Соловушка

       — Через лес поедем. От слов богатыря Чимин взгляд изумлённый вскидывает, глядит непонимающе. — Так там же длиннее дорога будет. — Сказал, лесом поедем, значит, поедем.       Чимин у седла замирает, глазами бегает взволнованно, испуг свой прячет. Намджун вокруг Бурушки ходит: поправляет, котомку вешает, по холке гладит — ждёт, когда ж Соловушка заговорит. — Я нечисти боюсь, Намджун Иваныч, — всё ж признаётся Чимин. — Вели коню своему долом ехать: и короче, и спокойней.       Намджун хохочет во всё горло — дождался-таки признания Соловушки своего, боится птенчик. — Да кто ж кого боится? Уж тебя поболее боятся, Соловушка. А через лес поедем, потому как люд добрый от тебя уберечь хочу. Вдруг ты забалуешь да свистом своим покалечишь кого. — Уж не забалую. Силы мне ещё надобно будут…       Обрывается на слове Чимин. Помалкивает, для чего ему силы беречь надобно. А Намджун глядит, будто предостерегает — не ляпни уж чего, а то худо будет. Уж не посмотрит, что красы дивной стервец — верёвкой повяжет, через седло перебросит да в дальние края увезёт, подальше от людей, нечести, самого князя Владимира, где ни одна душа их не найдёт…       Тьфу ты, чёрт! Что за мысли вздорные, бесовские? Какие дальние края? Куда он его увезёт? Видимо, вновь бесы над богатырём глумятся, мысли его путая. А то, отчего ж он дорогу через лес вековой выбрал, самому богатырю и неведомо. Хоть убей — незнаемо! Да только в самой глубине сознания мысль свербит, что хочет богатырь смерть Соловушки отсрочить как можно дольше.

      

***

      Исполинский лес перед ними расступается, окутывая сизой хвоей и прохладой. Сосны-великаны голыми стволами уходят высоко в небо, пушистой кроной закрывая его, и лишь редкие солнечные лучи пробиваются сквозь сумрачную зелень леса. Внизу пятнистым настилом простирается влажный мох, кое-где раскрываясь чёрной дырою, и сквозь неё еле прорывается сосновый молодняк.       Полноводная река давно осталась позади, но тонкий ручеёк журчащим звоном даёт знать, что протекает где-то рядом. Бурушка идёт не спеша, двоих в седле везёт ровно и покойно.       Лес хоть и дремучий, но не безмолвный: то птаха запоёт, то сорока затрещит, то ветка глухо треснет. И поначалу нестрашно. И Чимин во все свои огромные зелёные глаза вокруг глядит — впервой ему в лесу густом да в чаще сосновой быть. А Намджун ухмыляется по-доброму, на красивого стервеца смотрит — теперь его пора над Соловушкой шутить-куражиться. — Ну что, Соловушка, как тебе просторы русские да лес дремучий? По нраву ли? — По нраву, свет-богатырь, — несмело улыбается Чимин. — Такого бора я ещё не видывал. Уж не представлял я таких сосен — красивых и стройных, и звуков, покой и умиротворение дарящих, не слыхивал.       Намджун призадумывается, на Чимина пытливо глядит. — Так, стало быть, ты в лесу бывал уже? — Бывал, — тихо доносится голос певучий, но безрадостный. — И где же… этот лес? — настороженно продолжает выпытывать Намджун.       Чимин молчит, только перед собой смотрит, на красоту вокруг более не глядит. — Дозволь промолчать об этом, Намджун Иваныч. Есть в мире то, о чём не должно знать. Особенно таким добрым и прекрасным душою, как ты, свет-богатырь. — Только лишь душою прекрасен? Лицом, значит, не вышел? — снова шутит Намджун. Видит, что Соловушке трудно говорить о том, а может, и страшно вовсе. И потому разговор в другое переводит.       Слыхивал он про лес тот древний, древнее которого нет. Там, за половецкими степями, за холмами днепровскими, в самой глубине земли русской лес дремучий. Оттуда боги и духи вышли, да туда же и сгинули обратно, когда князь великий веру христианскую православную на землю русскую привёл. Ходу туда нет. Только если душу свою взамен пропуска отдашь. Не хочет о таковом думать богатырь, да и сомневается, что столь тщедушный Соловушка до земель тех далёких добраться мог. И взмолился в тот миг богатырь, чтобы думы его правдивы оказались. — Как не вышел?! Ещё как вышел! — оживляется Чимин, ёрзая в седле и порывисто оглядываясь на богатыря. — Да краше тебя, Намджун Иваныч, отродясь не видывал! — Ну-ка, ну-ка, — хохочет Намджун, чуть откидываясь, давая юноше впереди сидящему обернуться, и ждёт, когда тот продолжит. — Так уж не видывал? — Ты хоть раз на себя смотрел, Намджун Иваныч? — Не девица я, чтоб в зеркалах себя разглядывать, — хмуро басит богатырь, а в чёрных глазах смешинки пляшут. — Так я тебя и опишу, раз так, — воодушевлённо начинает Чимин. — Ну, росту ты и сам знаешь, а уж в плечах как раздался-то! Но вот лицом ты совсем не богатырь. — Да ну?! — наигранно хмурит брови Намджун. — Не хмурься понапрасну, свет-богатырь, — щёлкает тонким пальцем по