Часть 6. Путь к звезде
11 сентября 2025 г., 20:14
Судьба — зачастую своенравная подруга, в чью прелестную голову способны прийти самые диковинные и необычные идеи, после которых привычная жизнь людей в корне изменится. А в какую именно из сторон, решает не менее капризный соратник вовсю веселящейся девы — лёгкое дуновение ветра, приносящее с собой как душевную отраду, так и долгие ночные терзания впридачу с ужасающими кошмарами.
Никому не ведомо будущее, как и нет возможности заглянуть в него. Пусть многие хотели бы заполучить подобный шанс и оберегать, как зеницу ока, но даже хорошо, что она находится за границей человеческого мироздания.
Как говорится в одной из стародавних пословиц: «Чем меньше знаешь — тем крепче спишь». Определённо, в данном словосочетании существует доля правды, а может быть, и не только часть её, а нечто большее, чем старое поверье, обёрнутое в многовековую пыль, как тяжёлые фолианты.
Но всегда ли завлекающее неведение столь необходимо? Или иногда стоит потревожить покой, дабы наконец-то пролить свет на истину? Каждый найдёт свой ответ на эти вопросы. И, что самое чудное — всякий будет прав, ведь многое зависит от личного мышления.
Правда вот, прозрение не всегда даётся легко.
Глядя на верного слугу и друга, Николай Васильевич боялся, что того прямо сейчас хватит сердечный удар — настолько нездоровая бледность отразилась на его лице, из-за чего Гоголь был готов в любой момент подхватить его. Да ещё и эти округлившиеся глаза, едва не вывалившиеся на пол, говорили красноречивее всяких лишних слов.
Гоголь не нашёл лучшего выхода, кроме как мягко и вместе с тем настойчиво обхватить ладони Якима, смотря ему в глаза непривычно упрямо: ещё никогда он не представал перед ним таким уверенным, как в сию минуту. Будто духи захватили его сознание в плен и управляли им, оставив лишь внешнюю оболочку.
— Яким, умоляю тебя!.. — Гоголь суетливо поджал губы до той степени, что они обратились в тонкую бледную нить, и ещё крепче обхватил мозолистые руки слуги. — Я не могу отказаться от предложения Якова Петровича! Просто не вправе!.. — Гоголь уже было хотел продолжить пылкую речь, как запнулся и прикусил язык, не позволяя внутреннему пламени выйти из-под контроля.
То открывая, то закрывая рот, подобно выброшенной на берег умирающей рыбе, Яким несколько раз поморгал и хотел было всплеснуть руками, как барин ещё пуще сжал их, не позволяя сделать иного движения.
— Помилуйте, Николай Васильевич! — Яким всегда знал о… некоторых странностях своего барина, однако не думал, что они дойдут до таких масштабов. — Вы ведь знаете Якова Петровича так мало времени! Чего это вас бес попутал — не размышляя, отправиться с ним в село Диканьку? — Конечно, он мог бы подумать, что Николаю Васильевичу не хватало вдохновения для произведений и ему не помешало найти новый источник музы, а смена местности являлась прекрасным вариантом. Да только вот, кому как не Якиму знать о характере и ранимости Гоголя?
Гоголь судорожно сглотнул и начал лихорадочно искать ответ на вопрос Якима, однако ни единая дельная мысль не желала осенить его, из-за чего он резко тряхнул волосами и заговорил с былой пылкостью, в которой незримой линией прослеживалось истинное моление. Подобно рабу, уставшему от безумных мирских тягот и желающему найти покой в иной жизни.
— Я… — Гоголь вновь попытался. Нет. Голова словно опустела и оставила там звенящую тишину, которая дробила череп изнутри. — Не знаю, Яким, — наполовину правда. Николай Васильевич никогда не врал Якиму, но поделись странным сном — что он подумает? Быть может, посчитает, давно пора в доллгауз. — Но я чувствую — мне это нужно. Ты ведь веришь мне, Яким? — Никого в мире нет ближе него. Николай Васильевич страшился представить ответ, чувствуя острые иголки по оголённым участкам кожи в замерший миг.
Яким ответил не сразу.
Прошло несколько минут — две или три. После этого Яким решился ответить, а от появившегося облегчения Гоголь чуть не упал обратно в кресло, но удержался на ногах.
