Река скорби

      Бурные увеселения и прочие празднества никогда не согревали душу Николая Васильевича, в том числе долгие балы для знати и высших кругов общества. Гоголь всегда предпочитал тишину и спокойствие, а книги являлись его постоянными спутниками. Было ли в подобном образе жизни что-то плохое, ведь барину совсем не гоже чураться и сторониться людей, подобно чумному или больному существу, которому не место среди порядочного люда. Хоть вряд ли это имело большое значение, так как писаря и без того многие обходили десятой дорогой, словно его припадки с обмороками — вина Гоголя, а не потому, что такой недуг преследовал с детства и с каждым прожитым днем все сильнее затягивал на шее крепкую удавку.       Для Гоголя это не дар, способный помочь, а проклятье Дьявола или иной злой силы. Или вовсе жестокое колдовство чернокнижника, которое исчезнет лишь в тот момент, когда его закопают в землю и поставят на могиле Николая Васильевича крест.       Гоголь не из тех, кто сломя голову бежит в пекло, дабы обречь себя на невыносимые страдания и сгореть от собственной глупости. Возможно, будь на месте Якова Петровича кто-то другой — менее приятный человек, то он бы и не помыслил о Полтавской губернии и внезапной поездке, оставив позади привычный уклад жизни и дом.       Но теперь уже поздно сожалеть — Гоголь принял решение, и сейчас это значило для него лишь одно — дойти до конца пути, что бы ему ни было уготовлено бок о бок с Яковом Петровичем — тем, кто поверил в него и с первой же минуты знакомства прислушался к нелепым роптаниям писаря, пока остальные воротили носы.       Яков Петрович не отмахнулся. Не воспринял как пустое место и даже согласился на совместную компанию в столь долгом пути. Разве это не высший знак доверия? И Николай Васильевич собирался его оправдать. Показать, что мужчина не зря поверил в него и что Гоголь еще на что-то годен, кроме бестолковых и никому не нужных россказней, да иного творческого мусора.       Взгляд Гоголя был обращен на просторный и широкий луг, усыпанный покачивающимися под редкими порывами ветра ярко-желтыми бутонами, отчего ненадолго Николай Васильевич отвёл взор и вновь вперил его в окошко экипажа, пока мысли его уносились в дальние края и земли, словно желали стать единым целым с ветром и солнцем, которое сейчас светилось меньше и слабее.       Пальцы Гоголя иногда постукивали по коленям или поднимались к крылатке, слегка дергая черную ткань, будто она сковывала и не позволяла двинуться с места. Ворох мыслей беспрестанно носился в голове, подобно неконтролируемому тайфуну, а брови время от времени опускались и сдвигались к переносице. Николай Васильевич мог бы долго пробыть в мысленном лабиринте и вовек не найти оттуда выхода, однако знакомый и… в определенном смысле родной голос, от одного звука которого сердце вздрагивало, а душевные нити натягивались до предела, пусть писарь и старался не показывать это открыто. Увидь такое Яков Петрович — несомненно, покрутит пальцем у виска и посчитает тем еще чокнутым. Нельзя допустить подобного, даже если придется умалчивать о том, что творилось внутри и сколько эмоций сплеталось в единый комок.       — Всё хорошо, Николай Васильевич? — С одной стороны — спокойствие и расслабленность и легкий флёр безразличия, а с другой — истинное волнение за его состояние, отчего невольно уголок губ Гоголя приподнялся в слабой улыбке, и теплота в который раз окутала напряженное тело. — Уверяю вас — поле не исчезнет. Оно будет перед вашими прекрасными очами еще несколько часов, а то и больше. — На секунду Николай Васильевич почувствовал вспыхнувший на щеках румянец, из-за чего поёрзал и слегка сильнее вжался в мягкую обивку. — Как уже сказал — дорога дальняя. Или у вас это с непривычки? — Толчок кареты — кончик трости слегка стукнулся о пол кареты; писарь недовольно нахмурился и наконец осмелился поднять очи на задорно ухмыляющегося Якова Петровича. Глаза их вновь встретились — огонь и лёд, однако Гоголь готов был смело сгореть в нëм и не дрогнуть от возможной боли.       