морщенному лбу Чимин. — Всё на лице твоём так и написано, — улыбается широко стервец. — И что же, по-твоему, там написано? — серьёзно глядит Намджун, и сам не осознает, что поводья из рук выпускает и талию юношескую сжимает широкими горячими ладонями. — Что добр и ласков ты. Что на худое не способен, и справедливость для тебя важнее всего на свете. — И где ж ты такое разглядел? — тихо шепчет Намджун, смотря в колдовские зелёные глаза, и дрожь по сильному телу идёт, когда чувствует, как тонкие руки по предплечьям и плечам проходятся, к шее крепкой тянутся. — В глазах твоих, мой свет-богатырь, храбрый и удалой Намджун Иваныч, — столь же тихо доносится в ответ. — Глаза ничего не утаят, всё, как есть, покажут. В них все помыслы твои как на ладони. И темнота их так и манит: днём искрятся под лучами солнца, а ночью бархатной теплотой разливаются. Так и глядел бы в них, не отрываясь.       Тихо так вокруг становится в миг тот. Бурушка застывает посреди тропинки, не чувствуя более упругости поводья, а двое его седельников сидят, не шелохнувшись, друг на дружку смотрят, любуясь. Лес их волшебством своим окутывает, птичьей трелью и шелестом кроны сизой убаюкивает. Поглядел бы на них кто со стороны — вот диву бы дался: мужик да парень в гляделки играют! Тьфу ты!.. Чуть ли не лобзанием к устам тянутся.       Ветка сухая хрустнула, дурман разрывая, будто кто-то рядом ходит. Опомнился богатырь первым, головой трясёт, колдовство стряхивая. Соловушка тоже от наваждения просыпается, моргает глазами своими смарагдовыми. Руки на плечах широких богатырских обнаруживает и убирает их, словно обжёгся. Да только ладони горячие мужские отпускать его не спешат, всё талию сжимают тонкую, ещё и по спине мягко проводят. — Неужто колдовство, Намджун Иваныч? — бегло оглядывается на лес Чимин. — Я уж грешным делом думал, что твоё это колдовство, Соловушка. Да видать, есть в лесу этом сила невидимая да неведомая.       Ну, не такая уж и невидимая и неведомая — знает богатырь русский, чьи это проказы. Да только от вида Соловушки — растерянного и испуганного — в сердце странное довольство растекается, и потому не говорит всей правды. А когда тот за руки его цепляется и спиной тощей в грудь его широкую вжимается, так и вовсе радоваться хочется. — Не боись, Соловушка, прорвёмся! — и улыбается широко и радостно.       А Чимин и не боится. Только самую малость. Совсем чуть-чуть. В руках богатыря ему ничего не страшно, даже воспоминания тягостные отступают.       Долго ехать не пришлось. Ручеёк, что рядом с тропою протекает, вскоре тише и шире становится, а после — болотистой рекою, петляющей меж вековых сосен. Лес и сам расступается, сменяясь пролеском, а за пролеском пруд глубокий с пологими берегами открывается. По берегу камыш стройный зелёным частоколом стоит, щучка пушистая ветвями гладь пруда гладит, а посерёдке кувшинки белые распускаются. Вода прозрачная, до самой глубины чистая, и солнечные лучи, более не скрываемые густой кроной сосен, до самого дна её освещают. Чимин диву в который раз даётся — пруд посреди леса сказочно хорош! — Нравится, Соловушка? — по-доброму улыбается Намджун, глядя в распахнутые изумлением глаза Чимина.       Намджун с коня слезает, руки к Соловушке протягивает, спустить хочет, будто тот сам не сможет с седла соскочить. А Соловушка и не против — за шею крепкую обнимает, в руки соскальзывает да так и остаётся над землёй висеть — не отпускает богатырь добычи своей. — Нравится, свет-богатырь. Отродясь красот таких не видывал, — выдыхает Чимин и глаз своих от глаз чужих тёмных не отводит. Так и глядел бы веки вечные, ибо и вправду никогда такой красоты не видел — суровое скуластое лицо, смуглое от знойных ветров и пыльных дорог, кажется Чимину самым прекрасным на всём белом свете. И в чужом взгляде видится Чиминушке, что те же мысли у богатыря о нём самом. Да что ж за мысли-то такие странные? Неужто снова колдовство?       Намджун взгляд отводит в сторону пруда, выдыхает недовольно, хмуря светлые брови. — Ну хватит куражиться, Тэхён! Оставь колдовство своё. Не на того напускаешь, рыба ты пучеглазая! Поймаю — чешую твою мечом своим почищу!        — Что?..       Всплеск воды слышится, будто нырнул кто в пруд. Чимин выглядывает за спину богатыря и никого не видит. — Кто там? — испуганно спрашивает Чимин. — Колдун какой?       Опять всплеск воды, и смех высокий бархатный над прудом разносится, и теперь Чимин видит чешую рыбью, сизым перламутром переливающуюся, тут же под водой исчезающую. Русалка!       