз моей вины перед её народом», — вспомнились ему слова его отца. Когда ректор дал своему брату право на любые эксперименты, когда дал ему, фактически, полный доступ к ресурсам института, сколько жертв было погублено? Сколько — и ради чего? Аитилис посмотрел на свои руки, покрытые сыпью. Вряд ли дядя ставил только те опыты, которые могли помочь понять, как спасти умирающую сирену и её сына. Не приходилось сомневаться, что такой человек, как он, в первую очередь преследовал собственные цели, а лечение больного полукровки было только интересным побочным проектом и способом лишний раз унизить брата, показать, насколько Велос зависим от него. — Мог бы… Хотя бы нормально… — прошептал Аитилис, глядя на сыпь. — Простите? — переспросил его принц. Аитилис покачал головой. — Мысли вслух. «Чтобы спасти мою жизнь и жизнь моей матери, Велос Купран дал своему брату право на любые эксперименты, — продолжил Аитилис писать. — Судя по его словам, он сам не знал, что делал Корбос. Однако моя мать, сирена по имени Ния, всё равно погибла. После этого Корбос Купран был изгнан из института и, согласно словам его брата, какое-то время работал на короля при дворе. Сведений о характере его деятельности там у меня нет. Я же был передан под опеку господина Эдмунда, начинающего профессора морской биологии, который смог разработать достаточно эффективное лекарство, которое позволило отсрочить мою смерть на неопределённый срок. Из-за эмоционального характера последнего разговора между ректором и мной я не могу быть уверен наверняка, но у меня сложилось впечатление, что приём этого лекарства стабилизировал моё состояние до подросткового возраста, но после оно перестало помогать. Могу предположить, что тогда из-за перестроек моего тела кровь сирены снова дала знать о себе. Мои точные воспоминания о себе начинаются примерно с 15 (пятнадцати) лет. Предположительно, после этого периода для меня было найдено то лекарство, которое я принимал и во взрослом возрасте, хотя в последнее время его эффективность тоже начала снижаться по неизвестной мне причине. Из-за спутанности моих воспоминаний до этого периода я не могу быть уверен, видел ли Кеира или кого-либо похожего на него когда-либо раньше». Аитилис снова отодвинул бумагу прочь, давая чернилам просохнуть, а себе — собраться в мыслями. Хорошо, что перо принца обвивал декоративный василиск — его было удобно держать даже с учётом повязки на правой ладони. Аитилис посмотрел на ткань, чтобы проверить, не пошла ли снова кровь из-за письма. Вроде бы, нет… по крайней мере, она пока не пропитала верхний слой ткани. Значит, можно было продолжать. Нужно было. Пока есть силы. Он резким жестом придвинул к себе бумагу. Собственный почерк изменился, став более острым, а обычно ровные строчки пошли вкось. Аитилис не обращал на это внимания — все силы уходили на то, чтобы продолжить писать. «Сегодня примерно в 17:15 я узнал о возвращении ректора в долину и тотчас поспешил в его кабинет, чтобы уточнить некоторые вопросы личного характера, — написал Аитилис. — Подходя к его двери, я услышал разговор на повышенных тонах, однако не смог разобрать слов. В кабинете находились двое — сам ректор Велос Купран и его старший брат, профессор Корбос Купран. Профессор Корбос обвинял своего брата в малодушии и трусости и сказал, что ректор Велос должен для начала рассказать что-то мне. После этого профессор вышел, закрыв за собой дверь. Я помню, что услышал тихий звон по правую руку от двери, там, где располагалась декоративная полка с образцами минералов и сухоцветов. Позже, на той же самой полке, пока отец рассказывал мне правду о моём происхождении, я обнаружил скальпель». На бумагу что-то капнуло, едва не размазав чернила. В раздражении Аитилис смахнул слёзы с лица и был вынужден писать уже ниже, чтобы не заходить на мокрый участок. Глупое тело… могло бы хоть сейчас не подводить его! Хоть один раз… «Шок, сопровождавшийся рассказом отца, привёл к сильному приступу кашля, — продолжил он. — Я упал на пол, уронив скальпель, что был в руках. Отец подбежал ко мне, полагаю, чтобы помочь. Из-за собственной боли и шока я почувствовал острый приступ ярости и напал на него, нанеся несколько ударов в горло. Остальное… вам известно». Аитилис медленно вытер и отложил перо. Закрыл чернильницу. Затем, мягко тряхнув бумагу и чуть подсушивая её, протянул документ принцу. Вот и всё. Это он сделал. Но это был ещё не конец. Но как же было неудобно оттого, что слёзы всё текли по щекам… Алейф взял документ в руки и, чуть сощурившись, начал читать, но с каждой строчкой его глаза всё шире распахивались от удивления. Полусирена?.. Эксперименты Корбоса? Проклятье… Даже ему было трудно осмыслить всё это. Что сейчас переживал Аитилис — он даже представлять не хотел. Наверное, даже если бы сам