Гоголь неловко пожал плечом, словно раскаивался из-за крайне неучтивого и грубого поведения. Он не сразу ответил, а спустя какое-то время, однако Яков Петрович не торопил, отчего Николай Васильевич испытал новую волну согревающей и светлой признательности. Мало кто бы оказался терпим, но так уж случилось, что судьба свела их пути воедино и дала шанс для столь разных и одновременно в чём-то похожих мужчин.       Одиночество Гоголя — вытянутые и недобро оскаливающиеся тени; скрип белоснежного пера по чистой бумаге; зародившиеся и тут же погибшие в жарком пламени идеи, которым так и не суждено было встретить белый свет и обрести шанс.       Одиночество Якова Петровича — чужое и совершенно раздражающее блеяние; угождающие взоры; сладкие до тошноты и зубного скрежета раболепные речи, ведь стоило столичному следователю оказаться на вершине и обрести ту власть, о которой многие лишь мечтали, как к нему начали заглядывать в рот. Святые угодники — насколько же подобное мерзко! Именно поэтому он так не любил окружавших его людей — среди моря лжи невозможно было найти что-то настоящее, сколь бы мужчина ни присматривался.       Так Яков Петрович считал, пока не повстречал юное и до невозможности очаровательное дарование — Николая Васильевича, пока в разуме обращался к нему по-иному: «яхонтовый мой».       — Да, Яков Петрович. — Николай Васильевич смахнул упавшие на глаза волосы, время от времени чуть дольше положенного и тем самым нарушая правила приличия, задерживаясь на лице Якова Петровича. — Я привык к несколько… иному укладу. — Гоголь специально говорил мягко — так, чтобы никак не задеть столичного следователя. Хоть он крайне редко переходил на личности или грубил — дурной тон и отсутствие манер, — так считал писарь.       Яков Петрович положил обе ладони на орлиный набалдашник трости и неоднозначно хмыкнул на заявление Николая Васильевича. Столичный следователь нисколько не стеснялся их долгого зрительного контакта и даже поддерживал его, будто в планах — поставить Гоголя в тупик и смутить, однако пока терпел крах. Иногда юное дарование могло быть весьма смелым и напористым — и, чего уж таить, такие черты характера столичному следователю тоже нравились.       Гоголь для него пока ещё не разгаданная тайна, однако Яков Петрович обязательно найдёт все нужные ключи.       — Не жалеете? — вопросил Яков Петрович быстро и без эмоций, из-за чего брови Гоголя взметнулись вверх в удивлённом жесте, а он сам пару раз недоумённо поморгал, словно столичный следователь заговорил на ином языке.       — О чём, Яков Петрович?       — О поездке, милейший. — Яков Петрович указал концом трости на просторное поле и всё же отложил её в сторонку — но не слишком далеко, — на расстоянии вытянутой руки. То не простая трость — внутри неё спрятано лезвие. С учётом характера будущего расследования, не помешает быть во всеоружии. — Не могу обещать, что всё пройдёт гладко. Наше расследование в разы серьёзнее того, что мне довелось видеть. — К тому же столичный следователь не исключал нежелательные случайности и людей. В Диканьке находился один человек, с которым он предпочёл бы никогда не видеться.       Служба — есть служба.       Гоголь отрицательно покачал головой — яростно и с усердием, отчего Яков Петрович хмыкнул и остановил его мягким касанием к ладони, осторожным движением проведя пальцем по его костяшкам. Длилось это лишь секунду, но внутри у столичного следователя появился трепет, будто он подцепил страшную и неизлечимую болезнь.       Гоголь нервно и шумно сглотнул. Посмотрел на руку Якова Петровича и осмелился на крохотный шажок — на пару мгновений накрыл ладонь следователя своей и сжал, точно просил мужчину не убирать её. Чёрт побери! Ну что за непристойное поведение…       Всё хорошее заканчивалось рано или поздно — Яков Петрович убрал ладонь, оставив ледяной холод и пустоту, вынудившие писаря совершить глубокий вдох и медленный выдох.       — Не жалею, Яков Петрович, — прохрипел Гоголь и тут же покашлял в кулак, дабы избавиться от хрипотцы в голосе. — А…       — Да, Николай Васильевич? — к вящему удивлению Гоголя, дружелюбно поинтересовался Яков Петрович. Неужто не затаил обиду?       