Русское поле экспериментов

      ***              Глухой дребезг врезался в уши.       Время заблудилось в лабиринте мгновения. Вязко осело в груди задверной трелью звонка, затхлостью протоптанной лестницы, льстящим предвкушенем уюта и гадской щекотливой опаской: не верь, тебя опять обманули…       Обри затаённо отпустила звонок.       Ей сегодня внезапно стало тринадцать, но она об этом не думала. Она думала только о доме, совсем не том доме, из которого она убежала. О доме за дверью, куда ей так хотелось взвенеться. О действительно доме.       Рядом с ней стоял Коленька, но как будто не рядом. Слишком был незаметный. Слишком его мало осталось, слишком то же он думал… Её на него всегда тормошило, чуйка стерегла колючей щекоткой, но та же щекотка её раззадоривала. Потому что когда между ними натянулась нитка знакомства, кто-то из них решил её грубо цапнуть, а она по инерции шлёпнула второго по носу. И это превратилось в игру – искать повод, лишь бы надрючить друг друга. Нитка то и дело дрожала, скрипела близким надрывом, и порою в их общие миги, свободные от азарта игры вспоминалось – они могли доиграться. Нитка не выдержать, лопнуть могла.       – Как… как там Гена? – спросила она в надежде, будто он посмотрит в ответ.       Он заторможенно на неё покосился. Соврал, что с Геной всё хорошо, но она не ощутила ответа. И не в лжи было дело: ложь тоже бывает ответом, такая, в которую ты веришь. Коля сегодня не верил во что-то… в себя почему-то не верил.       Обри снова поискала слова, но на сей раз была нема мыслями. Зря она боялась разрыва. Нить стойко выдержала все издевательства. Просто в мгновение её вдруг не стало. Вот Коленька и стоял как бы рядом, но как будто не рядом: даже не вспомнил про её день рождения. А у неё и идеи не случилось, чтобы вообразить в ответ щекотливое чувство, чтобы окунуться в него, выточить из ощущений иголку, напасть...       Игра кончилась. Обри ждала перед дверью в этом заплутавшем, размазанном миге. В тишине воспалялись колючие страхи, будто вслед за игрой от неё сбежит аромат действительно дома, сбежит скрип качелей, на который никто не обращал внимания, сбегут внезапные щелканья Васеньки… что все нити – не только их с Коленькой нить – вдруг исчезнут, что, лишившись швов, разойдётся их плед на мосту под мостом. Что не нужна она больше… единству. Что единство никому не сдалось: ни Васеньке, ни Коле… ни даже Сашке.       Ей так хотелось вцепиться, не дать никому разойтись, приказать всем: “Давайте, единитесь опять, свивайтесь обратно!” Но Коля молчал, за Сашку молчала дверь его дома, а Васенька, Васёк-Василёк…       В тело стрельнула молния – едва ей привиделись росчерки, едва снова представилось, как маркером он решил порубить их общую память. Она сглотнула комок тошноты, но комок её вздёрнул, вцепился в стенки трахеи…       И она вся взмахнулась в порыве опять, и звонилка захлебнулась треском пахучего пластика. Трель завопила истошным отчаяньем: “Открой же, ответь!” Её жизнь сомкнулась вокруг ярости к кнопке: она так надеялась, что в дребезг всочится волнительный шорох, что кто-то шагнёт навстречу двери. Что вот-вот… что вот-вот…       Дверь всё же щёлкнула. Только не та.       – А вы чего тут делаете-то, соплежуи?       Обри отпустила звонок, обернулась украдчиво. Из квартиры напротив озадаченно смотрела тётя в халате: розовые бигуди жёстоко натянули ей волосы. Как стайка маленьких пыточных дыб.       – Если вы к Сашке, то… – она запнулась. – Нету их тут уже.       Обри взбудоражено спросила:       – И… когда они будут?       На неё вздохнули с жалостью.       – Съехали они. Продают эту квартирку.       Она переглянулась с Коленькой. Коленька не расслышал как будто, а её окатило волной просветления. Это ж если они вдруг уехали, то их можно найти. Это ж то, что им не открыли, ещё не значит, что не хотели пускать к себе в дом…       – Ох, бедная ж семья… Сначала дочь, потом ещё и отец…       Обри вздрогнула.       – Помолитесь за них, детишки. За живых и за мёртвых. Если они для вас дороги. Может, и правда чистый лист для них – выход.       Тётя посмотрела в прощании, будто извиняясь глазами за то, что была посторонней. А потом хлопок закупорил молчание. Тишина навалилась на плечи. Занудело, затянуло, выворачивало спросить поскорее, но страшно тормошилось в груди предвкушение, что страхи реальны, а не просто внутри… что неважно, как звать: в ответе вновь не найдётся ответа.       – Твоя мама… она же звонила им, да?       Коля на неё посмотрел, но её не увидел. Он вздрогнул, кивнул. И Обри сглотнула, затаила молитву.       – И… что ей ответили?              ***              Очередные матюки из экрана не стоили его внимания. Он смахнул окно дотки браузером, и зелёный желудочный сок выцвел в белёсую пустошь. Люди в ней строили стены, вешали дни, обведённые в рамочку, бесстыже сияли друг в друга своими мгновениями, щелкали в Сашу сообщениями… и ему было грузно. Он не помнил людей за шаблонными фотками, еле мог соотнести с мазью лиц, с голосами из сонливых походов, мешавших подольше пролениться в кровати, ругавшихся хлеще, чем ругался зелёный экран. Он всё отнекивался – на завтра, на завтра, на завтра… пока не подавился уж завтраками, и наткнулся на беспросветную свалку. Ответь мне, и мне тоже, и мне… Он будто стал должником, будто взял в ипотеку эту драную стенку. И сбежал. Перестал отзываться совсем.       Но сегодня всё было иначе. Саша постучал пальцем по столу, встал с кресла, распалённый ожиданием, навалился на подоконник руками, и занырнул грудью в свежую прокуренность города. Его взгляд углядел на мгновение высокость, поплыл по привычке, но он смаканул прохладный вой заоконной нормальности, нытье пробуждённых дворовых машин… и посмотрел в землю с вызовом, в её рыло, грязейшее слякотью. На слуху было… чисто.       Комп вскопошился щелчком – вновь сообщение. Сашин взгляд скользнул на экран, на котором краешек заплыл сероватым прямоугольником. Щелчок мыши обвалил на прямоугольник атаку курсора, и браузер разразился страницей со ссылкой “LutayaOfnica2001”.       Обри сама дала ему ссылку, чтобы у них был контакт. Саша сомневался сначала, но в этом контакте ему быть хотелось, и он осмелился заглянуть на свою… ипотечную стенку. Теперь они были в друзьях. Их стенки оказались похожи: от них не несло помпезной вуалью натужно красивой жизы. Они оба даже лица скрывали: у него совсем было пусто, а она своё оградила надзором осатаневшей ухмылки. Все те, чьей жизнью она поделилась, тоже прятались за смайлами-чёртиками. К каждому такому мгновению прилагалось по мысли. Из тех мыслей, про которые неясно: это серьёзно, или шутка про волка.       