Алейф узнал, что не является родным сыном короля, это было бы не сопоставимо… Амнезия Кеира и проблески той жестокости, которой подвергался он. Жизнь Аитилиса, которая выросла из жестокости и в значительной степени всегда из неё состояла. Его собственные переживания из-за того, что отец не считает его взрослым, из-за чувств к Кеиру… в сравнении с болью, что пережили эти двое, казались просто нелепыми. Алейф посмотрел на бывшего главного администратора, который теперь просто сидел, безучастно глядя в стену. Полусирена. Больная полусирена, лекарство для которой у врага, профессора Эдмунда. Прямо сейчас Алейф был в смятении, он не мог придумать ни одного повода, как бы ему хотя бы теоретически достать это лекарство или формулу. Но что-то надо было делать… и быстро, пока этот отчёт не превратился в последнее, что оставит после себя Аитилис Купран. «Айолин… — позвал принц растерянно, но ответа не было. — Айолин… Отзовись ты, мать твою! Ты мне нужен!!!» «Ваше Высочество, — прозвучал голос командора. — Не надо вот так поминать мою мать, это некрасиво. В чём дело?» Алейф снова взглянул на отчёт, прочитывая его про себя. «Что мне делать?!» — воскликнул он, надеясь, что мысленно сумел передать весь текст — он понятия не имел, как работает эта связь, и всё ещё надеялся, что это не продукт его воображения. Но, вроде, психическими отклонениями принц не страдал… «Ему нужно в орден. И быстро, — сказал Айолин. — Напиши отцу формальное письмо о произошедшем. Я расскажу ему, что происходит у тебя на самом деле. Вышли Аитилиса из долины под видом одного из гонцов. Я сообщу рыцарям, кто-нибудь встретит его и отведёт в обитель, где ему по крайней мере не дадут умереть. Кодовая фраза ордена — пламя воли сплавляет души». «Я пока не хочу вводить войска, — сказал Алейф. — Как по мне, лучше разрешить эту ситуацию с минимальным применением силы». «Идея хороша, но тогда тебе нужно будет найти что-то, что позволит дискредитировать Корбоса и Эдмунда перед Учёным Советом. И, возможно, у них есть какой-то козырь — например, послушные им нелюди, которых они выпустят, если загнать их в угол. Имей это в виду и будь предельно осторожен. И помни про вторую кодовую фразу, которая позволит мне прийти тебе на помощь». «Что я готов вверить себя твоей милости? — переспорил Алейф. — Я помню. Но что это значит?» «Это позволит тебе стать проводником моей силы, — ответил Айолин. — Так я смогу защитить тебя в экстренной ситуации с помощью магии. Точнее объясню при личной встрече». «Хорошо. Айолин… Насчёт Кеира. Как думаешь, он может быть… сиреной? Превращённой в человека так же, как мать Аитилиса?» «Я не знаю, — ответил Айолин. — Ещё вчера я бы сказал, что нет. Но если Корбос экспериментировал над сиренами и другими существами больше двадцати пяти лет, возможно, он научился подавлять их природу настолько хорошо, что даже я ничего не почувствовал. Ты можешь выслать его из долины вместе с Аитилисом?» «Пока нет. Он может быть мне нужен, чтобы наладить контакт с ещё одним существом. Я точно знаю, что в институте содержат других нелюдей, и Кеира заставляли учить их язык». «Кого именно?» «Человека-птицу, в институте их назвали пансашари. Какое у них самоназвание — я не знаю». «Проклятье… Что же так всё не вовремя? Приор Адлар только что уехал из столицы. Ладно. Лейф, ты дал нам бесценные сведения. И, что касается Корбоса… если он работал придворным алхимиком около двадцати лет назад, то я знаю, какие обвинения ему можно официально предъявить. Я расскажу обо всём Лиору, и мы подготовим его арест и постараемся что-то придумать, чтобы Эдмунда сразу можно было схватить как пособника. Постарайся продержаться». «Хорошо. Спасибо тебе». «Я делаю, что должно, Ваше Высочество. Удачи тебе». Контакт прервался. Теперь, со второго раза, Алейф почувствовал это чётче — будто до этого его накрывало тёплое мягкое одеяло, которое теперь резко сорвали. А ещё — слегка нагрелся защитный амулет у него на груди. Видимо, он служил проводником между ним и Айолином. Амулет — а ещё их загадочная «общая кровь». Видимо, кровь велларийского герцогского дома. Тишина в гостевых покоях принца в Истраме нарушалась только треском дерева в очаге. Огонь медленно угасал, и предметы в комнате отбрасывали длинные тени. — Господин Аитилис, — сказал Алейф. — У меня остались вопросы. По словам профессора Эдмунда, ваш дядя проводит опыты с драконьей травой. Почему вы не рассказали мне об этом? Аитилис, выйдя из ступора, чуть напряг горло — нет, всё ещё больно. После ещё одной дозы тёплого отвара стало лучше, но крик в кабинете отца, единственный за ту жизнь, что он помнил, всё же стоил ему очень дорого. Он подцепил и подтащил к себе чистый лист бумаги и снова открыл чернильницу. Затем написал: «Я боялся. Боялся, что дядя как-то узнает. И боялся сразу