Гоголь почесал заднюю часть шеи и следом оттянул воротник, словно у него на шее и впрямь находилась петля, и он силился выбраться из неё. Как бы глупцом и посмешищем не показаться перед столичным следователем, ведь стыда потом не оберёшься.       — Можете чуть больше рассказать про наше с вами дело? — Гоголь тут же поспешно добавил, будто высказался резко и намеревался исправить ситуацию правилами этикета и вежливости. — Пожалуйста, Яков Петрович. — Пусть работа Николая Васильевича и состояла в несколько ином — заполнении бумаг и прочих тонкостях, однако, как считал мужчина, лучше узнать хотя бы общую картину для построения следующих шагов. Ведь примерно так поступали те, кто занимался расследованиями и прочим, верно?       Яков Петрович положительно кивнул. В очах его блеснуло одобрение за проявленную инициативу.       Яков Петрович сел поудобнее и кинул скорый взгляд в окошко, мысленно поморщившись. Признаться, природа никогда не вызывала у столичного следователя должных восхищения и восторга, а скорее… Скуку и уныние. Быть может, дело в скудости ума и неумении видеть прекрасное — такой он человек и стыдиться подобного не собирался.       — Близ села Диканька начали находить тела убитых девушек. — Яков Петрович увидел, как Гоголь приоткрыл рот для новых вопросов, из-за чего поспешил дополнить: — Три тела. — Он замолчал, будто стал актёром и выступал перед публикой, желая воссоздать эффект драматичности. — Пока.       — Вы думаете, появятся ещё жертвы? — Гоголь неосознанно поёжился и поправил крылатку, будто его неожиданно выбросили из кареты в глубокий снежный сугроб или он очутился персонажем сказки, в которой скоро наступит Рождество.       Яков Петрович не ответил на вопрос — не любил давать как ложные надежды, так и вводить в заблуждение кого-либо. Вместо этого он предоставил иную информацию, относящуюся к делу.       — И скорее всего, убийства носят ритуальный характер.       — Ритуальный? — озадаченно переспросил Гоголь и сморщил нос, точно учуял противный запах.       Яков Петрович ухмыльнулся.       — Понимаю вашу реакцию — нередко люди совершают жуткие убийства и иные преступления из-за веры. — Яков Петрович относил себя к тем, кто полагался на ум и здравый рассудок, а не на судьбу и всё в подобном духе. Ожидай он чуда свыше — вовек не стал бы столичным следователем. — Местное население, как вы сами понимаете, Николай Васильевич — малообразованный люд. Соответственно, суеверно. Пошли разговоры про цыган, нечистую силу. — Тут искренний и полный осуждения, вперемешку с высокомерием, смешок сорвался с уст Якова Петровича. — Масонские заговоры. — Пожалуй, такое мог придумать лишь тот, кто находился в горячечном бреду. — Поэтому нам нужно с вами поймать убийцу как можно скорее, милейший. — Мужчина специально поймал взгляд Гоголя, будто словил прекрасную в своей беззащитности бабочку. — Или убийц. — Медленный кивок писаря, и тут Яков Петрович неожиданно произнёс: — Если вы устали — то можете поспать. Мы ещё нескоро прибудем.       Мягкая и благодарная улыбка коснулась уст Гоголя, из-за чего в холодном сердце мужчины вновь что-то дрогнуло, как и в ожесточившейся от работы и расследований душе.       — Я не устал, Яков Петрович. Спасибо.       Яков Петрович пожал плечами и уже было собирался обдумать дальнейшие их шаги, как Гоголь, — яхонтовый его, — первым нарушил тишину и заговорил:       — Яков Петрович? — робко и стеснительно, но вместе с тем с потаённой надеждой быть услышанным.       — Я вас слушаю, Николай Васильевич, — тепло и несколько покровительственно. Жёсткий и суровый взгляд стал добрее и нежнее. — Что вы хотели мне сказать, м? — осторожно подтолкнул он писаря, как родитель.       — Помните ваши слова по поводу моих сожжённых книг? Когда… — Гоголь неприязненно поморщился. Ему совершенно не хотелось вспоминать недавнее пьянство. Да и иногда голова начинала побаливать — нужно было послушать наставления Якима. Он худого никогда не советовал. — Вы пришли и увидели их? — Подтверждение — короткий кивок от Якова Петровича. — Не сожги я книги, как мне велел Яким…       Бровь Якова Петровича приподнялась, и в речи вспыхнуло удивление — не обманчивое, подобно искусной игре на гуслях, самое настоящее.       — Ваш слуга давал советы? — Признаться, Яков Петрович привык к совершенно иному: большая часть дворян и иного высшего сословия не шибко добро относилась к слугам, считая тех лишь полезными вещами. Самому столичному следователю до этого не было никакого дела — он не вмешивался в чужие жизни и не стремился изменить устоявшиеся распорядки. — Умный он человек. Я бы сказал так же, будь на его месте, — честно признал столичный следователь. Смысл привирать или льстить, ведь он привык к правде, насколько бы та ни оказалась жестокой.       Гоголь покачал головой и добродушно улыбнулся. Глаза его вспыхнули небесным светом, и воспоминания — как давние, так и новые — стремительно пронеслись, вызывая слабое мельтешение перед мысленным взором.       — Яким нянчился со мной, когда я ещё ползал по ковру в пелёнках, Яков Петрович. У нас несколько иные отношения, нежели у других. — Сколько Гоголь ни ворковал — ещё ни разу он не пожалел, что рядом находился такой друг, как Яким. — Если бы что-то сохранилось, — вернулся писарь к основному вопросу, — Вы бы прочитали мою книгу?.. — Он неловко потупил взгляд и принялся рассматривать свою обувь, отчего-то страшась возможного гнева от Якова Петровича. Но никакой вспышки ярости не последовало, что придало мужчине храбрости поднять голову и услышать тот самый ответ, заставивший сердце учащённо забиться о рёбра и едва не сломать их.       — Да, Николай Васильевич. — И дабы Гоголь перестал бичевать себя пагубными мыслями, Яков Петрович решительно повторил: — Прочитал бы.       — Правда?.. — онемевшими губами переспросил Гоголь.       Яков Петрович тяжело вздохнул и одарил столь умилительное дарование улыбкой. Мог бы пожурить его за неверие, но вряд ли это поможет.       — Правда, милейший мой. — Не удержался Яков Петрович от последнего слова, из-за которого всякий раз душа его расцветала, подобно прекрасному саду с диковинными и необычными растениями. — Вы не видите в себе дар, который доступен лишь необычным и творческим людям. В ваших руках куда больше власти, чем вы считаете, и напрасно корите — да ещё и самолично позволяете это делать другим людям, Николай Васильевич. Не замечаете спрятанную в вас власть. — Столичный следователь поднял руку, не позволяя Гоголю прервать его. — Полно вам, голубчик, если вы не замечаете всей той красоты в себе и произведениях, то это не значит, что все обязаны так же думать.       Гоголь поджал губы и свёл брови к переносице, хоть щёки покрылись румянцем от обилия столь лестных слов.       — Но… — Гоголь вздохнул и медленно провёл ладонью по волосам, не заметив того, как Яков Петрович проследил за этим жестом. — Я ведь совершаю ошибки. И мои рассказы далеки от совершенства.       — Совершенство — понятие нечёткое, Николай Васильевич. И ошибки — обыденная часть жизни каждого. На то мы все и люди, а не боги. — Яков Петрович ухмыльнулся. — Хоть боги тоже совершают ошибки.       Гоголь фыркнул и произнёс несколько грубее, чем желал:       — Вряд ли вы совершали ошибки… — Опомнившись, Гоголь наскоро изрёк: — Простите, Яков Петрович!       — Будет вам, Николай Васильевич, — спокойно сказал Яков Петрович. Он не повышал тона, не желая портить отношения с юным и уже так полюбившимся дарованием. — Я тоже совершал ошибки во время службы. Разное бывало. И вы не должны ставить на себе крест из-за таких мелочей. — Столичный следователь редко кому давал советы, но для него готов был сделать исключение. И чтобы прервать поток благодарностей, ведь мужчина видел, как Николай Васильевич хотел это сделать, перевёл тему на нейтральную: — Поспите, милейший. Вы мне нужны будете бодрым и свежим.       Гоголь покосился на окошечко, словно ожидал лицезреть нечто новое.       — Я вас разбужу, Николай Васильевич, — успокоил его Яков Петрович.       Гоголь сначала помедлил, но в итоге решил довериться и прикрыл глаза, умостившись на сиденье и окончательно расслабив мышцы.