Саша пролистал стенку полностью в попытке нащупать тайну её архитектора, но ничего не нашёл. Вернулся наверх, ткнулся в строчку в досье, которую в первый раз не заметил. Ни города, ни даты рождения. Имя – Виктор Дикий. Приговор в одно слово – встречается.       Саша кликнул. Экран обморочно моргнул белизной, потупил, и показал то же самое. Те те же лица, мгновения, чёртики… Не просто похожая стенка, а зеркало. Курсор сфыркнул бесячего Виктора, и Саша нечаянно свалился в громаду сообщений. Куча монологов от невзрачных знакомых… и большая беседа на самом верху. Тридцать тысяч сообщений внутри. Взгляд запнулся о буковку “Б”. Нервная дрожь прокатилась по шее.       Когда она ходила в то самое место, ей не хотелось лениться в кровати. Её никто не заставлял отвечать. На неё никогда не орали, как орал зелёный экран. Потому что она всегда была “А”.       Папа захлопнул её школьный дневник, кивнул, открыл кран, и плеснулась в раковину вода. Он вернулся к намыванию посуды, даже не обернувшись:       – Держишь планку.       Сашка не видел лица, но чувствовал: там ни гордой улыбки, ни искринки в глазах, ни намёкающей скованности, что горжусь, просто привык переваривать чувства в себе. Его голос – сухая отмашка: так надо. Так – давно уже норма. Но Маруся смиренно кивнула. Промолчала опять, возложив ношу на плечи: гнать собой эту норму вперёд, покорять горизонты.       Она посмотрела в носки, собралась:       – Пап… Я, кажется, знаю, чем закончить своё выступление.       И лишь тогда он ожил, обернулся прямо с чашкой в руках, зыркнул в прижатом прищуре, инстинктивно давя интерес. Сашка вгляделся украдчиво, лишь бы выцепить вид себе в память. Редкий, диковинный, предназначенный только сестре в её… нет, их общей с отцом страсти к музыке.       – В общем… – она на мгновение умолкла, просмаковала грядущий свой голос, чтоб своё же сомнение скрыть, – Лист. Третий ноктюрн.       – Грёзы любви?       – Да.       – Ты можешь больше, – удивился он. – Для тебя это просто.       Но она обернулась, посмотрела на Сашку, кивнула – готов? – и не дождавшись, мягко толкнула вперёд, вонзив дрожь волнения в него. Но Сашка насытился смелостью, посмотрел с вызовом в бесстрастного папу: я сам так решил – не она. И я тебя так же заставлю ожить на меня, вот увидишь.       – Не для меня, – сказала Маруся. – Для нас. Я напишу ему партию и мы сыграем дуэтом!       Папа молчал. Накренился к нему. Сморщился в лёгкой досаде – отсёк его сразу. Крутанул в руке чашку. Стукнул донышко в руку.       – Сколько раз я тебе говорил ставить чашки вверх дном? Они иначе не сохнут, — Сашка выбито замер, обрубленный будто, проклинивший насквозь… почему эти драные чашки? – Он ребёнок ещё. Да и им не понравится, если сыграешь отсебятину.       Маруся затихла, взглянула на Сашку. Знала, что нужно сказать, просто… не знала – а нужно ли?        – Но это будет семейное выступление… – решилась она. – Они же любят такое, правда?       Папа молчаливо таранил её, хотел указать, мол, Сашка – не ты, мол, Сашка не угонится за твоей сверкающей поступью, а она глядела с сомнением и задорной хитринкой. Давно уж нащупала тропку меж его стылыми чувствами, нашла, как его подщипнуть... и только это её будто тянуло.       — Ты говорил, что есть в них сентиментальность. А если и ты подключишься, поможешь с партией…       И папа поддался. Вздохнул, отставил чашку к умытой посуде, конечно вверх дном.       – Ты же осознаешь, какой это риск?       – Да, – сказала она всё ещё сомневаясь. – Но… это и для него шанс. Если заметят и меня, и его… разве это не здорово, пап?       Папа выдержал паузу. Прикрыл глаза на мгновение, а когда вновь взглянул, недоверие растаяло, легло мазким слоем на привычную скупость.       – Ладно… – сказал он настороженно. – Тогда я помогу тебе со скрипичной партией для Сашки. Если ты, разумеется, хочешь.       Маруся скромно, но ярко улыбнулась, в мягкой грации расправила плечи. У неё всегда получалось ненавязчиво сбивать людей с рельс, и Сашка смотрел в её спину и в молчании наслушивал голос… “У тебя всё получится”, – говорила она, и в нём что-то горело жаждой сдвинутся с места: не так, когда просто шагаешь, а чтоб на исходе ощутишь себя… как-то иначе. Ему нужен был этот рывок, этот шанс. Лишь бы тоже наконец держать планку, перестать быть тем, от кого не ждут даже нормы. Прогрести к ней дорогу. Наконец-то встать рядом…              ***              Четыре года прошло.       На пляже всё было как прежде. Камни, холодный плеск речки, громадная кисть и булыжник в её медных пальцах с бирюзовым лишаем. Саше раньше казалось, что под пляжем закопано тело титана, и он часто выдумывал, как восстанет оно, гордо вынырнет вверх, шагнёт в реку и устремится в городские просторы… а если совсем повезёт, то пробьёт крышу школы, мешающей спать… Так было круче, чем просто пожар. Но титан всё ещё спал, а кисть теперь была будто знаком: я пытался, не вышло...       По родному мосту гундосо отстукивал поезд, но с берега Саша не чувствовал гвалта, пугливости неба. Ему не к чему было ловить чужой взгляд, незачем было вязать с кем-то мгновение. И он опять вспоминал, как гомон колёс рвал в клочья сам мир, как подмостная сетка кусала колени. Как родительски вздрагивал Гена, едва Коля нечаянно цокал вареньем. Как Риночка искристо хвалилась Марусе. Как Васька незатейливо щёлкал мгновения…       Саша вздрогнул. Что-то вспыхнуло жаром в трахее. Он вздрогнул, сморгнул наваждение, и вернулась пустоватая стылость. Шпана незнакомцев разбилась на мелкие кучки, расползлась по каменистому пляжу. Они курили, листали инсту, смаковали вчерашний забив. Только Обри осталась: ковыряла прибрежный край бездны. Речное течение рвалось ранкой об носок её берца.       Саша её не тревожил. Ему хотелось, как вчера, побыть рядом, но она снова обвилась коконом задумчивой тайны. Внутри неё что-то зрело. Что-то такое, что задето ошпарит, если его потревожить.       — Так чё, — окликнула всех Пивозавр, — может, пойдём уже? А Витёк нас догонит.       Сопел влажный ветер, щекотал чёлкой лоб, норовил вщекотаться в глаза, и Саша закрылся ладонью, всё равно наблюдая. Ранка хлебалась о чёрную кожу. Все вокруг думали, что ей просто охотно взять паузу, побыть ненадолго без них. Но если бы они пригляделись, то заметили бы тремор побитых костяшек. Мелководье искушало её окунуться поглубже, а она не решалась. И лишь он различал её внутренний трепет, чуял всколебнувшейся нитью родства, впитал её озноб напряжения: глубже — страшно и больно.       В груди его реяло ощущение свободы и свежести, послевкусие вчерашней победы. Рвать кокон – значит напороться на вспышку, но он был способен поддеть, как она. Размотать нить за нитью, дать ей силу нырнуть. Четыре года назад у него получилось. Так чего он боялся?       