открыться Вам. Я боялся, что в миг, когда перестану быть нужен, Вы забудете обо мне, пусть даже Вы и поклялись защищать. Простите. Я напишу полный отчёт обо всём, что мне известно. И всё же, хоть я и понимаю, что я — вне закона, у меня есть к вам ещё одна просьба. Помимо пансашари и меня, в институте есть как минимум ещё одна пленница. Спасите её». Аитилис протянул бумагу Алейфу, не глядя в глаза. Однако, когда принц принял её, жадно воззрился на его лицо. Алейф хмурился, читая текст. — Ясно… и я не могу вас винить, — сказал Алейф. — Что касается вашего статуса — я всё ещё уверен, что вас лишь использовали. Что Корбос убил вашего отца вашими же руками, понимая, какой будет ваша реакция на правду. Скальпель… видимо, профессор настолько привык к жизни в лабораториях, что не подумал, как странно этот предмет будет выглядеть в кабинете ректора. Он способен на ошибки… Ваше происхождение может представлять проблему, но тут мне нужно посовещаться с отцом или хотя бы с братом — Эльвид более сведущ, чем я, в законах и судебной практике. Но это подождёт. Я намерен пока что отдать вас под защиту ордена рыцарей-чародеев. Насколько я знаю, они клянутся защищать любую разумную жизнь, без учёта видовой принадлежности. И, возможно, они смогут как-то облегчить ваше состояние. Что касается той пленницы… я могу обещать лишь то, что сделаю всё, что в моих силах, чтобы у этого кошмара не было новых жертв. Но я не хочу пообещать вам, а потом — обмануть доверие. Расскажите мне всё, что вам о ней известно, и где мне её искать. — Её не получится… тоже… передать? — всё же прохрипел Аитилис. — Не знаю, — ответил Алейф честно. — Но вы уедете из долины этой же ночью. Без неё. Это не обсуждается. Пока вы здесь, мы все рискуем, и не только из-за вашего здоровья. Если Учёный Совет узнает, что я укрываю вас, моя ложь, что вы якобы в состоянии шока напали и на меня тоже, рухнет. Корбос и Эдмунд уверятся, что мы союзники. И у меня не останется выбора, кроме как действовать силой. А это может повлечь за собой ещё больше жертв. Аитилис вздохнул и смиренно опустил голову, словно принимая своё наказание. Что ж… он точно так же не обещал Ише, что они вместе покинут долину, потому что не был уверен, что сдержит обещание. Теперь принц ничего не хотел обещать ему. И Аитилис понимал, что может только повиноваться его воле. Это было самым правильным, что он мог сейчас сделать. — Мне самому нужно написать отцу письмо с «официальной версией», — сказал Алейф. — Вы уедете вместе с гонцами, которые передадут его в столицу. Когда вас отыщет рыцарь-чародей, он скажет фразу «Пламя воли сплавляет души». С этим человеком вы поедете в обитель ордена. А сейчас, пожалуйста, напишите всё. Всё, что вы от меня скрывали раньше, всё, что можете вспомнить. Аитилис кивнул. Он уже сейчас чувствовал внутренний протест, желание снова что-то скрыть или исказить. Но если он и правда хотел, чтобы принц спас Ишу… у него не было другого выбора, кроме честности. В конечном итоге, кто знает, как быстро он погибнет без лекарств? Быть может, он даже не успеет встретиться с рыцарем. И если он не скажет что-то сейчас, у него может уже не быть второго шанса. Алейф едва заметно кивнул ему в ответ и вышел, оставляя наедине с письменными принадлежностями и своими мыслями. Аитилис посмотрел, как стекает воск свечи в светильнике, что стоял на столе. Ещё несколько секунд он смотрел на огонь, а затем, будто очнувшись после долгого сна, взял лист бумаги и начал писать. Как и обещал принцу — больше он не скрывал ничего. Выживет он или нет, но старую жизнь, полную лжи и недосказанности, в любом случае пора было заканчивать. Сам Алейф тем временем попросил себе обычные перья, бумагу и чернильницу и прошёл в спальню, где был ещё один стол. Когда ему принесли всё потребное, он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с мыслями. Ему, в отличие от Аитилиса, пока вообще не доводилось писать официальные документы, и он понятия не имел даже как начать это письмо. Какое ему использовать обращение к отцу? Формальное или нет? Наверное, формальное, раз уж это отчёт, который он как принц пишет королю, а не личное письмо от сына к отцу. Должен ли он соблюдать придворные нормы и справиться о здоровье близких? Наверное, нет. Хватит просто пожелать, чтобы письмо застало короля и других членов семьи в добром здравии. Наконец, дело пошло. Алейф хотел было написать о том, что Аитилис — сирена-полукровка, но вовремя напомнил себе, что всегда существует вероятность, что письмо попадёт не в те руки. Правду отцу сообщит Айолин. А, может, уже сообщил. В письме же следовало придерживаться официальной версии событий. Он закончил даже быстрее, чем думал. Ожидая, пока просохнут чернила, Алейф уставился на пламя свечи. Кеир… что, если он — и правда сирена? Что, если