И в правду — вскоре над водой голова показывается с ликом прекрасным и волосами длинными тёмными. Русалка хохочет, всё выше поднимаясь над гладью пруда, а позади — хвост рыбий с плавником, радужно переливающимся. Да только не девица это с грудями острыми, а юноша прекрасный. И безволосое гладкое тело покрыто сизыми чешуйками на плечах и предплечьях. Но на манер девичий обвешан бусами жемчужными, мастей и размеров разных. В ушах серьги длинные до плеч свисают, а в волосах обруч, усыпанный драгоценными каменьями, сверкает. — Да разве ж это колдовство, богатырь дорогой? — широко улыбается русал, мягко проводя по воде. — Так, баловство одно. Уж не серчай, Намджун Иваныч. Ты лучше спутника своего распрекрасного покажи да ближе подведи. — Сам плыви к берегу, раз разглядеть хочешь, — так же широко улыбается Намджун и Чимина вперёд себя ставит, но крепко держит за плечи. — Это Тэхён, — тихо говорит он юноше. — Ты не смотри, что красив и пригож он, коварства в нём более твоего будет, Соловушка. — Никогда такого не видывал! — выдыхает Чимин и глаз от плывущего к ним русала оторвать не может. — Неужто бывает такое?! — Ты смотри у меня, — предостерегает Намджун Чимина. — В воду не входи, как бы Тэхён тебя не заманивал. И водицу эту не пей — вмиг обо всём, что было, позабудешь. — Да как тут забудешь такое?! — улыбается Чимин и шаг ближе к пруду неосознанно делает.       А Тэхён уже на край берега рукой своей чешуйчатой опирается, на Чимина глядит приветливо, разглядывает с ног до макушки. — Здравствуй, прекрасный незнакомец, — приветствует Тэхён юношу, изумлённо разглядывающего его так же. — И тебе здравствуй, Намджун Иваныч. Давненько не виделись. — И не видать бы тебя ещё дольше, — но против своих неприветливых слов Намджун шире улыбается и глядит озорно. — А что ж тогда в края мои пришёл, да ещё и путника своего привёл? — снова смеётся русал. — Не путник это, а пленник, — вмиг серьёзным делается Намджун, на Чимина смотря безрадостно. — И путь в Киев-град держим. — Через лес и топи болотные? — недоумённо смотрит Тэхён, плавно качаясь у берега, плавником об воду тихо ударяя. — Странный путь ты выбрал, богатырь русский. — Не тебе о том судить, — строго басит Намджун. — Ты лучше скажи, зачем колдовством баловался, над нами куражился? Али от скуки? — Так думал я, что зазнобу свою везёшь, дурень-богатырь! — вскипает Тэхён и хвостом своим волшебным сильнее по воде бьёт. — Думал, в кои-то веки любовь свою нашёл! Но я-то знаю, сколь робок ты в делах сердешных, и потому чары свои напускал, чтоб подтолкнуть тебя, дурака! Откуда ж мне знать, что парень это?!       Чимин диву даётся — где ж его русал видеть мог? И судя по перебранке, Намджун с Тэхёном давно уж знакомство водят. — Я тебя ещё у реки приметил, — в ответ мыслям Чимина доносится бархатный голос, ласково так, приветливо. Тэхён подплывает ближе, сквозь камыши стройные глядит. — Как увидал тебя в отражении, так сразу и понравился ты мне. Подойди, не бойся, — уговаривает он Чимина. — Не слушай речей богатыря — не сделаю я тебе ничего худого. Как звать тебя, человечек прекрасный? Да отпусти ты его, Намджун Иваныч, не съем я пленника твоего распрекрасного.       И только после этих слов чувствует Соловушка крепкие руки богатыря на своих плечах — не отпускает. — Соловьём его кличут, — недовольно басит Намджун.       А тот и диву даётся — богатырь его настоящего имени не назвал, ни даже Соловушкой не обозвал — Соловьём. — И зачем же ты пленил столь красивого Соловушку? — улыбается Тэхён, жемчуга на груди перебирая. — К князю на суд веду, а более не выпытывай, — итожит, как отрезает, Намджун.       Тэхён замирает, пытливо так на богатыря смотрит, сощурив глаза светлые, а потом распахивает их, будто осенило его. Хохот громкий над прудом разлетается. — Так тут мои чары без надобности! Ох и дурак ты, Намджун Иваныч, хоть и богатырь! А тебе, Соловушка, с ним ещё жить да жить, горемычному, — нарочито жалостливо смотрит на Чимина Тэхён.       А Чимин ничего не понимает из слов дивного русала и на богатыря своего смотрит растерянным взглядом. — Оставайтесь в гости, милые люди! — неожиданно просит Тэхён, чем в изумление вводит. — Ну же, Намджун Иваныч, богатырюшка дорогой, оставайтесь! Вечерок да ночку у меня скоротаете, а с утренней зарёю в путь тронетесь! —Торопимся мы, — снова хмурится богатырь, но на Чимина смотрит неуверенно.       В глазах Соловушки изумление и желание невысказанные — словами попросить не может, хоть видом своим показывает, сколь привлекло его гостеприимство русалочье. Такое диво уж вряд ли он ещё раз увидит, так отчего ж не уступить, не дать Соловушке перед смертью неизбежной на волшебство поглядеть? — Быть по-твоему, останемся. Но смотри у меня, не озорничай шибко. Не посмотрю на дружбу нашу — чешуйки твои повырываю. — Ох и рад я вам, дорогим гостьям! Ох и рад! — вскликивает Тэхён, радужным плавником воду разбрызгивая вокруг. — Пожалуйте, люди добрые!       