— Верю, барин. — Яким натянуто хмыкнул, заметив в светлых и по-мальчишески наивных очах Николая Васильевича яркие искорки, точно в них обитали сверкающие ночные звёзды. — Как же иначе, верно? — Слуга скованно пожал плечами, и когда хватка барина ослабла, Яким провёл ладонями по объёмному животу и похлопал по нему. — Мне, это… — он почесал короткую шею и бакенбарды. — Начать собирать пожитки, да, Николай Васильевич? — Он бегло осмотрелся, но для цепкого и внимательного слуги, сиюминутного взгляда вполне хватило для того, чтобы выбрать самые необходимые и нужные вещи для дальней дороги. Столько лет прослужил — опыт не пропьёшь, что бы злые языки ни молвили.
***
Всего лишь краткий миг, однако, его вполне хватило, чтобы душа Гоголя чуть не отправилась во власть Высших сил на вечную службу. Он на секунду прикрыл веки, медленно выдохнул, окончательно ослабив хватку, и на всякий случай схватился за подлокотник кресла, чтобы не упасть на колени прямо перед Якимом и тем самым не показать слабость. Всё обошлось — Яким дал согласие! Признаться, Гоголю всё ещё не верилось в случившееся, словно он долго болел, и пагубная зараза соизволила отпустить его. Николай Васильевич лишь спустя какое-то время услышал перепуганный не на шутку голос Якима, а после ощутил полное отеческой заботы касание к плечу. — Что с вами приключилось, Николай Васильевич?! — тут же закружился вокруг него Яким, подобно курице-наседке, гоняющейся за своим неразумным и непослушным дитём. — Может, вам… — Секундное замешательство дало Гоголю кратковременную передышку. — Холодной водички принести? Или чайку холодного сделать, чтобы уж наверняка? — Николай Васильевич хотел было скривиться от такого обилия вопросов и заботы, но мысленно одёрнул себя и не позволил подобному порыву просочиться сквозь неутихающую бурю. Яким ведь всего лишь переживал за него и не хотел, чтобы что-то худое случилось со здоровьем. Друг был таким ещё с тех времён, когда маленький барин ползал по полу и носил пелёнки, иногда осмеливаясь дёргать слугу за бакенбарды. Гоголь отрицательно покачал головой и ободряюще улыбнулся, желая успокоить Якима. А то знает, как временами друг мог войти в кураж и чуть ли не задушить его заботой, хоть делал всё из благих побуждений. — Последствия от вчерашнего… увеселения, Яким, — Гоголь примолк, подбирая нужное слово и стараясь не облечь его в грубую форму. — Но думаю, вскоре пройдёт, и головная боль отступит. Яким убрал ладонь и махнул рукой, на что Гоголь демонстративно выгнул бровь и шумно фыркнул, словно разозлённый буйвол. — А я о чём вас предупреждал, Николай Васильевич! — с прежней пылкой ворчливостью запричитал хмурый Яким, перестав кружить вокруг барина. — Но вы меня не послушали, как всегда делаете! Вот и маетесь теперь от собственной же глупости! — не переставал бурчать мужчина, заметив в глазах барина добрые смешинки и зарождающуюся лукавую улыбку. Ох, как же сильно Гоголь любил непростой характер Якима. Ни за какие тёмные дары и коврижки не захотел бы видеть подле себя кого-то другого. Да и вряд ли бы сыскался более верный человек, способный долго терпеть все его творческие и иные капризы. Гоголь медленно покачал головой и выпрямился, сбросив с себя былую неуверенность, подобно излюбленной чёрной крылатке. — Признаю, Яким — ты был прав, — Гоголь миролюбиво хмыкнул и поднял руки, точно ему прямо в лицо наставили дуло заряженного пистолета. — Быть может, я искуплю вину, помогая тебе? Пусть и являлся барином, однако никогда не стыдился помочь слуге и не видел в этом ничего дурного. Яким ведь уже немолодой. Стоило пожалеть бедного друга, который столько натерпелся. Яким неловко повёл плечом от щедрого предложения барина и заметно стушевался, выглядя до ужаса комично. — Да чего вы это, Николай Васильевич, — Яким махнул рукой и слегка ухмыльнулся. — Я уж, поди, и сам справлюсь. Не настолько стар, — он с готовностью хлопнул в ладоши, дабы