Аитилису показалось, будто он узнал его, потому, что Кеир был похож на других подопытных, которых привозили в Истрам? Кеир будто услышал его мысли и зашёл в комнату, чтобы проверить очаг. Алейф наградил его долгим взглядом. — Ваше Высочество? — настороженно спросил юноша, заметив это и выпрямляясь. — Скажи честно, — сказал Алейф хрипловатым голосом. Он прочистил горло и продолжил увереннее, — почему ты не можешь… точнее, не хочешь сейчас обсуждать наши чувства друг к другу? Я спрашиваю об этом не как принц. — Я понимаю, — Кеир отвёл глаза. — Но… что, если я вспомню нечто такое, из-за чего мы не сможем быть вместе? — Например, что? — спросил Алейф чуть ворчливо. — Что ты на самом деле не жертва экспериментов, а соучастник? Или… ты боишься, что ты и вовсе не человек? — Что?.. Судя по растерянному виду Кеира, это ему в голову не приходило. Но теперь уж стоило объяснить, откуда у Алейфа взялись такие мысли… — Я узнал, что в Истраме проходили эксперименты по превращению нечеловеческих существ в людей, — сказал принц. — Как минимум, эксперименты проводились над сиренами. Я не думал, что ты мог быть их частью, потому что Айолин не почувствовал от тебя ничего необычного. Но что, если?.. — Если я правда — сирена? — спросил Кеир тихо. — Я не знаю, Алейф. Для этого надо помнить, как это — быть сиреной. Я не помню. Но я помню… что мне было очень страшно из-за того, что никто не кричал. И что я сам… я не мог кричать. Может, мою настоящую природу и правда полностью подавили. Но, если это правда… то я тем более не могу абсолютно ничего тебе обещать. Как, если я вообще не знаю, кто я? Может, я вообще какой-нибудь мелкий дворянин и меня дома ждёт невеста, которую я не помню? Я… нечестно поступил в твоём отношении, я знаю… — Было бы нечестно, если бы ты что-то мне обещал, — возразил Алейф. — Вообще, я хотел в любом случае обсудить с тобой твою возможную природу. Я понимаю, что по-хорошему мне стоило бы вывезти тебя из долины вместе с Аитилисом Купраном. Но то существо, пансашари… Мне, возможно, понадобится поговорить с ним. Только ты хоть как-то знаешь их язык. — Я буду рад помочь, — сказал Кеир. — Я понимаю, что ты не можешь думать в первую очередь о моём благополучии. Я не могу сказать, насколько хорошо в итоге выучил их речь, но… это знание в любом случае досталось мне дорогой ценой. Если его получится применить на благо, я буду счастлив. Алейф отвёл глаза. Кеир с тихим звоном поставил кочергу на стойку и подошёл к нему. — Что такое? — спросил он тихо. Алейф посмотрел на свечу. — Меня не отпускает чувство, что я тебя погублю, — сказал он тихо. — Если точнее, что тебе опасно оставаться рядом со мной. — Если бы не ты, я бы и так погиб, разве нет? — спросил Кеир, коснувшись его плеча кончиками пальцев. — Я мог оставить тебя в Велларии… — Ты предлагал мне, — напомнил Кеир, — Я сам отказался. Я не хочу обсуждать наши чувства… потому что боюсь, что я сделаю тебе больно. Если точнее, моё прошлое. — Да каким образом?! Даже если ты — сирена, что это меняет? Это изменит твои чувства? Или мои? Ты вдруг станешь кем-то совершенно другим? Ладно… — Алейф глубоко вздохнул. — Давай пока и правда отложим этот разговор. Нужно сосредоточиться на том, что сейчас происходит в Истраме. Но, когда это закончится, мы поговорим. Не зависимо от того, вспомнишь ты к этому времени своё прошлое или нет. — Хорошо, — Кеир кивнул и вышел. Алейф откинулся на спинку стула. Интересно, если попросить Кеира побыть с ним этой ночью, он согласится?.. Аитилис писал отчёт ещё долгое время после того, как принц закончил письмо отцу. Ему принесли ужин, и он проглотил еду, не чувствуя вкуса. Только за полночь он наконец отодвинул в сторону последний лист основного отчёта, а затем — в подробностях описал, где именно держат Ишу. Встав из-за стола, Аитилис чуть пошатнулся — закружилась голова. Принц обнаружился в спальне со справочником по ядам в руках. Аитилис удивился столь необычному выбору литературы, но комментировать не стал. Он молча приблизился к Алейфу и протянул ему листок. Принц пробежался взглядом по строчкам, затем посмотрел на Аитилиса. — Сайханам?.. — переспросил он. — Что ж, я тоже знаю основы… Не на таком уровне, как жрецов, но нас с братом заставляли учить «язык прародителей». Но, думаю, я смогу ей объяснить, что я — не враг. Тем более, если вы говорили ей обо мне. Я постараюсь освободить её как можно быстрее, но мне нужно будет действовать осторожно, чтобы не выдать себя вашему дяде и профессору Эдмунду. Вообще, я надеюсь, что их союз не так уж прочен… Возможно, Эдмунд даже хочет избавиться от Корбоса. Когда мы беседовали, Эдмунд не сказал напрямую, что никогда не ловил живых сирен… Но что, если он не обманывал? Что, если только Корбосу известны способы, но делиться ими с союзником он