И Саша встряхнулся, окунулся в свободу, ощутил всё вчера, которое даже сном не сморгнулось, снова поверил в победу над бездной. Вспомнил розовый бзик и чистую ноту. Его поднесло к мелководью, тело вдруг опьянело: осмелело на миг, а потом подшатнулось. Взгляд прикипел к холодной бескрайности. Саша черпнул воду носком, и в горле вновь вспучился ком. Это только начало, самый безднов кордон, и в нём не потонешь… но ему вдруг почудилось, что его унесёт. Куда-то, где нет ни конца, ни опоры.       Рывок. Стылый ветер свободы. Падение.       Речка вспучилась всплеском, всплеск обнял тело топко и трепетно. Уши изнутри распёрло холодным давлением, глаза налились грязной пленчатой моросью. Сашка взболтнулся в вязкой пучине: тело было чужим, заторможенным. Расплыв света маслянисто манил на поверхность, а оно лишь дрожало, да суматошно хваталось за безопорную вязкость… Ему часто чудилось, будто самое трудное – прыгнуть. Но он прыгнул, и не видел теперь, куда дальше, за что зацепиться. В глубокой ловушке его ждало холодное ничего. И оно было всем.       – Дарова, бандиты! – громыхнул голос как бой фальшивой гитары.       Саша отпрянул от берега. Шелест воды всё шептал: “Потонешь, ты точно потонешь опять”. Что-то костисто пересчитало ему позвонки… Он врал сам себе. Какая победа ему? Лишь жалкая пауза.       – Эй.       Саша обернулся на голос.       Слендермен… Витёк. Виктор всё же заявился на берег. Он снова курил ароматно-вонючую пыхалку, пластырь на лбу скрывал боевую рану вчерашнего дня. Как у него получилось сбежать, оставалось загадкой, но никто в нём не сомневался – приняли за данность. На плече у него была бита. Он нерасторопно подступал к мелководью. Замер в паре шагов, придирчиво сщурился на Сашу, будто выщупывал повод напасть, потом пронзительно уставился в Обри. Охмурел лишь сильнее.       – Эй! – беспардонно окликнул её.       Она вздёрнулась. Обернулась рвано, поддавшись рефлексу. Взгляд был колючий и едкий.       – Чего не здороваешься?       Но Обри внезапно подавила себя. Глаза потускнели, лицо обтесалось сухим отчуждением. Она сделалась скрипуче спокойной, её “привет” прозвучал как ломка награнённой струны. Виктор хмыкнул, молчаливо к ней подошёл, они заголосили.       Саша слушал, но не слышал слова, ведь всё, что он чувствовал – это избыточность в горле. Ему слишком казалось, будто голоса их скупы и окольны, будто их могло и не быть. Будто, как голосов, рядом друг с другом могло и не быть голосивших. Будто Обри могла бы бороться – дальше в себе и в реке. Будто Виктор мог к ней не врываться, не приобнимать её за спину, не шептать ей на ухо. Будто всё, что ему было важно, – это оглянуться на Сашу с прищуром победы.       Саша знал кокон, знал тайну о тайне, а у этого… Виктора была чуйка на слабость – на чужую и на свою в первую очередь. И он точно почуял: его обступили, теперь он на шаг позади, и никакие зеркальные стенки вконтакте ему не помогут.       Саша разглядывал их с Обри несуразно близкие спины, и его улыбнуло. Ведь Виктор был прав. Только улыбку он воспринял поводом оскотиниться. Саше пришлось задрать голову. На него ломко рванулись высотой роста, и он опоздал вздрогнуть – вздрогнул, когда уже понял, что атака оказалась всего лишь угрозой. Виктор затянулся, выпарил в Сашу ароматно-вонючее облако. Саша поморщился.       — И куда ж ты вчера пропал, чмоня?       Оно отдавало одновременно яблоком, вишней, хвоей и крылышками KFC… ароматы беспорядочно бились за право главенства.       Обри обернулась. Кинула коротко:       — Не бухти.       — Чё не бухти-то? Нахрена нам этот бомж обосанный, – он ткнул Сашу в патч на куртке с рынка. – Мы таких обычно голожопыми домой отправляем, а тут… так он ещё и кидок! Куда ты вдруг пропал, а? Думал слиться по-тихому, а потом припереться как ни в чём не бывало?       Она промолчала, слова её будто поддели. Костяшки вновь налились красным тремором. Саша чуял, что что-то грядёт: река не собиралась бежать, а Обри тем более, но слишком долго они щупали грани друг друга. Нужен был один шаг… И Обри шагнула. Не внутрь, а наружу. Саша обречённо провожал её спину. Да только она замерла, обернулась. Её взгляд мазнул по нему, словно случайно, но губы на мгновение дрогнули, а сжатые пальцы обмякли. Трещина тайны разломано вспыхнула.       — Он меня вытащил, – коротко сказала она.       И это был компромисс, её сделка с совестью. Такая же не победа, а пауза.                     ***              Лёгкий морозец пощипывал щеки. Рой тяжёлых подошв увалисто скрипел по сугробам. Высились белёсые ели. Коля внезапно воскликнул:       – О, а это чё? Цветок?       Ребята остановились. Сашка посмотрел на внезапный проблик зелени в снежном покрове и на белый бутон. Риночка закатила глаза.       – Нет, дерево.       Коля заозирался – то на цветок, то на суровые ели вокруг. Как будто на мгновение поверил в глупый подкол.       – Маленький больно для дерева… а чё это он зимой-то растет?       Сашка открыл было рот. Но рядом с цветком из ниоткуда возник незнакомый мальчишка. Он присел, бережно потянулся к бутону…       Саша вздрогнул в реальность.       – Ну чё, теперь ждём наш пивас, – огласил Виктор.       Они говорили, что идут в парк, но Саша знал парки, как таблицы в экселе, где тропинки – как ровные строчки и столбики. А под ногами дорога вихрилась, суматошно прыгала кочками. Косые деревья укутывали ощущением чистой и глуховатой вольности, в которую город вкуриться не смог. Редкие пни вили горло тинистым привкусом. Они были разные. Отличались толщиною, породой, вязью изнанки. Тем, как высоко были срублены и тем, насколько успели завять, посереть…       Виктор, ведущий компанию, вдруг замер. Меж облинявших крон притаились штанга с покрышками, облезлая жердь турника и ворона на ней. Саша аккуратно подступился к вороне, боясь спугнуть. Она его быстро заметила, стала исследовать — не боялась, а надменно его презирала. Едва он приблизился слишком — ринулась в небо и каркнула: лох!       Саша вскочил вслед за ней и обжал перекладину. Пальцы резко всщипались. Надолго его не хватило.       – Пф-ф, турникмен, блять, нашёлся, – фыркнул Виктор.       Он пафосно вонзил биту в удобную дырку в пеньке, как легендарный меч в камень. Потом плюхнулся на неаккуратную скамью у штанги, исторгнул из модного пуховика белый айфон, обнял его пальцами, будто тот был его продолжением и залистал как-то очень прицельно. Не так, как листают во имя прикормки от скуки, а в поисках. Вскоре к нему подсела фигура – большая, чуть полная. Вчера Саша не успел запечатлить детали этой конкретной фигуры, но сегодня в глаза бросился пивозавр с толстовки, удивительно подходящей по размеру, а не висящей на теле, как громадный пакет. Оказывается, в группе был второй пивозавр. Пивозавр-побольше.       Виктор завязал диалог.       – Чё, Ванёк, как думаешь, кто батя? Ларин или Хованский?       – Да похуй как-то.       – Ты чё, это ж хайп.       – Антихайп. А вообще заебал рэп. Одни хуи и хуи.       Виктор фыркнул.       – Ты совсем, что ли, даун? Если рэпер не читает про то, что у него самый огромный хуй во вселенной, то я его и рэпером не считаю.       Ванёк пожал плечами, а дальше они молчали. Лицо у него было круглое, умиротворённое и будто отслоённое накипью вечной мечтательности. Как у ребёнка из садика, который не спит, но прикидывается. Ребёнка украшала элегантная короткая бородка и причёска с обложки романа из маминой библиотеки.       – Пивас на базе! – радостно воскликнул атакующий голос.       Вместе с голосом и пивасом появился и уже привычный пивозавр – Пивозавр… поменьше? Саша вгляделся и в её лицо, потом перевёлся на её… соратника, и понял, что что-то в них было неуловимо общее. Какая-то кругленькая лицевая… сдобность.       – Все благодарим Мишаню! – она по-братански приобняла этого самого Мишаню. – Хуй – нам, а не халявный пивас, если б не его предки!       Мишаня смутился. Он был больно уж чудный, особенно по офниковским меркам, и не только потому что зашкварил свою рожу смущением. Но прежде чем Саша вдоволь смог впитать в себя его… уникальность, тот вытек из хватки и скрыл себя деревом. Сбежал от голосистых атак.        Пивозавр принялась командирски распределять пивас. Занятому Виктору, брату-пивзоавру, сбежавшему Мишане… а потом она добралась до Саши. Покопалась в пакете. Цыкнула. И протянула бутылку четвёрочки с тухлой ухмылкой.       – Эй, чмоня. Буишь? Баночек не осталось, так что будет тебе… бутылка!       Саша удивлённо на неё попялился, а потом всё же принял… подарок. Он обнял пальцами холодное горлышко, чтоб после турника притушить гарь нытья. А Пивозавр мигом улизнула от него с дебильным хохотом, прекрасно понимая, насколько шутка тупая, но всё равно угорая. И издевательски приклеилась к Обри с желанием её совратить:       – А может, и ты вкусишь запр….       – Нет.       Обри отказалась так мрачно и перекошено, что даже Сашу перекосило. Захотелось отбросить бутылку, примкнуть, подцепится по нити поближе, но он чуял: сейчас ему места не будет. Обри всё ещё глядела куда-то вовнутрь, а останки её внимания очарованы были бойким рассказом подруги: она живо кивала, стала слишком… собой. Бликнуло в памяти искристое личико, красное от мороза и счастья… И Саша решил её не тревожить. Ему не хотелось вновь обрушивать на неё тремор. Да и на себя не хотелось снова брать ношу паузы.       Но их трёп прервал Виктор:       – Эй, бандиты! – воскликнул он. – Пора обоссать этого рыжего бомжа!       Девочка-пивозавр выгнула бровь.       – Как? Будем по всему городу его гонять?       Виктор победно ухмыльнулся и показушно уткнул её в айфон.       – Я нашёл их подслушано! Зырьте, как они тильтанули!       Девочка-пивозавр поправила очки и прищурилась в экран.       – Серьёзно? Их гонят учиться в каникулы?       – Гимназия, хули, – сказал Виктор. – Бомжара наверняка зассыт прогуливать. Примем у выхода, и никакие подпивасы ему не помогут.       Девочка-пивозавр закивала. Саша склонил голову набок. Никаких каникул, выходит… Хотя чему удивляться. Само слово “Гимназия” звучало не очень. Как сыр, украшенный плесенью. Дорого, мерзко и лишь для особенных       Обсуждение тем временем всех завлекло: даже чудик Мишаня выбрался из-за дерева. Ванёк лениво зевнул, с блаженством отпил своё пиво. Ему западло было кого-то дубасить.       – Может, сначала допьём? А то только пришли.       – Да надо его захуярить! – вступилась его сестра.       – Однозначно, – отсёк Виктор. – Пусть ссыкло отвечает. Он посмел перцем залить мою девушку!       Саша поморщился. Обри горько прокашлялась в такт. Виктор вновь подпихнул ей реальность, беспардонно разрушил заслон её кокона… Как будто и правда не видел. Но она не молчала. Кипуче выдрала биту из мёртвого пня. И прицельно взрычала:       – Погнали.              ***              Вот в чём было их дело. Они шли впереди устремлённо и молча. Ни скупой болтовни, ни окольных объятий, ни излишества взглядов. Только решительный шаг и бита у неё на плече – и всё стало так цельно, понятно… вот что их повязало друг с другом. Дикоглазый восторг предвкушения, азарт. Шпана еле поспевала за ними. Саша еле поспевал за шпаной. Шёл последний, как будто придаток, и медлил в раздумьях…       – Йоу, — отвлекли его.       Это был чудик Мишаня – приземисто-юркая голова, украшенная анимешно-желтыми патлами. Свой среди чужих: он откололся от группы, стал таким же придатком, как Саша.       – Забавные они дебилы, да? – шепнул он, чтоб никто из дебилов не услышал. – Да только кругозор у них… огорчающий. Но я вижу в тебе человека с чувством высокого, Александр! Скажи…       Саша склонил голову набок.       — Ты смотрел Наруто? – спросил Мишаня с молящим взглядом фанатика.       Саша почуял, что влип. Благо Виктор спас его воплем:       – Мы пришли!       И Саша улизнул чуть вперёд. Гимназия была обречена знатной клеткой забора. Очень высокие и острые колья, узкие щели меж ними. Если б и вышло пропихнуть между ними стопу, то лишь боком. Хотя Саша не собирался лезть внутрь. Просто такой вот заборище приманил поразмыслить: а как преодолеть-то его? Но вопрос скоротечно отпал. Они дошли до ворот, распахнутых настеж.       В клетку вела ровная тропинка асфальта. В клетке жил невзрачно-приземистый дом. В нём держали людей. Они были предоставлены крикам, не уступающим крикам из доты, и гигантским окнищам. Таким, из которых воочию получалось впитать красоты мира за клеткой – ещё серого, свежего, вольного. В который они попадут, только когда он несправедливо стемнеет.       – Та-ак… – Виктор снова достал свою пыхалку, но пыхалка во благо остальных ребят решила не пыхать. – Ай блять, жижа кончилась.       Тогда его снова поглотил айфон.       – Ну чё, когда они попрут-то? – спросила у него девочка-пивозавр.       – Примерно… две минуты назад.       – Мы чё, опоздали?       – Вряд ли… Какая ж это гимназия, если их не задержат?       Офники бессвязно забурчали, то легонько скорбя над чужой трагедией, то над ней угорая. Но вскоре все замолкли, ведь на крыльце школы замаячили головы. Сначала это были одиночки, потом – небольшие кучки. Они миновали ворота, невзначай смотрели на Обри и, отойдя далеко, смахивали пот со лба: не за мной. Обри поняла, что биту палить рановато и расположила её вертикально. В такт заборовским кольям.       – Ты не думаешь, что палевно её было сюда тащить? – спросила у той Пивозавр.       Но ответил вдруг Виктор:       – Ну как-то ж нужно мне было её вернуть. Не в операх же её отдавать…       Она покивала с пониманием.       – С операми шутки и правда плохи. У меня там как-то винишко отобрали…       – Ты жрёшь что-то, кроме пива? – удивился Виктор, и даже Обри выгнула бровь.       – Я жру всё, что можно сожрать! Короче, шагнула я уже на парковку, ну думаю – всё, халява, вынимаю, значит, из худи хабарчик, а тут мудачьё на охраннике берёт и… – она оборвалась.       На их болтовню приманился Ванёк и своим любопытством встал сестре-пивозавру поперёк горла. Виктор, не учуяв в её прищуре очевидного “не смей палить меня, тварь”, спалил её наивным возгласом:       – Так чё мудачье устро…       Она раскалённо его заткнула:       – Может, рыжий хмырь прогулял? – нервно кивнула на клетку, так дико и неестественно, будто с кивком чуть не метнула голову.       Виктор снова исторгнул из куртки айфон, пожмякал в него, ткнул всех в экран, на котором красовалась слащаво-рыжая рожица.       – Этот-то? Да у него даже аватарка слащавой зассыхи!       Встала короткая пауза. Ванёк подозрительно прищурился.       – Справедливо, – неловко усмехнулась она, продолжая ускользать от подозрений брата с элегантностью коровы на льду. – Это ж… колония! ГУЛАГ! Они наверняка прогульщиков сразу в ментуру сдают!       – Даже если кто-то прогуливает каникулы? – по-детски как-то удивился Виктор. – Тогда их самих надо в ментуру сдать. За каникулы.       Офники единогласно закивали, и даже Саша был с ними заодно. А потом общее внимание прилипло к движению. Одинокая школьница отчаянно катилась против потока прямиком в пасть гимназии. Катила её платформа с двумя колёсиками. Она больше походило на цирковой реквизит, чем на реальный транспорт.       – Гироскутер? Откуда это говно в нашем мухосранске? – спросила девочка-пивозавр. – Фи.       – Год назад ты сама такой хотела, – подозрительно пощурился Ванёк. Но прежде чем ему в ответ возмутились, он продолжил: – Мне ведь не послышалось, что ты пацанам хвасталась, как в очередной раз обнесла КБ?..       – Эй! Я терь таким не занимаюсь!       Ванёк тяжело вздохнул.       – Ещё и спалилась ведь?       – Нет! – встала короткая пауза. – Ладно, как бы да! Но как бы нет!       – Это как?       – Из оперовских КБ я улизнула! Ко мне этот вахтёр на входе в тц полез – типа нехуй малолеткам бухать! – оправдалась она. – Да и ваще чё ты мораль читаешь – ты мой самый частый соучастник!       Ванёк фыркнул и пощупал бороду с ощущением собственного превосходства.       – Тогда у меня просили паспорт.       – А мне хули с паспортом делать? У меня борода не растёт! Не заёбывать ж Мишаню каждый раз! Если он переборщит таскать нам пивас, то его семья чё-то поймёт! Подумают ещё, что мы тут все алкоголики… – оправдалась она и смущенно посмотрела на Обри.       Обри пожала плечами, в её молчании читалось: и где они будут неправы? Саша неловко повертел в руках неначатую бутылку. Ванёк устало вздохнул.       — Если спалят…       – Не спалят!       – Вернее, когда спалят…       – Да не спалят меня!       – …я такой пизды получу от маман.       – За тот раз точно не спалят, я знаю все камер…       Стремительный вихрь рассёк ворота. И мигом второй:       – Сосите, пидоры!!!       Пивозавры бросили срач. Обри вскипела и запоздало вцепилась в биту. Виктор инстинктивно крикнул “сам пидор!”. Бедолага Мишаня неловко грохнулся на асфальт, чуть не задавленный двумя гироскутерами. Девчонка-стукач мчала первой, рыжий хрен отставал и нелепо показывал офникам трясущийся фак, стараясь не грохнуться.       – Бомж!!! – воскликнул Виктор, но “бомж” резво скрылся за далёким поворотом.       Обри опустила биту и угрюмо вздохнула, а потом подала руку Мишане. Мишаня принял помощь, встал в ступоре.       – В порядке? – спросила она.       Её ровное бешенство затмилось тревогой ответственного. Мишаня сглотнул, отряхнул руки, смущённо ответил:       – У-угу.       Анимешно-жёлтые патлы растрепалась и всей копной подозрительно покосились на бок… Виктор внезапно дал ему подзатыльник – и копна слетела совсем.       – Харош уже носить свою швабру. Культуру позоришь. Урыл бы тебя за такое, если б не твоё пиво.       Мишаня – до неуклюжести коротко бритый, и очень брюнет, стыдливо схватил свой парик с асфальта и нервно прикрыл наготу головы.       – Ну и чё теперь? – индифферентно спросил Ванёк.       – Придём завтра, – заявил Виктор. – В то же время. Сныкаемся как-нить…       Девочка-пивозавр оглянулась на закипающую Обри, заботливо предложила:       – Может, просто отпиздим ещё кого-нибудь? Какого-нибудь другого урода?       Виктор фыркнул.       – Не, теперь это дело принципа.       – Чьего принципа? Твоего?       Обри прокашлялась, едко вмешалась:       – Он прав, – крутанула битой петлю, чтоб как-то развеяться. – Мне нужен именно этот урод.       – Тогда… может, нам не стоит так палиться? – сказал Ванёк.       – Ага. Давайте пройдём эту миссию по стелсу… Типа как в метал гире! – вклинился Мишаня, оклемавшийся от волны викторовского пристыжения.       Чтобы он больше не вклинивался, офники коллективно окатили его ещё одной волной.       – Да, Мишаня, – закатила глаза Пивозавр, – типа как в метал гире…       Ванёк ткнул пальцем внутрь клетки гимназии:       – О, эт чё, футбольное поле?       Оно казалось… как сыр в мышеловке. Чтоб ты приманился, шагнул в клетку – и ворота захлопнулись. И Виктор попался, его блаженно замагнитило внутрь, а остальные потянулись за ним. Саша шагнул с запозданием. Поле было пустое, рыжее и пахучее. Оно мягко пружинило под ногами рыхлой крошкой резины. На краях неприметно торчали ворота, за которыми тянулась ввысь страховочная стена-сетка. Ничего сверхестественного, но по меркам школ – это выглядело элитно. Вот вам и Гимназия!       – Ну и мажоры они тут, – сказал Виктор. – Жалко мяча нет. Так бы пофлексили щас…       Девочка-пивозавр по инерции пригубила баночку пива, позабыв, что давно опустошила её.       – Мишаня, пиво! – приказала она. – Мне надо запить разочарование от того, что забива не будет! А хотя…       Она идейно прищурилась. Баночка глухо плюхнулась на поле.       – И чем вам не мяч?!       Виктор сморщился с видом эстета: такое отношение к футболу задело его чувство изыска. Он ворчливо утёк в свой айфон, отвлёкся на гопку, вновь утёк… и всё-таки выдал:       – Ой, идите вы на хуй, пойду прессуху докачаю.       – Ну и пиздуй отсюда, хуй душный, – сказала Пивозавр, и выписала ему подсрачник.       Виктор взбрыкнулся, так что подсрачник прошёл по касательной.       – Да я тебе щас эту банку в жопу засуну!       – Не трожь наш мяч, уёбище тощее!       И они заносились по полю, как Том и Джерри. Потом им надоело. Виктор фыркнул, затерпев издевательство, и слинял качать прессуху:       – Жду вас в шесть тридцать у оперов. Опоздаете – отпизжу.       – Давай-давай, иди отсюда, – отдышавшись, продолжила любезничать Пивозавр. Побурчала остальным на “этого еблана”, с вызовом уставилась на оставшихся. – Ну чё. Как делиться будем? Нас таки пятеро…       Ситуацию героически спас Ванёк:       – Мне лень.       – Ты мой герой! Так чё, кто вратарь?       Все молчали. В ней оттого лишь сильнее зажглась командирская жилка:       – Тогда я решаю! – взгляд затейливо просканировал футболистов. Замер на самом ответственном. – Обри, ты.       Обри вновь разверзла петлю своей битой, порыв сбежавшего воздуха задел Сашу свежестью. От неё всё ещё пузырилась аура, она согласилась, только чтобы развеять кипучесть. Заняла ворота, опёрла биту о сетку. Пивозавр-поменьше встала у неё на защите:       – Ну и я, короч, буду с ней. Вы двое – нападайте!       Саша промолчал. Зато Мишаня вдруг заявил:       – Пацаны против девчонок? – и взмахнул локонами роскошной швабры, как гг гаремника. – Не кажется ли тебе, что это нечестно?       – Завали ебало, Мишаня, – ответила Пивозавр.       Мишаня что-то буркнул, но звучало неубедительно. Обри хмыкнула. Посмотрела прицельно, оценила потенциальных соперников. “Ну давайте, рискните” – маякнул её взгляд. Очень знакомо задорный.       Сашка сидел на подоконнике и стучал ногами по острой батарее. За толстенным стеклом бесновалась стая гусей, а внутрь плавуче внедрялось июльское солнце. Пахло распалённой деревенской стариной. Искрящаяся пыль копошилась над пустым синтезатором. Коля, высунув язык, как нагретая псинка, мучился в танчиках на древней денди. Взбрыкнулся – опять его танчик разлетелся на пиксели.       – У-а-а, грёбаная игра для мазохистов!       И метнул пульт от денди в диван, а пультом телика смахнул экран ненавистной игрушки. Неразборчиво зашипел СТС. В лютых помехах различался только липовый смех: там прятались то ли папины дочки, то ли Воронины, то ли ещё что… по одному смеху понять тяжело, да и никто не горел особым желанием.       – Когда Галилео-то будет… а-а-а, его же будет не видно!!! Скука смертная!!! Могли б и комп притащить...       – Не ворчи, дебилоид, – заворчала не менее расплавленная Риночка. – Ты вообще-то в гостях…       Коля и пульт от телика метнул на диван, а потом сам плюхнулся следом, уткнулся мордой в подушку.       – …могфа б и помоть, – забурчала подушка. – Мофет, втвоём бы профли.       – Фи.       Смешок утоп в перьях. Подушка заунывно взбурчалась:       – Та ты пфост ссыфь, что буишь хуше меня.       – Конечно, мне же не пять лет, чтобы такой фигнёй заниматься, – надменно сказала она и поправила розовый бантик. – А тебе, отсталому, – в самый раз. Да ведь, Сашка?       Сашка стыдливо отвернулся. Ему, вообще-то, нравилась эта денди… Но их запал быстро иссяк, и снова на них накинулась удушливая скука. Жор жара снаружи в мгновение сваривал, а внутри деревенского дома все дела как-то слишком уж быстро переделались. Да ещё и Гена увёз Марусю кататься на папином бобике… а остальных не взял. Кидок.       – Может, опять возмём велики? – предложила Риночка.       – Да там – пфекло…       – Как будто тут – не пекло… – она недолго молчала. – Или ты просто, кхм, ссышь, что продуешь?       Коля фыркнул в диван по инерции, до бессилия ужаренный. А потом до него вдруг дошло.       – Чё вякнула? – он вскочил, отряхнухлся. – Чтоб меня девчонка обогнала?!       Риночка раздражённо цыкнула и уставилась на него с немым вызовом.       Мишаня не врал – это было нечестно. Банка нагнула их всех: они от души лупасили её кроссовками, а она неумолимо косоёбила мимо ворот. На Мишаню ругались: ты пиздец кривоногий. Саше делали скидку… за излишнюю чмоневость, видимо. Из шести попыток залетела одна, и то была первая. Пивозавр лениво махнула рукой, следом за ней и Мишаня уполз. Но Обри осталась, подбросила Саше под ноги банку, заняла вновь ворота. Прищурилась с вызовом: ударь же, слабак. Ей будто хотелось, чтобы ей доказали… хотелось оказаться неправой. И Саша нерешительно замер под бубнёж двоих лудоманов:       – Ну чё, Мишаня, давай ставить!       – Что ставим?       – Если я выиграю, то ты ещё неделю таскаешь мне халявное пиво.       – Если я выиграю, то ты перестанешь называть меня Мишаней.       – Э? А как тебя называть?       – Михаэль, что с иврита переводится как “Кто как Бог”.       – Обойдёшься, Мишаня.       Мишаня разочарованно потупил взгляд.       – …ну можно хотя бы просто Миша.       Пивозавр засомневалась, будто выбор по тяжести был “кровь войны или голодный мир на условиях врага”.       – Хуй с тобой, – поддалась она. – Ставлю на Обри.       – Ставлю на Александра.       – Базар.       Ванёк рассёк их рукопожатие и закрепил спор. Саша вздохнул. Теперь от удара зависело не только его достоинство, но и мишанины… михаэлевы нервы. Обри ждала. Ухмыльнулась легонько, то ли в накате раззадоренной чуйки, то ли от раздражения: харош уж стоять. Она источала эту ауру прыти, пусть отторгала весь день своим коконом: с ней хотелось быть в движе, побегать, прорваться куда-то…       Он ударил. Банка взмыла к краю ворот. Её взгляд примагнитило, тело рефлекторно метнулось навстречу, подошва скользнула: голым коленом она обрушилась оземь...       – Ха-ха! Хуй тебе, Мишаня! – завизжала девочка-пивозавр и растрепала Мишанину швабру. Он подровнялся ворчливо.       Обри отбила рукой, но застыла в неловкой, расплюснутой позе. Её не парило это, показушная мина растаяла в свежей игре, она прищурилась глубже на Сашу: ещё? Глаза пёстро искрились, отражая вспышки новогодних фейрверков. Её огнистый азарт взгорячил его тело…       – Мы, вроде в кефасик хотели… – оборвал их Ванёк. – Не успеем ведь. А качок наш реально разноется, если мы припозднимся.       Его сестра, всё ещё упиваясь гендерной победой, дополнила:       – Ха-ха, сученьки… – правда непонятно было про кого именно. Видимо, про всех троих мужиков из компании.       Обри фыркнула. В улыбчивом повслевкусии азарта она свежо улыбалась, забрала с собой банку, на что её в шутку обфыркали: отстой, чё так праведно-то?.. Саша молчаливо шагал: будто не такой он и хвостик, не такой и придаток. Без Виктора стало как-то свободнее и проще. Не было той… вертикальности: неважно вдруг стало, кто ниже, кто выше. Даже Обри вожаком не казалась: отпала необходимость пестрить вожаковскостью.       – П-с-с, – подозвал его Мишаня. – Ты ж, это, ну… – замялся на миг. – Втюрился в Обри, да? Поэтому с нами таскаешься? Хотя чё я спрашиваю, это же очевидно…       Саша смущённо склонил голову на бок – не потому, что его запалили, а потому, что упрекнули, что он очевиден. Мишаня хмыкнул, утешительно хлопнул его по плечу: советом хотел подсобить кому-то, у кого нету шансов.       – Ну, могу понять, – сказал с видом ответственного и лицом растёкся на Обри – только слюней не хватало. – Забей. Мёртвый номер. Даже если она обратит на тебя внимание, в чём я крайне сомневаюсь… Прости, друг, но это исконная, жестокая правда. В мире есть чмони, а есть хищиники, и девчонки достаются хищникам… – вздохнул он, явно не считая себя хищником.       Но Саша промолчал.       – Не обижайся, я не со зла! Так вот… Лучше не беси нашего… хищника. Он, канеш, нормальный… – слово “нормальный” Мишаня ненормально профыркал. – …кент и всё такое, но… точит он на тебя зуб. А когда он точит на кого-то зуб…       Он обиженно цыкнул.       – В общем, лучше забей. Всё равно между тобой и Обри нету ничего общего.              ***              Плато оперовской парковки пустело: может, сегодня был неправильный день, а может, свет вывесок лучше всего завлекал ближе к ночи. Виктор одиноко качался в просторах за лопостями входной мясорубки, а обожравшиеся кефасом офники его дожидались снаружи. На Мишане снова обосновалась его анимешная швабра. Сам Мишаня обосновался на ушах Саши.       – …и поэтому я считаю, что Мадара – сильнейший. Эх, вот бы его не слили… Эта Кагуя появилась совершенно ниоткуда! Эх, а вот Мадара… Мадара бы их точно нагнул… И петуха-Саске б нагнул, и лошару-Наруто… эх… – вздыхал тот. – Вот бы Мадара…       Саша заинтересованно разглядывал пиво. Вскрыть бы его уже наконец – да ведь нечем… Так он и скучающе ждал чего-то, пока взглядом не наткнулся на девочку-пивозавра – тоже скучающую. Она заметила его внимание, ворчливо спросила:       – Чё?       Саша кивнул на бутылку.       – Открыть нечем, что ль?       Она закатила глаза.       – И ты думаешь, что у именно меня есть чем…       Саша выразительно промолчал.       – …потому что я тут типа главный алкаш?       Саша промолчал ещё выразительнее.       – Аргх… – она надулась, сложила руки на груди, не нарочно скрыв пивозаврову морду на своём худи-пакете.       Саша пожал плечами. Ну нет так нет… дома выпьёт.       – Ладно! Уломал. Открывашки нет, но есть ключик. Дальше сам разберёшься.       И ему подпихнули ключи. Он благодарно принял подачку, стараясь не смотреть в сдобную рожицу, раскалённую его правотой. Потом покосился на Обри, отчего-то уж сам раскалённый, и затаённо, как прогуливающий школьник, поддел ключом крышечку. Крышка слетела, пиво игриво взбурлилось. Он вернул “открывашку” владельцу, скромно глотнул из горла. Пиво как пиво. Ничего необычного.       Мимо глаз промчал чёрный мазок, улизнул под дно одной из машин.       – Кс-кс-кс, – сразу завелась Пивозавр и присела у бампера. – Иди сюда…       Мазок осторожно покинул укрытие и растёкся субстанцией котика. Беспардонно засиял на них нагим пузом, ждал куска колбасы – и почему-то от молчащего Саши. Саша его вероломно загладил.       – Чё, чмоня, нравятся котики? – спросила Пивозавр.       Саша удивлённо на неё посмотрел. А кому они не нравились? “Мне”, – выдало нахмуренное лицо Октябрины. “Бессердечно”, — ответил ей Саша угнетающим взглядом. Пиво он стыдливо прикрыл, опять сам не зная зачем, и в это мгновение котик ловко вытек из под мягкой руки. Понял, что от Саши колбасы ему не видать, и рискнул обтереть собой ногу Обри. Обри отшатнулась и фыркнула:       – Брысь!       “Бессердечно…” – вновь подумали Саша и Пивозавр.       – Мне и Йоси достаточно.. – в оправдание буркнула Обри, а потом сама утекла от коллективного осуждения.       В мясорубке оперовского входа мелькнул Виктор – такой же нелепо высоко-худой, что и до качалки. С грохотом он выкатил на плато тележку c пакетами. Доставил её до ребят, схватился за пыхалку и затянулся с видом беззаботного младенца. Его новая жижа пахла персиком, клубникой, кока-колой и немного соляркой Гениного бобика… может, жижа замешалась с ароматом парковки, но Саша не был в этом уверен.       – Опа-на, – удивился Ванёк. – Это на какой такой случай?       – Родичи валят на дачу. Так что щас потусим часика два, а потом все ко мне, сегодня вписон!       И толпа заликовала, воспевая лендлорда. Они растащили из тележки пакеты, набитые пищей сомнительной пользы. Девочка-пивозавр единственная осталась без ноши и любознательно толкнула тележку. Её голову озарила гениальная мысль:       – …Интересно, а если я прокачусь на ней, это будет считаться за пьяное вождение?       – Ты будешь пассажиром, – ответил ей брат-пивозавр. – Пьяным должен быть водитель.       – То есть… толкатель?       – То есть толкатель.       – Но тогда кто будет пассажиром?       – Кто-то лёгкий и кого не жалко?       – Хм-м…       Саше не нравилось, в какой кювет улетело коллективное сознание офников. И, конечно же, все они деловито посмотрели на него. Конечно же, в итоге они заскандировали:       – Ну что ж… видимо, это ты.       – Да-да. Давай, чмоня!       – Не будь бомжом-обоссанцем!       – Полезай в робота, Синдзи!       Только Обри молчала. Она была правильной, да и осталась правильной, пусть за годы правила и перевернулись вверх дном. Но даже её на мгновение утянуло озорное течение толпы: ей, как и всем, хотелось позырить, пусть она никогда б не призналась. Саша ужимисто поместился в тележку, стараясь не пролить своё вскрытое пиво. Тележка врезалась в спину решёткой, но внутри оказалось уютно. Ощущалась… укутанность. Как в чём-то замкнуто-родненьком. Как на чердаке дачного дома, или в подъездной коморке консьержки.       В уши ринул басистый голос колонки:       Цве-ет настрое-ения си-и-ний…       Следом за голосом забубнила мелодия.       – Бля-ять, ну только не Киркоров… – заныла Пивозавр-поменьше. – Нам, што, шестьдесят пять?!       – Могу включить Фейса, – предложил ей Виктор.       – Бля-я-я-я-ть, ну только не Фейс…       Засим порешали. Со скрипом тележка толкнулась вперёд: прочь от песни. Песня отставать не спешила.       – Да ты тяжелее чем кажешься… – заворчал голос над ухом, толкнуло сильнее.       Тележка разогналась, её замолотило прыщавым асфальтом. По бокам проносились машинные морды. Осмелел щёпот ветра, стал настойчивым воем в ушах. И снова в груди закололась щекотка азарта…       Солнце сыпало блики по сдающимся лужицам. Зной солнца удушливо накалял влажное марево воздуха. Сашка со всех сил мчал вперёд, дербаня педалями цепь. В лицо била свежая скорость. Дорога текуче падала вниз. Её охаписто приподнимали берега зелёной травы, за которыми проносились цветастые заборы. Впереди суматошно соревновались два силуэта. Такие же велики.       Плато накренилось. Тележка гнала всё свирепее, и вдруг уязвимо шатнулась. Пивозавр запялилась сверху, вместе со своим пивозавром на худи-пакете. Она закрепилась на межколёсной перекладине вторым пассажиром, и перестала толкать – они катились в объятиях падучей дороги. Саша протянул ей пивко.       – Не, чмоня… я тогда отсюдова точно ёбнусь.       Он пожал плечами и бесстыже присосался к бутылке. Колонка гундосила синий цвет настроения. По горлу катилось приятное жжение.       