А потом как глянет в сторону пролеска и кричит нарочито недовольно: — И ты уж выходи, раз пришёл, вокруг да около натаптываешь! Выходи, я сказал! Гостем тоже будешь, — чуть мягче итожит Тэхён.       Чимин оглядывается по сторонам, не понимая, кого ещё приглашает дивный русал в гости, и никого не замечает. Но слышит тихий смех Намджуна, который тоже зовёт кого-то. — Выходи, Чонгук. Что ж ты притаился так? Али встрече не рад?       Хруст ветки сухой доносится с пролеска, а после на свет выходит высокий молодой юноша с тёмными кудрями, в зелёных расшитых одеждах. Юноша тот к ним прямо идёт, и чем ближе, тем улыбка его шире. В чёрных кудрях листочки зелёные запутались. Шаг делает, а под ногами листва шевелится, ступни и икры Лесовика обнимает. И стоит только юноше ступить на голую от листвы землю, та тут же покрывается зелёной порослью. — Это Чонгук — Лесовик, добрый дух леса, — тихо говорит Намджун прямо в заалевшее ухо Чимина. — Он тоже чародей, но на людей его колдовство не ложится. Не бойся. — Здравствуй, богатырь храбрый Намджун Иваныч, — склоняет голову кудрявый юноша. — И тебе, Соловушка, здравствуй. — А меня, значит, поприветствовать не хочешь? — дуется русал, смотря своими светлыми глазами недовольно. — Ходишь тут, чары мои рассеиваешь. — Невольно то, — виновато улыбается Чонгук, склоняя голову перед прекрасным русалом. — Прости, дивный хозяин, не хотел я. — Да от твоего топота не только мои чары, но и омуты самого Лесного Царя не устоят. Небось все ветки на земле поломал, топтыга! Ну да ладно уж, прощаю, — машет чешуйчатой рукою Тэхён, а потом к шее своей тянется, бусы жемчужные хватая, да как дёрнет одну из них, нить разрывая. — Быть колдовству!       И посыпались жемчужинки кругом! И где касаются они глади водной, там мрамор сизый ложится, покрывая всё вокруг! Оттуда стены мраморные ввысь устремляются, наверху куполом складываясь. Тут же колонны резные его подпирают, поверху каменными цветами распускаются. По стенам изразцы расплываются — кувшинки да водоросли. А потом всё оживает! Цветы благоухают, трава зеленеет, водоросли гибко извиваются, как под водою. Столы да лавки вдоль мраморных стен стоят, покрытые шёлковыми скатертями, обитые бархатом, а поверх столов яства одно за другим появляются.       Чимин стоит посреди этого волшебства, не веря собственным глазам. Он глядит на Намджуна, а тот улыбается ему, едва вытягивая уголки губ, когда ловит восторженный зелёный взгляд. — Что, Соловушка? Не думал, что чудеса такие увидишь? — Уж не думал не гадал, свет-богатырь мой. Будет что перед смертью вспоминать. — А ты смерть пока не кличь, — тихо говорит Намджун, ласково улыбаясь. — Мы в царстве хозяина леса. И сюда даже смерти нет входа, пока колдовство держится. — А как долго чары будут?.. — Покуда не соберу все жемчужинки мои! — громко и торжественно звучит бархатный голос русала. Хотя и не русал перед ними сейчас, а юноша в парчовых длинных одеждах, расшитых жемчугами. И под кафтаном ноги человеческие. — Это тоже моё колдовство, — взглядом указывает он на свои ноги. — Прости, распрекрасный Соловей, но всё это, — разводит руками Тэхён, — лишь туман перед твоими чудными глазами. И развеется оно в то самое мгновенье, едва нанизаю я последнюю жемчужину на нитку. — Тогда не торопись, великий хозяин леса. Дозволь полюбоваться царством твоим, — восторженно звучит голос Соловушки. — Зови меня Тэхён, — близко подходит юноша, и лишь теперь Чимин видит, что глаза у русала бездонно-голубые. — У нас вся ночка впереди. Будет тебе моё гостеприимство по нраву, слово даю! И отпусти ты, наконец, Соловушку своего, Намджун Иваныч. Ишь, руками впился, будто украдёт его кто у тебя, — надсмехается над богатырём русал. — Может, и не украдут, но я за него в ответе — живым должен до Киева довести, — хмуро звучит в ответ на укор Тэхёна. И не признается сам себе богатырь русский, что боязно ему от себя Соловушку отпускать, будто и в правду его уведут. От мысли такой сердце странно бьётся, чуть ли не под горлом. — Не бойся, доблестный богатырь, — неведомо как Чонгук Лесовик рядом оказался. — Не обидит его Тэхён. Я знаю, верь мне. — Тебе-то поверю, но смотри у меня, рыбья душа, не забалуй, — строго басит Намджун, выпуская Чимина из своих рук. — А ты, Соловушка, не верь всему, что видишь и слышишь, — хитёр Тэхён. Чимин делает шаг к Тэхёну и тут же охает, наступая на камешек. — А вот и первая жемчужина, — восторженно верещит Тэхён, подхватывая перламутровый камешек с пола, тут же нанизывая её на тонкую нитку на своей шее. — Пожалуйте за стол, гости дорогие. Чем богаты, тем и рады.       