отказался, чтобы Эдмунд от него зависел?.. Так, я полагаю, что полный отчёт готов? Аитилис кивнул и жестом предложил принцу проследовать за собой. Теперь он записал всё. Все имена, всех учёных, что были отравлены и потеряли себя, всех, кто работал с Эдмундом и Корбосом добровольно, всё, что ему было известно об исследованиях дяди. Написал, в какие корпуса те ненавязчиво ограничивают доступ другим исследователям. Недомолвок не осталось. — Спасибо, — сказал Алейф. — Теперь — вам пора собираться. Я провожу вас за ворота, чтобы стража не прицепилась. Вместе с Аитилисом принц отрядил ещё двух человек. Одного из числа слуг и одного из числа охраны. У людей принца обнаружилось сильное обезболивающее, и его дали Аитилису, чтобы он не зашёлся в самый неподходящий момент в приступе кашля. Наконец, четвёрка всадников двинулась в сторону последней плотины и ворот. Аитилис нервничал. Он никогда не покидал долину. Он был уверен, что, несмотря на замотанное шарфом лицо и лёгкий макияж, изменивший черты лица, что ему сделала служанка принца, его всё равно узнают, хотя он понимал, что стража на мосту, возможно, в принципе узнать его не могла. Кроме того, он совершенно не умел ездить верхом и словно задеревенел на спине лошади, вцепившись в поводья. Если бы животное вздумало сбросить его или хотя бы перешло на более быстрый аллюр, он бы наверняка вывалился из седла. Но выбора не было. Как бы ни был силён его страх, как бы ни заходилось сердце, ворота приближались. И он не мог повернуть назад. Он старался не поднимать глаз и вообще не смотреть по сторонам. Принц о чём-то спрашивал стражников, те отвечали, но Аитилис снова как будто отключился от мира. И лишь когда за ним и его спутниками опустилась решётка, он позволил себе тихо и нервно рассмеяться. Впереди лежала неизвестность и зимняя ночь. Его прежняя жизнь, — жизнь администратора, сына ректора, подопытного, — осталась позади. Что несла новая? Что сулила ему эта тьма и снег, летящий в лицо? Увидит ли он ещё Алейфа, Ишу? Увидит ли море?.. Он не знал. Но всё же позволил осторожной надежде и любопытству поселиться в сердце.

***

Когда Алейф связался с ним во второй раз, Айолин, в это время обходивший гвардейские посты во дворце, остановился и глубоко вздохнул. Эксперименты над нелюдями… В связи с новостями от приора Адлара дело приобретало совсем скверный оборот. Не оставалось сомнений, что именно Корбос Купран когда-то разработал зелье, изменившее разум королевы-матери. Он же, скорее всего, стоял за «случайной» гибелью её мужа, короля Рагнбьёрфа, на охоте. Пусть прямых доказательств не было — для нынешнего короля не составит труда подготовить якобы найденные в дворцовых архивах документы, которые будут указывать на причастность Корбоса Купрана. Вопрос был в другом: а как сообщить этому самому нынешнему королю? Тренировка. Нужно было предложить Лиору потренироваться вместе, и уже потом, когда у него просто не будет сил на немедленную и, главное, неконструктивную злость, указать ему на врага. Айолин и сам переживал за принцев, но он хотя бы мог поговорить с Алейфом лично. А вот у Лиора отцовский страх за детей мог и возобладать над здравым смыслом, особенно учитывая все последние происшествия. Но как же интересно сложились обстоятельства… Многие отмечали сходство Алейфа с королевой Лианой Велларийской, и Айолин знал, что и Лиор, и Халла являлись родичами его дома. И вот, похоже, через них разошедшиеся линии велларийской крови сошлись в Алейфе, даровав младшему принцу слабый магической дар — именно он неосознанно выступил инициатором мысленного контакта в первый раз, и вполне осознанно позвал Айолина пару часов спустя. Сам командор только откликнулся и поддерживал связь. Семнадцать лет — немного поздний возраст для проявления врождённых способностей… но, видимо, дело было в давлении, под которым сейчас оказался младший принц. Нужно будет показать ему простейшие формулы защитных чар, когда он вернётся в столицу. На предложение о совместной тренировке Лиор ответил настолько довольной и азартной улыбкой, словно Айолин вместо этого предложил ему сбежать из дворца и несколько дней предаваться неконтролируемому разврату. Мечты, мечты… С самого начала подготовки к празднованию юбилея коронации у них не было ни сил, ни хотя бы желания на что-то большее, чем нежные объятия. Впрочем, Айолина это устраивало — ему было достаточно ощущать тепло и запах Лиора, чтобы в душе наступало умиротворение. Правда, после тренировок с приором Адларом Айолину несколько дней не хотелось даже этого — настолько он себя изматывал. Пожалуй, было самое время снова почувствовать, что он всё-таки действительно умелый воин, а не вечный ученик. Он гонял Лиора по залу не меньше получаса, и довольная улыбка короля, которая не сошла даже тогда, когда он повредил себе