убедить и барина. Гоголь мог бы попытаться отговорить Якима, но знал, что ничего путного не выйдет. Раз друг решил, то так тому и быть. Понял это ещё в те годы, когда учился говорить. Вместо пререканий Гоголь решил на всякий случай перед выходом в свет проверить все те пожитки, которые Яким собрал, чтобы уж точно избежать казусов. И, убедившись, Николай Васильевич совершил медленный выдох, собираясь с духом навстречу чему-то неизведанному и в то же время невероятно притягательному, пусть остальные и осудили бы его за подобные тёмные порывы. Но ведь душе не прикажешь, как и сердцу, верно?***
Конец трости время от времени стучал по брусчатке, будто Яков Петрович позабыл о чём-то важном и с помощью столь незамысловатых действий силился вспомнить, тщательно перебирая в памяти те или иные вещи, но любые усилия обращались в прах. Признаться, редко когда он ощущал себя настолько… странно, точно в его теле поселилась совсем иная личность, которая была неподвластна полноценному контролю. Не зря ведь такая реакция на Николая Васильевича. Чистый и деловой интерес, не скрывающий ничего двусмысленного? Якову Петровичу хотелось бы верить в подобное всей очерствевшей и циничной душой, однако и обманывать себя он тоже не привык. Его влекло к застенчивому и робкому писарю, в котором на самом деле скрывалась недюжинная сила. Жаль вот, Николай Васильевич словно боялся ее проявить во всей мере. Мужчина считал, что, по меньшей мере, это глупо, а если совсем уж честным быть, то смахивало на некое слабоумие. Яков Петрович положил ладони на набалдашник и сжал его слегка крепче, отчего кожа перчаток нелицеприятно заскрипела. Конечно, столичный следователь мог бы бросить Николая Васильевича и отправиться в Диканьку без писаря, да только вот не хотелось ему в пути быть в одиночестве. С каждым мигом становилось всё страннее и страннее, верно? — Яков Петрович… — воззвал к спокойному на вид Якову Петровичу бледноватый кучер. — Может быть, мы это… — С неохотой запнулся мужчина и покосился на столичного следователя. Никакого ответа. — Поедем? А то, небось, Николай Васильевич вовсе не собирается выходить из дома. А, как известно: «Семеро одного не ждут». — Он попытался отшутиться, дабы разрядить возникшее напряжение в воздухе, но не получил даже крохотного намёка на благодушие или одобрение от собеседника. — Яков Петрович, — предпринял очередную попытку. — Нет, милейший, — грубо и жёстко, возможно, даже слишком жестоко, отрезал Яков Петрович, будто вырывал противный сорняк с корнями. — Мы дождёмся Николая Васильевича, как и было условлено. Кучер недовольно запыхтел и таким же тоном заговорил: — Но ведь вы ждёте его больше пяти минут, Яков Петрович! — Кучер никак не мог взять в толк, отчего у столичного следователя такой интерес, ведь Николай Васильевич ничем особым не отличался. Кроме, разумеется, чудачества. — Вежливый собеседник не станет опаздывать, особенно когда его попросил такой человек, как вы. — Страх и сладковатый вкус угодничества отразились в речах кучера, отчего Яков Петрович неприязненно поморщился и сухо процедил: — Мы будем ждать Николая Васильевича столько, сколько нужно. — По суровому тону становилось понятно — Яков Петрович не собирался отступать, пусть даже кучер продолжит играть на нервах и выводить из себя. — Уверен, совсем скоро он явится… — Не успел столичный следователь закончить мысль, как его взору предстали два силуэта: низкий тучный мужчина и тонкий, будто сотканный из божественных нитей, Николай Васильевич с его прежней робостью, отразившейся на устах при пересечении их взглядов, и умело спрятанный огонь в дрогнувших зрачках. Интуиция ещё никогда не подводила Якова Петровича, хоть, признаться честно, тут он больше именно надеялся на свою правоту и опирался скорее на веру, пусть глупую и излишне инфантильную.***