А столы-то ломятся от кушаний ароматных, аппетитных, диковинных. Чимин отродясь таких яств не видал: жареных быков да поросят, битой птицы немерено, зерно овсяное пареное, заморская каша гречневая да сорочинское пшено с маслом. Медок в бочонках стоит: и с соком ягодным, и с хмелем. Икорка слабосолёная в чашах серебряных бок о бок с пирогами да пирожками с рубленной рыбою. Гороха и редьки всех видов: печёных, солёных, пареных. Пир на весь мир!       Намджун по правую руку от хозяина садится, Чонгук-Лесовик — по левую. А Чимин хотел было рядом с богатырём сесть, как подхватывают его ручки тонкие. — Только позволь всё же украсть тебя, Соловей прекрасный, — широко улыбается Тэхён, беря под руку Чимина, и, видя насторожившегося Намджуна, спешит успокоить: — Никуда он не денется, дурак ты! Вернётся к тебе ещё краше и милее! — Не верю!.. — Чему не веришь? — наигранно так возмущается Тэхён. — Что ещё краше быть не может? — и смотрит на Чимина задумчиво, тонкими пальцами, унизанными кольцами, подбородок свой теребя. — Вот и я думаю… Но всё ж попробую! — и уводит Чимина в сторону, где дверь резная оказывается.       Комната уставлена сундуками да лавками. На столах, вдоль стен, сундучки поменьше стоят, а посерёдке наколдованной комнаты зеркало большое, где Чимин во весь свой небольшой росток виднеется. От дива такого Чимин застывает как вкопанный. — Ну что же ты, Соловей прекрасный? — тихо смеётся Тэхён, подводя его к зеркалу. — Верно ты себя никогда и не видал, не рассматривал?       Молчание Чимина красноречивое, а глаза странно блестят и, чем ближе к зеркалу, тем шире распахиваются. — Погляди ж на себя, Соловей прекрасный, — тихо шепчет Тэхён и в отражение своё рядом смотрит. — Погляди на волосы свои медовые, на очи изумрудные, на лик, что краше зари утренней. Скулы кровь половецкую не скроют, но брови вразлёт, как и носик — славянские. Краса твоя, видать, от матушки? — вопрошает Тэхён, хоть ответа не ждёт, чувствует, что Соловей к матери своей привязан был. — Да, — печально смотрит на самого себя Чимин. — Хоть и не помню я её уж почти: лицо как сквозь туман и голос, словно эхо. Но очи эти я никогда не забуду! — зло шепчет Чимин, вглядываясь в зеркало. — Это глаза моего отца! От него мне этот «дар»! —И где же твой отец сейчас? — настороженно спрашивает Тэхён, хоть и знает ответ. — Давно в земле сгнил! Как и сыновья его старшие! Как и род его весь!.. Один я остался, — отводит взгляд от зеркала Чимин, пряча злобу под ресницами. — Но недолго и мне осталось. Скоро отправлюсь вслед за ними, — обречённая улыбка скользит по губам. — Не будь поспешен в делах своих, Соловей прекрасный, — тихо и проникновенно звучит русалочий голос. — Смертным неведомо, что ждёт их, но у них есть то, чего нет ни у кого из бессмертных — выбор. Выбор будет за тобой, Соловушка. Помни об этом. Но хватит о печальном, — звонче и ярче улыбается Тэхён. — Не для дум тягостных я тебя привёл сюда, а чтоб разодеть в шелка и жемчуга! Погляди же на наряды, Соловушка!       Тэхён его к сундукам отводит, а те раскрываются один за другим. Меж тонких пальцев шёлк скользит, парча нарядная тяжело в руки ложится, меха пушатся от дуновения лёгкого — нарядов немерено! Тэхён всё к лицу дивному прикладывает, выбирает, что краше. Сам тулуп выцветший с плеч узких снимает. Завидев рану перевязанную, цокает недовольно, богатыря дурнем обзывает, а сам дует легонько на рану, и затягивается она, крохотной звёздочкой на загорелой коже оставаясь. — А вот и жемчужинка вторая!       Тэхён подхватывает с резной крышки сундука жемчужину и зажимает в ладони, смотря на Соловушку взглядом виноватым. — Прости, Соловушка, — вновь просит прощения Тэхён. — Но и это вот всё, — проводит по нарядам руками, — тоже моё колдовство. Не могу я тебе подарка такого оставить, ни нитки ни одной, ни камешка — всё исчезнет. — А в памяти моей ничего не исчезнет. Сколько б я ни прожил — помнить буду, — мягко улыбается Чимин, глядя в голубые глаза Тэхёна. — Спасибо тебе за доброту твою и заботу. — Не благодари, — ласково обхватывает его руки Тэхён. — Довольно и того, как я над богатырём потешаться буду. — Потешаться? Отчего же? — А вот выйдешь ты к нему, как взглянет он на тебя, так и дышать забудет. А я ему припоминать ему буду, да куражиться над ним! Ох и подшучу я над ним, не посмотрю, что богатырь доблестный, — хохочет Тэхён. — Так уж и дышать не будет, — сомнение в зелёных глазах плещется, а смущение румянцем щеки заливает. — И не только как дышать — про весь белый свет забудет! Говорю тебе — в сердце ты ему запал, так быстро и остро, как пылающий уголёк в сено — одного лишь дуновения хватит, чтобы пламя разгорелось.       