руку, заставляла заподозрить у него странные наклонности. Впрочем, Айолин прекрасно знал истинную причину — тренировка с ним заставляла Лиора полностью сосредоточиться, и он просто не мог думать о насущных проблемах, пока пытался отразить очередную атаку своего командора. — У меня есть для тебя новости, — сказал Айолин, мягко беря руку короля в свою и направляя магическую энергию на исцеление травмы. — Алейф говорил со мной. — Что?.. Сейчас? Каким образом? — отозвался Лиор рассеянно. — Не сейчас, но сегодня, — ответил Айолин. — Я хотел выждать, не свяжется ли он со мной ещё и не расскажет ли дополнительные детали, но, видимо, уже не сегодня. Ложь. Айолин затянул доклад вовсе не поэтому. Как же было противно… Словно извиняясь за свои слова, он погладил ладонь короля большим пальцем, не глядя ему в глаза. — У Лейфа, как оказалось, есть магический дар. Слабый, он проявился только сейчас и раньше не ощущался. Он смог неосознанно использовать амулет, что я дал ему, как проводник для зова, и установил со мной мысленный контакт. Поддерживать его долго у меня не получилось, но со второго раза Алейф смог пересказать мне много неожиданных деталей о том, что на самом деле творилось в институте все эти годы. И кто виновен в отравлении твоей матери. Лиор выслушал его доклад с непроницаемым лицом, не убирая руки. Но ощущение, как ладонь короля напряглась в его руках, сказало Айолину больше любых слов. — Корбос Купран… — протянул Лиор. — Я слышал это имя, но только мельком. У этого червя хватало хитрости оставаться незамеченным. Проклятье. И Лейф сейчас там… Лишь бы его не использовали как заложника… — Я смогу его вытащить, — уверил его Айолин. — Не сумею передать ему свою силу отсюда — отправлюсь в Истрам лично. В моём арсенале достаточно чар, чтобы обойти любые стены и ловушки. Но сейчас Лейф решил прикидываться, что он ничего не знает и не представляет для Корбоса угрозы. Если его игра будет достаточно убедительной, то это даст нам время провернуть всё чётко и тихо. — Если только Корбос не связан с Рейниром, тем троллем-прорицателем. Маг-ренегат и безумный учёный… Если они работают вместе, то этот союз может пошатнуть всю Эльду, — заметил Лиор. — Проклятье, если бы я только представлял, с чем именно Лейф может столкнуться… — В его возрасте ты стал королём, — напомнил Айолин. — Да знаю! Почему вы все так любите мне об этом напоминать?! — Лиор забрал у него свою руку и начал ходить туда-сюда по залу. — Лин, как думаешь, почему я так опекаю детей? Именно потому, что я стал королём в семнадцать лет! Да, они подготовлены лучше, чем я был тогда, я старался дать им всё, чего был лишён сам — не только образование, но и ощущение, что им есть, на кого опереться. Но как я могу быть уверен, что дал им достаточно?! Айолин подошёл к нему и, подавив слабые протесты, заключил в крепкие объятия, из которых Лиор не мог вырваться просто так. Ткнувшись носом ему в шею, он тихо сказал: — Ты дал им всё, что было в твоих силах — вот что главное. Но пока всё ещё порой отказываешь им в том, что они ждут от тебя на самом деле. — Это в чём же? — пробормотал Лиор, не пытаясь, однако, отстраниться. — Верь в них. Раз ты сумел справиться, раз сумел удержаться на троне, то поверь, что они смогут справиться с тем, что выпадет на их долю. Сколько бы ты ни говорил о том, что тебе повезло, разве же не было в том, что ты выстоял, твоей собственной заслуги? Разве любой человек в тех же условиях смог бы сделать то же, что сделал ты? — Ты прав, — ответил Лиор, и Айолин почувствовал, как опустились его плечи, словно с них упал невидимый груз. — Отпустишь? Мне надо кое с кем посовещаться по поводу Корбоса. И… подумать, стоит ли рассказывать Халле. — Она ведь всё равно рано или поздно узнает, — заметил Айолин, отступая на шаг. — Да, но ты, например, тоже не сразу мне рассказал. Да, сначала — хотя бы примерный план, — решил Лиор. — Потом я приду к ней и скажу, что именно намерен делать. Может, она внесёт предложения или корректировки. Так всегда проще — когда вместе с тревожными новостями сразу есть хотя бы какое-то понимание, что будет дальше… Айолин чуть устало улыбнулся и кивнул ему. — Иди. Но не думай, что тут мы закончили. Я намерен наверстать пропущенные дни тренировок. — Однажды не только их наверстаем, — хмыкнул Лиор. — Прощаемся? Или ты ещё придёшь? Айолин покачал головой. — В связи с магическим даром Алейфа хочу кое-что повторить. Чтобы точно помочь ему, если это понадобится. Так что… до завтра. — До завтра, — сказал Лиор и, приблизившись, всё же коротко поцеловал его в губы. Айолин неосознанно подался чуть вперёд, когда король отстранился. Какое же странное чувство — тосковать по человеку, которого видишь буквально каждый день… Что ж, ещё один повод разобраться с текущим кризисом как можно