Сердце Николая Васильевича ёкнуло, а после до жути болезненно сжалось, точно его обхватила чья-то когтистая рука, и на губах расплылась искренняя радостная улыбка при виде ожидающего его Якова Петровича. Николай Васильевич неосознанно провёл рукой по волосам и заправил несколько выбившихся прядок за ухо, пока Яким держал собранные вещи в руках и косился то на счастливого барина, то на столичного следователя, однако смолчал и не стал ничего говорить поперёк. Редко когда ведь можно увидеть Николая Васильевича настолько воодушевлённым. — Идём, Яким, — Николай Васильевич кивнул в нужную им сторону и с несвойственной ему бодростью зашагал к Якову Петровичу, однако всё же старался сделать так, чтобы друг поспевал за ним. — Яков Петрович, — тут же поздоровался Гоголь со столичным следователем, на что тот сдержанно кивнул Якиму в знак приветствия. — Мой слуга и верный друг, о коем можно лишь мечтать, — Яким, — нужно ведь познакомить их, чтобы не появлялось непредвиденных ситуаций. Яким почтительно склонил голову и без единой дрожи в голосе произнёс: — Честь имею, Яков Петрович. Лицо Якова Петровича осталось всё таким же бесстрастным, но Гоголь приметил тонкий намёк на неприметную улыбку. Это и послужило ответом для Якима, после чего Яков Петрович обратился уже к Николаю Васильевичу с куда большим радушием и даже теплотой. — Готовы к непростой поездке, милейший? — Несомненно, многие посчитали бы дурным тоном такую фамильярность по отношению к тому, кто являлся скорее знакомым, нежели давним другом. — Или, быть может, вы успели передумать, пока собирались? — Яков Петрович в изящном жесте выгнул бровь, что для многих означало высокомерие. — Ещё не поздно свернуть обратно, Николай Васильевич. — Мужчина бросил скорый взгляд на закрытую дверь позади новоявленных путников, на что Николай Васильевич вмиг нахмурился и упрямо покачал головой, выражая крайнюю степень отрицания. — Я не отступлю, Яков Петрович, — твёрдо произнёс Гоголь, чем вызвал мысленный смешок, полный искреннего уважения. — И поеду с вами. — И без того он несметное количество раз упускал чудесные возможности. Тут нельзя оплошать. Яков Петрович не стал сопротивляться или отговаривать Николая Васильевича от затеи. Вместо этого Яков Петрович любезно открыл дверцу экипажа и в приглашающем жесте протянул руку, пока Яким разбирался с багажом и устраивался подле кучера, хоть на миг Гоголь и почувствовал на себе взор друга. Недолго колеблясь, Гоголь медленно протянул руку в ответ и почувствовал прежнюю теплоту от ощущения чужой кожи, из-за чего по телу пробежали мурашки и дыхание чуть сбилось. Как же не хочется прерывать подобный приятный контакт, ведь именно в этих касаниях мужчина находил спокойствие, которого был лишён долгое время. Жалко показывать нельзя, ведь иначе Яков Петрович воспримет это как нарушение личных границ, а то и вовсе — оскорблением. Не ровён час, потеряет единственного друга, коих у писаря и без того мало. Гоголь запрыгнул в экипаж и наскоро огляделся, будто попал в совсем иное пространство — более мрачное, где обитали разного рода кровожадные адские создания. Непривычно путешествовать в таких комфортных условиях. Он уселся на сиденье, тут же почувствовав приятный бархат сквозь одежду, и сцепил пальцы в замок, в то время как Яков Петрович последовал за ним и занял место на противоположном сиденье. — Мы готовы, милейший, — оповестил хмурого кучера Яков Петрович с вернувшейся в голос издёвкой. «Милейший?.. — Всего лишь слово, но от одного его произношения в груди нестерпимо заболело и пальцы впились в обивку сидений. Странная злость вспыхнула в груди. — Проклятье!.. — Не будь рядом Якова Петровича, Гоголь не постеснялся бы одарить себя парой крепких пощёчин, дабы вернуться в норму. — Это вообще никак не должно задевать меня! Почему такая реакция?..» — Николай Васильевич совершил глубокий вдох и медленный выдох. Лучше поберечь силы, ведь путь в село Диканько довольно долгий. А с учётом настроя столичного следователя, им предстояло много