***

      Пару минут — и Гоголь погрузился в сон без сновидений, в кои-то веки, пока рядом находился личный страж — Яков Петрович, который то и дело поглядывал на мирно спящего Николая Васильевича, точно опасался его неожиданной смерти.       Яков Петрович долгое время сидел смирно, вновь и вновь прокручивая в голове всё случившееся, но стоило камню попасть под колёса, как карета подскочила, и он услышал тихий голос Николая Васильевича.       Недолго думая, ведь тело будто действовало по собственной воле, Яков Петрович бережно подхватил Николая Васильевича и убрал выбившуюся прядку волос ему за ухо — ласково и нежно, точно собиравшийся уходить из квартиры любовник после хорошо проведённой ночи. Глаза его пробежались по лицу Гоголя и остановились на манящих губах, пока рука поднялась, и мужчина осторожно провёл большим пальцем по шее писателя, словно намеревался схватить её и сжать.       Новый камешек.       Толчок.       — Милейший, следите за дорогой лучше! — сурово отчеканил Яков Петрович, на всякий случай придерживая Николая Васильевича.       — Прошу прощения, Яков Петрович! — промямлил испуганно кучер и снизил скорость.       Яков Петрович раздражённо выдохнул и ещё раз посмотрел на Николая Васильевича. Убедился, что он спит, и произнёс так тихо, словно признавался в чём-то чудовищном:       — Добрых снов, яхонтовый мой. — Яков Петрович провёл ладонью по волосам Николая Васильевича — легко и ненавязчиво. — Ничего не бойтесь — я буду сторожить ваш сон. — После чего столичный следователь уселся на место, впрочем, не забывая приглядывать за Гоголем.       Впервые Яков Петрович рад чьей-то компании.       И впервые Яков Петрович сам тянулся к чужому обществу, словно без него жизнь совсем не мила.

***

      Забытье.       Долгожданное забытье, после которого голова не раскалывалась, как после хорошей пьянки. Никаких кошмаров, окрашивающих каждый день в серые тона, нечто иное — душевное умиротворение, столь не присущее Гоголю в последнее время, — чаще всего с утра он уже просыпался разбитым и с отвратительным настроением, а на сей раз сердце билось в размеренном темпе, и душа наполнилась безмерным спокойствием.       Резкий толчок.       Голос.       — Мы прибыли, Николай Васильевич.       Бережное касание и следом — небольшая встряска, вынуждающая Гоголя издать что-то невнятное; ресницы его дрогнули, будто на них упали снежинки.       Ещё одна слабая встряска.       — Милейший мой, просыпайтесь.       Веки Гоголя неторопливо открылись, и в ту же секунду он увидел перед собою завораживающие очи Якова Петровича, толком не заметив, насколько близко они оказались друг к другу — ещё немного, и вполне могли бы столкнуться лбами, подобно двум быкам.       — Яков Петрович?.. — спросонья просипел Гоголь и потёр глаза, пока Яков Петрович внимательно осматривал его. — Значит, мы уже приехали, да? — Николай Васильевич выпрямился и повертел головой, будто ожидал увидеть вместо кареты село Диканьку. Впрочем, стоило писарю выглянуть в окошко и он увидел заметно изменившуюся картинку: низкие и кривые деревянные дома с соломенными крышами; местные жители в простых и невычурных, местами грязных одеяниях, которые волками глядели на них; столбы с висящими на них незажжёнными фонарями; скотные дворы с самой разнообразной визжащей живностью; кривые деревья, чьи ветки тянулись к самому небу, будто в молитве.       — Верно, Николай Васильевич. — Яков Петрович проследил за направлением его взгляда и недовольно скрежетнул зубами при виде небольшой группы людей, которая стояла отдельно от занятых делами жителей и, как видно, ждала их — да и не просто ждала, а с целым гостинцем в руках! — Весьма милый жест, но вот присутствие того, кто находился посерёдке, мешало оценить все гостеприимство хозяев. — Этого я и боялся… — произнёс мужчина скорее себе, нежели Гоголю, однако тот услышал и полюбопытствовал:       — Кого вы имеете в виду, Яков Петрович? — Гоголь даже поддался вперёд, чтобы услышать каждую деталь, чем мысленно позабавил Якова Петровича.       — Сейчас вы всё узнаете, Николай Васильевич. — Яков Петрович потянулся к дверце и практически открыл её, как остановился и повернул голову к Гоголю. Мурашки ненадолго прошили тело столичного следователя от воспоминаний, и глаза то и дело норовили взглянуть на губы писаря, однако он упорно держал прямой зрительный контакт. — Как спалось, милейший мой? Как ваше самочувствие? — Можно было бы посчитать, что столичный следователь спрашивал из эгоистических и рациональных побуждений, да только вот в голосе невольно проявлялось волнение. И подделать его никак не получалось, что наверняка не укрылось и от Николая Васильевича.       Гоголь улыбнулся — увереннее и светлее, будто лучи солнца попали в карету и прогнали остатки тьмы.       — Хорошо, Яков Петрович. Благодарю. Мне… — Гоголь замолчал, и когда Яков Петрович посчитал, что окончания не будет, Николай Васильевич всё же договорил: — Хорошо в вашем присутствии. Признаться, никогда ещё не было такого — чтобы ощущались безмятежность с беспечностью.       Рука Якова Петровича задержалась; пальцы его дрогнули и немного согнулись; карие глаза вперились в Николая Васильевича, словно столичный следователь искал подвох в его признании, однако, не найдя намёка, мужчина быстро и отчасти резковато произнёс:       — Как и мне с вами, Николай Васильевич. — И дабы не отвечать на лишние вопросы, Яков Петрович тут же вышел из кареты, пока Николай Васильевич изумлённо хлопал глазами и потихоньку приходил в себя.

***

      «Мне не послышалось?..» — Гоголь не сразу вернулся в реальность — сначала прокручивал услышанное раз за разом, и лишь когда прошло несколько минут, противоположная дверца открылась, и он увидел Якова Петровича, наскоро выпрыгнул из кареты. Николай Васильевич мельком и украдкой посматривал на него, будто юнец перед красивой девицей, но столичный следователь оставался бесстрастным, точно ничего и не произошло.       Как же Гоголю не хотелось верить в то, что ему почудилось!

***

      «И зачем, во имя дьявола, я это сказал!» — Яков Петрович поднял голову к небу, которое затягивало тучами, и тяжело вздохнул. Не стоило забывать о главной цели нахождения в селе — им необходимо разыскать убийцу и покончить с бесчинствами; вернуться обратно домой. Нет никакой нужды в сближении или в чём-то подобном с Гоголем!       Но…       Если этого требовали сердце и душа?       Яков Петрович пару раз хлопнул себя по щекам и неспешно пошёл к карете. Он открыл дверцу и выразительно посмотрел на Гоголя, давая прямой намёк, который тот понял без лишних разъяснений.       Яков Петрович захлопнул дверцу и развернулся к той самой группке, поджидавшей их с натянуто-вежливыми улыбками — столичного следователя мысленно аж передёрнуло от возникшей брезгливости, но при виде мужчины с длинными седыми волосами, делавшими его похожим на барашка, и бакенбардами, он совершил медленный вдох и выдох.       Предчувствие подсказывало — с ним будет невероятно трудно сладить.       Но разве трудности хоть когда-нибудь останавливали Якова Петровича?       Пути назад нет.       Расследование началось.