быстрее. После ужина всё было как обычно. Айолин, командор королевской гвардии, просто ложился спать. В своей комнате, на кровати. Не было зрелищных ритуалов или начерченных знаков на полу или стенах. Он переоделся, лёг и накрылся одеялом. А потом перестал дышать, когда его дух покинул тело. Айолин мягко шагнул прочь и обернулся. Свет луны скрадывал цвета, но сейчас его восприятие настолько сильно отличалось от человеческого, что так было даже к лучшему. Когда он, давным-давно, вот так покидал своё тело днём, то был сбит с толку из-за того, что с трудом узнавал своё окружение. Сейчас, во сне, его лицо выглядело не таким усталым, как все последние месяцы. То ли, может, он просто этого не замечал из-за изменившегося восприятия. От тела к нему самому тянулись полупрозрачные золотистые нити. Отвернувшись, Айолин выскользнул за дверь. Ночной дворец преобразился. Обычно Айолин чувствовал собственные защитные чары, но теперь он видел их. Видел переплетения энергии, вспоминал принцип работы. Эта ниточка должна потянуть за эту, а эта улавливала присутствие чужаков, энергия которых была незнакома плетению. Пожалуй, и впрямь было, чем гордиться. Айолин создавал эту незримую для обычных смертных сеть вот уже четырнадцать лет, дворец стал не просто его домом, а логовом, пропитанным его магией и почти что живым. Он побежал над полом, всматриваясь в нити заклинаний. Раз уж выдался такой случай, нужно было проверить всю сеть. Особенно в покоях королевской семьи. Пустые комнаты принцев. Пусть сейчас Алейф и Эльвид были в отъезде, всё равно следовало убедиться, что никто не оставит какую-нибудь гадость, которая обнаружится по их возвращении. Но нет, всё было чисто. И в том смысле, что слуги поддерживали покои принцев в порядке, и в том, что ничего подозрительного там не нашлось. Покои королевы-матери в состоянии лишённого тела духа посещать было проще — по крайней мере, сейчас Айолин не рисковал упасть в обморок от тяжёлого запаха благовоний. Нирит спала, ворочаясь и что-то бормоча себе под нос на смеси эльданского с ишманийским, её седые волосы разметались по подушкам. Айолин немного посидел на краю её ложа, прислушиваясь к своим ощущениям. Ничто сейчас не сказало бы ему, что когда-то королева стала жертвой яда. Возможно, он сумел бы понять, если бы был во дворце в то время, двадцать лет назад… Только вот двадцать лет назад ему самому было четырнадцать, и он ещё чародеем-то не был. Покои нынешней королевы. Заходить сюда было немного неловко… Айолин прекрасно понимал, что отношения Лиора и Халлы касались его только опосредованно. Он был не первым любовником короля, и, к тому же, ни к чему не принуждал Лиора, так что его было невозможно обвинить в том, что он склонил короля к супружеской неверности или «отобрал» у королевы мужа. И Айолин, сам будучи мужеложцем, прекрасно понимал, что союз Лиора и Халлы не просто не был, а никогда не мог быть чем-то большим, чем уважительным партнёрством и физической близостью ради производства наследников. Однажды и ему самому предстояло пройти через такое — не мог же он, будущий герцог, вечно оставаться холостым. Но при мысли о том, что ему нужно будет скрывать своё влечение к мужчинам от будущей супруги, Айолина тошнило даже при том, что у него сейчас не было материального тела. Может, получится как-то договориться?.. Найти себе знатную вдову, у которой есть сын, признать его своим наследником, да и дело с концом? Его отец женился по любви на простолюдинке, и для Айолина это означало, что его собственная супруга должна не слишком уступать ему статусом. Позволить себе такую роскошь, как неравный брак, два поколения подряд не могли даже герцоги Велларии. Отогнав навязчивые мысли, Айолин быстро осмотрел чары в комнатах Халлы. Оставались только покои самого короля. Возможно, однажды, став герцогом, он продолжит приходить сюда вот так — незримо, покинув собственное тело, которое в то время будет находиться в спальне велларийского особняка. Его Величество спал беспокойно. Он не ворочался, но дыхание было немного резким для спящего, король хмурился, а пальцы вылезшей из-под одеяла правой руки чуть подрагивали, словно он пытался схватиться за меч. Айолин сел рядом и, поколебавшись, коснулся его плеча. Лиор, кажется, почувствовал это прикосновение — выражение лица смягчилось, а правой рукой он потянулся вперёд, к тому месту, где находился дух Айолина. Чувствуя неясную горечь, командор отвернулся и спрыгнул на пол — следовало закончить то, за чем он вообще-то сюда пришёл, завершить обход и возвращаться в тело. Сейчас он не мог позволить себе, чтобы тренировка снова перешла в самоистязание — иначе у него могло не остаться сил, чтобы в критический миг помочь Алейфу. Однажды они наверстают… наверное. Однажды… Когда-то же это всё должно было кончиться?..