Чимин ему не верит, хоть и желанны для него слова такие, потому как и сам чувствует что-то горячее в груди, едва взглянет в очи чёрные славного богатыря. И потому лишь смеётся, покорно примеряя нарядные одежды. — Ох, зря ты сомневаешься, Соловушка, — не отступает Тэхён. — А ежели я скажу, что не было никакого колдовства? Тогда поверишь? — Как не было? — изумляется Чимин, пока на нём кафтан парчовый застёгивают.       Тэхён снова хохочет, пока каменьями драгоценными Соловушку украшает. — Было колдовство, было! Но вот не моё, — наигранно сокрушается он. — А твоё! Колдовство глаз твоих, в которых богатырь наш давно потерялся! Колдовство лица твоего дивного, голоса чарующего, облика твоего ладного. Хоть и в лохмотьях таких, а всё ж прекрасен ты. — Но так Намджун… — Смущается он чувств своих, вот и прикрывается бранью да руганью. И ежели не топтыга Чонгук, будь он не ладен, прижал бы он тебя к себе крепко-крепко.       Ничего не говорит Чимин, лишь выдыхает громко и горячо. Запылало у него в груди от слов таких. И страшно в них поверить, но так хочется. — Погляди ж на себя, Соловушка. Погляди, солнце моё, на красоту неземную и сомнения свои оставь — никуда от тебя богатырь наш не денется!       Снова в зеркало глядит Чимин и взгляда изумлённого от себя же оторвать не может. Кафтан парчовый изумрудом отливается, по краям да по груди золотом расшит. Под ним рубаха шёлковая алым цветом горит-переливается. На ногах сапожки сафьяновые, острым носиком кверху, узорами расшитые. Пальцы кольцами унизаны, на груди да запястьях жемчуга, а в ушке правом — серьга с каплей изумрудной. Длинные волосы золотою волною по спине струятся, а по бокам гребнями золотыми с изумрудами да жемчугами заколоты. И даже не верится, что ненастоящее это всё! Что всё исчезнет, когда колдовство рассеется! — Не думай о плохом, — шепчет Тэхён, и в глазах его голубых сожаление глубокое. — Пусть это всё обман, чарами навеянное, но выйди к богатырю своему, и в глазах его увидишь настоящее! Глаза правды не скроют.

***

      Богатырь ёрзает на лавке, к еде не притрагивается, лишь медку из кубка глотнул — волнуется, что так долго Соловушки нет. И хотел было идти за ним, как слышит смех тихий. То Чонгук над ним смеётся. Не по нраву такое богатырю русскому, потому и глядит сердито. — Ох и зря ты, Лесовик, такое вздумал! — Зря я, кажется, вокруг да около топтался да на ветки наступал. Дал бы случиться неизбежному, глядишь, сейчас поласковей был бы. — Так я ж… кхм, это… о задании своём волнуюсь! Соловья-разбойника… это самое… кхм, пленил! Должен я его до Киева довести… живым. — Сказал бы я тебе, Намджун Иваныч, что никому ты ничего не должен, кроме сердца своего, да не послушаешь же ведь. — Не послушаю, потому как, кроме сердца, есть ещё и долг. Стороне родной не изменю, люд добрый без защиты не оставлю. И потому речи свои оставь, Чонгук. — Не буду более, богатырь храбрый, дело твоё. Но всё ж напоследок дослушай. Долг ты перед князем держишь, да только, чем дольше ты ему служишь, тем больше он требует. А люд, каким бы добрым он ни был, враз о тебе забудет, едва оступишься ты. И сердце твоё, большое и доброе, в одиночестве и холоде погибнет. —Значит, так и суждено, — хмуро глядит перед собой Намджун, и думы его одолевают.       Уж сколько лет он верой и правдой князю Владимиру служит, и службу ту исправно несёт. Да только чувствует богатырь: верой его пользуется князь в делах, порой не самых правдивых. Намджун и сам вопросов не задаёт, сказано — исполнено. Нет ему дела до государевых дум, лишь бы люд в мире да довольстве жил, бед не знал. А то, что люди порой о благодарности забывают, то неважно, переживёт как-нибудь. Не ради благодарности он служит, а совести ради. И только когда Соловушку своего пленил, когда в глаза его смарагдовые глянул, так и совесть умолкла, самолюбию на миг уступив. Впервые захотелось ослушаться, себе присвоить, не отпускать да любоваться до конца дней своих. И той ночью, под небом звёздным у костра степного, Намджун сердце своё потерял…       Сердце, которое забилось в груди, жар в крови разгоняя, едва взглянул он. Диво-дивное, не иначе!       Чимин стоит перед ним настоящий, как есть. Не Соловей-разбойник и не Соловушка, а Чиминушка — краса ненаглядная! И становится нестерпимо жарко так, что рубаху на груди тянет, будто воздуху ему не хватает. Дух захватывает, что аж глаза слезятся от красоты неописуемой. Щурится Намджун и брови светлые хмурит, изумление своё скрыть хочет, но плохо ему это даётся. Подскакивает с лавки и стоит как вкопанный, дышит часто и шумно. — Что ж молчишь ты, храбрый богатырь? Язык свой проглотил? — потешается над ним Тэхён. — Признаёшь, что краше быть не может? — Признаю, — легко принимает поражение Намджун, и признание срывается с уст быстрее мысли всякой. — Прав ты, царь лесной.       