работы. Яков Петрович привстал и протянул руку к плечу Николаю Васильевичу. — Не беспокойтесь, Николай Васильевич, уверен, с вашей помощью мы справимся в кратчайшие сроки, — Яков Петрович широко улыбнулся и неоднозначно подмигнул. В других ситуациях его фраза могла бы показаться излишне колкой, но в присутствии Николая Васильевича столичный следователь становился более… Мягким? Нет. Это слово не совсем верное. Лучше подойдёт деликатный, чего удостаивался не всякий ныне живущий. Гоголь не стал отстраняться. Добрая и благодушная улыбка коснулась уст Гоголя. Его рука поднялась и дотронулась до ладони столичного следователя в лёгком и практически неприметном жесте. — Спасибо, Яков Петрович, — Гоголь нечасто получал поддержку от кого-либо. Не считая друга Якима, близких по сути у него не осталось. — Я признателен вам за поддержку и возможность, — Гоголь кинул взгляд в окно — туда, где совсем скоро вид дома должен был смениться на живописные и запоминающиеся пейзажи. Да и, признаться честно, хотелось писарю лицезреть село Диканьку, а не услышать из первых уст, насколько бы достоверной та информация ни была. Яков Петрович беззлобно хмыкнул и убрал руку с плеча Николая Васильевича, увеличив расстояние тем, что откинулся на сиденье. — Полно вам, Николай Васильевич, — Яков Петрович помахал головой и поставил трость между ног. — Без вашей помощи мы бы ещё занимались делом Елены Аташинской. Не преуменьшайте свои заслуги и способности. Это никого не красит, пусть вы и скромны, душа м… — Столичный следователь примолк. Вовремя — Гоголь вопросительно посмотрел на него. — Генерал Ковалевский может думать всё, что угодно про вас. Право, это его дело. Да только вот… — Мужчина язвительно ухмыльнулся и подался вперёд, оставив пару сантиметров. — Между нами, если вы не возражаете, милейший: Ковалевский не видит дальше своего носа излишне часто, из-за чего опираться на одно лишь его мнение — та ещё глупость, — Он вновь вернулся в исходное положение. — Перестаньте забивать прелестную голову такими ничтожными мыслями. Румянец ненадолго вспыхнул на щеках Николая Васильевича, из-за чего Яков Петрович издал мысленный смешок. До чего же иногда его так легко смутить, что аж потешно становится. — Я… — Борясь с возникшим заиканием, Николай Васильевич сглотнул и опустил взгляд. — Постараюсь, Яков Петрович, — Гоголь понизил голос до шёпота, надеясь, что столичный следователь не услышит, однако надежды писаря оказались напрасны. Слух у собеседника очень чуткий. — Благодарю за доброе слово. Никто не сказал больше ни единого слова, точно на них наложили строжайший запрет, который не имели права переступать в страхе наказания. Вот только как у безмятежного Якова Петровича, так и на лице засмущавшегося Николая Васильевича отпечатался некий след: не тёмный, а полный света. В душах же наступил покой, и никто не был способен порушить его: ни брюзжание впереди, ни шумное ржание лошадей и уж тем более не резкий толчок, отчего они чуть не столкнулись лбами. Яков Петрович закинул одну ногу на другую. Николай Васильевич устремил глаза в окно и на быстро сменяющие друг друга дома, которые в итоге стали неразборчивой кляксой, которую Гоголь мог оставить впопыхах во время написания очередного рассказа и потом клясть за подобную неряшливость. Иногда он позволял себе посмотреть на Якова Петровича, отчего всякий раз теплота окутывала писаря с головы до ног, подобно прилипчивому туману и всякие тревожные думы моментально улетучивались из головы, позволяя отдать вожжи управления спокойствию. Дорога всегда хороша, когда в ней есть тот, с кем приятно разделить время. В тишине и за беседой. И кажется, Николай Васильевич нашёл такого человека, пусть выводы пока делать рано. Но одно ясно, как восходящее солнце в предрассветном небе: душа отдыхала, когда рядом находился Яков Петрович, а сердце тонуло в сладостной неге. Нет от этого «заболевания» должного лекарства.