***

Алейфу не спалось. Наверное, уже близился рассвет, но он всё сидел над бумагами, что оставил ему Аитилис. Строчки, выеденные знакомым уже почерком, расплывались перед глазами, он больше не улавливал смысл. Альфред приходил и сначала уговаривал, потом ругался, потом уговаривал снова. Подсунул принцу один из своих любимых отваров. Но ничего не помогало. Алейф сидел на стуле, как приклеенный, будто у него просто не осталось сил, чтобы закончить этот долгий и трудный день. — Ваше Высочество. Если не выспитесь, можете наделать ошибок, — прозвучал голос Кеира рядом. Альфред, видимо, уже впал в отчаяние, раз пустил в ход последнее средство и попросил Кеира убедить принца лечь спать. — Я знаю, — сказал Алейф. — Но я не могу. — Если я… побуду с вами, может, станет легче? Алейф пожал плечами. Кеир позволил себе без разрешения задуть свечи, затем взял Алейфа за руку. — Идёмте. Принц позволил поднять себя и увести в спальню, а затем — переодеть. Кеир касался его нежно, почти невесомо, но без намёка на нечто большее. Потом он переоделся сам и лёг в кровать с Алейфом вместе, погладил отрастающие рыжие волосы. — Долгий был день. Аитилис, учёные… — выдохнул Алейф. — Он и правда сделал это? — спросил Кеир. — Правда напал на собственного отца? — Да. Но, как я уже говорил, его спровоцировали. И я не считаю его виноватым. Но, если бы мне пришлось защищать его на суде… я не уверен, что я бы справился. Слишком многое подтверждается только лишь его собственными словами, а этого мало, слишком мало. Я ему верю. Но простая вера, ничем не подкреплённая, не убедит остальных. По крайней мере, он покинул долину. Если всё будет хорошо, то он теперь в безопасности. А ты… — Я бы не уехал, даже если бы ты предложил, — ответил Кеир твёрдо. — Я мог бы и приказать. — А я бы всё равно не уехал. Они помолчали. В комнату, кажется, начинал вползать серый рассвет. А, может, это у Алейфа глаза привыкали к темноте. — Ты знаешь какие-нибудь песни? — спросил он Кеира. — Если знал, то все забыл. — Жаль. Я бы хотел, чтобы ты спел мне. — Потому что думаешь, что я — сирена? — Нет. Но у тебя правда красивый голос. Он успокаивает. Думаю, если бы ты мне спел, я смог бы уснуть. Даже если на велларийском. Мама раньше пела мне… на своём родном языке, который я в детстве не понимал. Жаль, потом перестала. Чем старше мы становились, тем больше она становилась не мамой, а… Королевой. — Что ты имеешь в виду? — спросил Кеир. — Более строгой. Более отстранённой. Оценивала нас как наследников, принцев, представителей королевского дома. Я знаю, почему она так себя вела. И всё же… порой я скучаю по маме. Я даже не помню, когда мы в последний раз говорили по душам. — Ты знаешь… кажется, есть одна песня, — сказал Кеир. — На велларийском. Что-то вертится… но я не уверен, что вспомню все слова. — Это неважно. Я его не знаю, так что, если ты что-то перепутаешь, всё равно не пойму. Так что же? Споёшь мне? Вместо ответа Кеир начал петь. Сперва неуверенно, робко, но затем — всё увереннее и чище. Алейф не понимал слов, но это не было важно. Он слушал голос и мелодию, действительно похожую на ту, что напевала мама. Наверное, во всех колыбельных, на всех языках было что-то общее. Кеир пел. На глазах поблёскивали слёзы, но, к счастью, Алейф этого не видел. Он больше не услышит голос, что пел эту песню ему. В этом он был уверен. И он вспоминал. Вспоминал, как пел её сам, лёжа на каменном полу своей клетки, чтобы сбежать от кошмара наяву. Пел, надеясь, что снова услышит тот, другой голос, который научил его этой колыбельной. Песня прервалась, и Кеир замолк, тяжело дыша. Принц мирно сопел рядом. Кеир посмотрел на светлый прямоугольник окна. «Я даже не помню, кем вы были, — подумал он. — Я не помню, кем я был. У меня просто забрали всё, включая прошлое. Всё, кроме имени. Но, клянусь… Я пойду на всё, чтобы найти и наказать того, кто это сделал».