Тэхён хохочет, озорно подмигивает Чонгуку, Лесовику широко улыбающемуся, и под руки ведёт притихшего Чимина прямо к замершему Намджуну. А тот и дышать перестаёт. — Садитесь, гости дорогие! Медку выпейте да пирогов румяных вкусите, — не унимается Тэхён, а потом рукой своей по воздуху водит и музыкантов наколдовывает. — Ну-ка, сыграйте нам, да чтоб за душу брало и сердце разыгралось!       Бубен ритм задаёт, рожок высоко в воздух мелодию поднимает, а гусли хрусталём рассыпаются, когда начинают песнь свою. Гудок фонит гулом своим, пустоты закрывает, а домра с гуслями вровень. И легко становится, весело, да только двоим ох как нелегко. Смущение обоих скручивает, дара речи лишает. Краснеют оба, едва рукавами соприкасаются. Но всё ж переглядываются, потому как сил нет взгляд-то отвести.       Пара чарок медка с хмелем смущение то на нет сводят, а ещё пара — смелости придаёт. И разговор идёт неспешный меж них, и смех — сначала тихий, несмелый, а потом звонкий, весёлый. Уже нестрашно и ближе подсесть, чужую руку в ладони сжать и в глаза прямо смотреть, откровенно желанием своим делясь — что хочется ещё ближе, теснее, сильнее. — Ох, а вот ещё жемчужинка! — где-то возглас русалочий слышится.       Чимин взгляд от богатыря отрывает, на хозяина пира смотрит и видит — бусы жемчужные наполовину собраны. Так быстро?! Помнит Чимин, что колдовство закончится, когда последнюю жемчужинку хозяин найдёт. — А что будет, ежели Тэхён жемчужин недосчитается? — вопрошает у богатыря Чимин, ладонь горячую большую сжимая. — Тогда мы здесь останемся… навсегда, — тихо отвечает Намджун, ласково глядя на него.       Взгляд юноши оживает — да разве ж это плохо? От мысли навсегда остаться, пусть даже в мире колдовском, рядом с другом сердешным, сердце сладко бьётся. Но богатырь руку к лицу его протягивает, прядку золотую убирая, и смотрит пронзительно. — Здесь под чарами сознание наше, и мысли, и чувства. А за колдовским кругом мы словно спим, и ежели не выйдем отсюда, так и будем спать, пока не помрём оба.       Чимин моргает потерянно — о таком он не думал. Думал, и духом, и телом они под чарами. Мысль страшная снова проскальзывает — а может, оно и лучше? Всё ж смертью и закончится. Так не лучше ли помереть столь красивой смертью и остаться здесь вдвоём, навсегда? Но Намджун продолжает, ладонями лицо дивное обхватывая. — А как помрём, то и духу нашего здесь не останется. Всё исчезнет без следа.       От услышанного Чимин в уныние приходит, печаль туманом накрывает дивное лицо. Жмётся он к груди широкой, словно утешения ищет. И находит — в объятиях крепких, в улыбке ласковой, в словах, сказанных глубоким низким голосом.       Тэхён от увиденного чуть и сам не плачет. Жалко ему богатыря славного и Соловья горемычного. И у самого мысль проскальзывает, уж не оставить ли их под чарами навек, но отметает он её. Не сможет он их погубить. И потому с лавки оживлённо подскакивает. — Ну-ка, музыканты, сыграйте нам, да погромче! Соловушка, станцуй со мной, родной! Веселись да куражься! Нет здесь места печали. — Прости, добрый хозяин леса, не умею я, — смущённо лепечет Чимин, от богатырской груди отрываясь. — Что ж тут уметь-то? Пройдись со мной кружок другой, руки-ноги сами в пляс пойдут!       Тэхён подхватывает его за руки, за собой в хороводе водит. Подбадривает словами, пример движениями своими подаёт. Чимин и опомниться не успевает, как втянут в танец лихой, задорный. И стоит ему на богатыря своего взглянуть — огнём его глаз чёрных опаляется. Это бодрит дюже слов любых: кружится под взвывания рожка звонкого, смеётся ярче струн гуслей. А когда ещё кружок делает в танце — богатыря перед собой видит.       Теперь Намджун его в хороводе водит, за руки сжимает, в глаза пронзительно смотрит. К себе притягивает и кружит на руках своих. И оба в танце не видят, как Тэхён нанизывает очередную жемчужину на нитку. Тот тихо к Лесовику отходит, со вздохом в его объятия падает. — Кажись, зря я всё это затеял, Чонгуки, — голос русала печалью отдаёт, и глаза его голубые слезами наполняются. — Думал, в шутку всё оберну, а ты только посмотри на них — здесь чувства глубокие, а не заигрывания. — Боюсь, тут уж никакой веткой не хрустнешь, — невесело усмехается Чонгук, прижимая своего строптивого, но бесконечно доброго хозяина леса. — Остаётся нам только надеяться, что сердце его не треснет от потери — Намджун более всех заслуживает любви и тепла. — Пусть будет у них счастье, — тихо желает Тэхён, — всё то время, что осталось.

***

      После пира такого одно дело — по лавкам да лежанкам отдохнуть и сном забыться.       Чимин лишь моргнул разок, как горница мраморная сменяется комнатой бревенчатой: с печкой изразцовой, с окошком шторкой занавешенным, а посерёдке кровать с резною спинкою. Перина белеет посреди сумрака, манит пышностью подушек взбитых и мягкостью одеяла широкого. Один он здесь.       Со вздохом тихим, печальным снимает одежды нарядные и побрякушки драгоценные, на лавку кладёт, мысленно хозяина доброго благодаря. А Тэхён и сам тут же оказывается. Подходит тихо, улыбается ласково. — Попрощаться хотел с тобой, Соловей прекрасный. Когда проснёшься ты — не свидимся уже более. — Как же? — опечаливается Чимин, руки к другу новому протягивая. — С чарами и я исчезну, но не печалься об этом. Достаточно, ежели вспоминать будешь добрым словом, — обнимает своего друга Тэхён, к сердцу прижимает. — Подарок на прощание хотел тебе сделать. Есть у меня всё же то, что и колдовству неподвластно.       Отодвигает от себя юношу и в глаза ему серьёзно глядит. Склянка крохотная у него в ладони оказывается с водицею прозрачной. Он её Чимину протягивает. — То водица из пруда моего колдовского. Знаешь же, на что она способна? — Знаю, добрый хозяин леса, — тихо отвечает Чимин и на склянку глядит задумчиво. — Капля водицы этой забвение даст — позабудешь о том, что было. Забудешь людей, что встречались тебе, слова, что они тебе говорили… Всё позабудется, — кладёт подарок свой в раскрытую ладонь юноши и в глаза смотрит. — Только ты уж сам реши, кому забвение то надобно. А теперь — прощай, Соловушка! Не поминай лихом! — Прощай, Тэхён, — крепко обнимая напоследок, шепчет Чимин, и жаль ему становится, что не свидятся более.

***

      Намджун на лавке лежит. От постели отказался. Привык он к суровой походной жизни, и нежиться под периной суровому богатырю не пристало. Хоть Тэхён и не поскупился — лавка добротная, широкая, мехом укрытая, печка изразцовая рядом. Только сейчас он всё бы отдал за войлок свой походный, костёр пылающий и… чтоб Соловушка на войлоке этом рядом с ним лежал. Чтоб глаза его зелёным огнём своим только на него смотрели… Ох и мысли бесовские да думы непристойные! А всё Чиминушка один виноват! Из-за него сердце так бьётся, дышать не можется!.. И всё одно желание — прижать к себе крепко так и не отпускать более! — Намджун Иваныч, родненький, — Тэхён его за плечо теребит, из грёз милых вырывает. — Что?.. — лениво и спокохонько говорит Намджун. — Отдай жемчужинку последнюю, — с улыбкой хитрою смотрит Тэхён. — Уснул красавец твой ненаглядный. На перине пуховой сны досматривает. Всё сделал, как ты и пожелал. Пора уж и чарам рассеяться. — Пора… — задумчиво шепчет Намджун. — Благодарствую, хозяин леса. Спасибо, что желание моё уважил.       Намджун из рукава своего жемчужину достаёт, со вздохом тихим Тэхёну передаёт. Сокрыл он жемчужину от хозяина. Не смог совладать с желанием своим день этот продлить как можно дольше. До крайнего берёг… А теперь настала пора. — Я тебе подарок хочу сделать, Намджун Иваныч, — тихо говорит Тэхён, жемчужину принимая. — Какой же? — невесело ухмыляется богатырь. — Поутру узнаешь, — мягко улыбается Тэхён, жемчужинку на нить нанизывая. — Конец колдовству.

***

      Туман белёсый над лугом стоит. Лучи солнца предрассветного золотят его. Жаворонок песнь свою раннюю запевает, всё живое будит.       Костёр в тумане догорает, угольками алыми поблёскивая. Рядом войлок походный расстелен, а на нём двое спят рядышком.       И нет ни леса, ни пруда волшебного, ни дворца мраморного…       Чимин ото сна пробуждается раньше богатыря своего, глазами заспанными вокруг глядит непонимающе — неужто приснилось всё?! И Тэхён, и Чонгук Лесовик?.. Наряды, пир и танцы до упаду… Привиделись ему? Видать, действительно, всё сном было.       Выдыхает Соловушка устало, руками глаза протирает, а в кулаке зажато что-то. Глядь, а там склянка с водицею прозрачной. Подарок русала! И смотрит на склянку Соловушка, и улыбка радостная на лице расцветает: значит, не сон то, значит, взаправду было! — Чимин, — голос глубокий хриплый доносится. То богатырь его зовёт. Он руку к нему протягивает, а Чимин без раздумий свою руку в ладонь широкую кладёт. Тянут его обратно на войлок, прижимают к груди крепко-крепко, теплом согревают, биением сердца делятся! — Чиминушка!       И хорошо так, что неважно, сон или явь это! Видать, колдовство продолжается!..