В уши врезался скромный сигнал – насколько скромным мог быть гвалт бобика. Сашка дёргано обернулся, и освободил дорогу, но бобик с ним поравнялся, а из сползшего окна подмигнул растрёпанный Гена. Маруся с пассажирского кресла певуче сказала:       – Отстаёшь, солнышко!       Гена неловко добавил:       – Но ты молодец! – он на мгновение отвлёкся, посмотрел на приборы. – На этой рухляди – и почти тридцать километров в час! Был бы наравне с ними, если бы тебе достался нормальный велик.       А потом бобик урычал к Коле и Риночке: мерить их скорость. Сашка ненароком замедлился, ведь слова всколыхнули внутри ощущение беспомощности. Конечно, у них будет больше. Да и разве поможет ему новый велик?..       Тележку уклончиво скренило, вёрткие колёсики понесли её боком. Мелькнули фигуры ребят, и Саша ошпаренно оторвался от горлышка. Бутылка скользнула в ослабевшей ладони. Жжение в горле вдруг заострило.       Обри молчала. Она молчала и раньше – что им, что ему, но Саша каждый раз замечал кроткий миг отвращения в мимике. Ещё когда у неё украдчиво спросили – “Хочешь?” – в ней вспыхнул мимолётный порыв оттолкнуться, не видеть, не думать об этом. И теперь Саша чувствовал: она не смогла бы, даже если бы хотела.       – БЛ-Я-Я-ЯТЬ!!! – завопили над ухом.       Голова кипяще взбурлилась. Виски пронзило раскалёнными иглами.       Огонёк выточил рыжим ребро батареи.       Звенело в ушах. Руки скользнули по капоту машины. Саша бессильно отёк на мокрый асфальт, плюясь слякостью, но самая горечь взвихрилась за грудью. Иглы в висках распорото сплавились в вязкий кисель. Он пытался дышать, но вязь тины оплела его лёгкие. Пальцы вцепились в стеклянное горлышко – отчего-то почти невесомое… на месте бутылки острилась корона. Разлом располовинил четвёрку.       Перед глазами маякнули фигуры. Они обступили тележку, возле которой свалился их друг, и позабыли о Саше. Его тихо встряхнуло. Что-то шептало: “Вокруг пустота. Ты точно потонешь…”       – Эй! – восклик врезался в ухо.       Мир дрогнул. Стал ярким и чётким. Саша заторможенно повернул себя набок. Что-то ушло, завещав точно о нём не забыть, и снова дало передышку, колючую паузу. Обри коротко обернулась на девочку-пивозавра – проверила. А потом встала с ним рядом. Лицо опять треснуло беспокойством ответственного. Он был для неё… будто свой.       – В порядке?       Она не скрывалась. Ей не хватило бы фокуса, чтоб проглотить свой разлом, и впервые Саша смог глубоко проглядется: увидел изнанку, понял, что её разрывало.       “Он меня вытащил…”       Одна часть шептала ей: “Дай волю желанию разбить”. Другая шептала: “За тобой же должок, ты обязана, помнишь?” Она помнила. Потому не отталкивала, но потому же не приняла его помощь вчера. Слишком тяжело ей было решить, одно с концами отрезать – вот она и томилась на грани. Саша от неё отвернулся, вновь выплюнул горечь. Четыре года назад у него получилось, но сейчас он был слишком… таким же, на паузе. Всё не мог позабыть.       Но она присела, опершись на биту, дала руку, и в глазах вспыхнула знакомая искорка. Она была готова шагнуть, предлагала подняться: победу, не паузу. И это была такая свобода, которая ему не давалась. Которой он восхищался. Как у неё получилось?..       Саша взялся за руку. Она улыбнулась. Защипались колени и локти: не сильно пока, “сильно” ждало впереди. Девочка-пивозавр брезгливо себя отряхнула:       – Да уж, чмоня, мы влипли...       Она ткнула пальцем в перламутровый капот, об который тележка и опрокинулась. Обри устало вздохнула, покивала с мягкой досадой родителя. Осколки бутылки и вмятина, над номерами А777АА, не предвещали ничего хорошего.       – Не пойман – не вор, – сказал Пивозавр-побольше.       Сестра на него закатила глаза.       – Кто бы говорил…       Они засмеялись. Обри улыбалась разомкнуто. Четыре года прошло, и слова пока были излишни. Саша позабыть уж успел, каково это – ловить общее, цельное. Каково было ловить мгновения вместе...       Нету ничего общего…       Что-то налилось в груди тяжёлой уверенностью. Они делили самое главное.              ***              Они скрипели качелями, но не слышали скрипа. Дом, склеенный из нескольких стеночек ванной, встречал бой курантов огнями квартир. В сугробах за тощим заборчиком купался резиновый лебедь, а может и гусь, а может вообще – гуселебедь. В ночь пышно выискривались разноцветные вспышки. Девочка на соседней качелине смеялась праздничной канонаде.       – Чуваки, вы идёте?! — воскликнул Коля с края площадки, перекричав её смех и гром фейерверка. — Сколько вас ждать?!       — Идите! — бросила Риночка. — Мы вас догоним!       Коля надулся – весь разрумяненный талой остринкой снежинок, прогундосил вредную глупость и схлопотал за неё подзатыльник от Гены. А потом братья ушли в тёплый дом, помогать Марусе и Ваське доготавливать праздник. Ушли к маленькой ёлке, кусающей пальцы пластиковыми ветками и к мяукающей кошке, чернющей и жадной.       Сашка вздохнул, приятно укачанный. Он почти ощутил аромат мандиринов и терпкое жжение чая в груди. Углядел тёплый торшер коридора и услышал шипение нелепой коробки громоздкого телика… нет же, его отправили на дачную пенсию. Он чуял запах старого дерева, маслянистую мелодию струн фортепиано… и за ушами першило предчувствие. Грёзы Любви вставали поперёк его горла… эти надоевшие ноты, каждый раз фальшивые в разную сторону!       Сашка вздрогнул. Задрал глаза в мельтяшащее небо, чтобы сосчитать сверху вспышки, отвлечься на паузу, но вспышки решили предательски спрятаться… Застеснялись, что их решили считать. Он сглотнул комок в горле, будто вместе с ним мог сглотнуть свои мысли. До концерта оставалось полгода… ещё целых полгода, а сегодня – это ведь просто, чтобы всех на праздник порадовать… Чтобы рядом с мяуканьем кошки показать всё друзьям, всё, как они вдвоём усердно работали…       Сашка обжал варежками железные цепи качелины. Острый холод движения внезапно его раззадорил. Нужно всего лишь поднажать и закончить – и тогда дрожь при мысли о доме уйдёт, а останутся только мандарины, кошка и яркие лица друзей. Его заточило меж страхом и желанием вскочить – прямо с летящих качелей. Рвануть, добраться до скрипки, объявить наконец-таки точку… хотя б на полгода! Смести ради этого морозную паузу, потому что какой толк от паузы, когда в ней нет паузы от навязчивой дрожи?..       Ему так хотелось наконец-то сделать всё правильно… Так, чтобы потом не пришлось вспоминать, что ты когда-то ошибся. Чтоб всем вокруг показать… и показать в музыке, где её идеальность была беспредельной, не успевала окрепнуть, стать нормой. Сашка так хотел наконец-то оказаться с ней рядом… Он не мог облажаться.       Гуселебедь погиб. Белую кожу разворошили до мяса чёрной резины, рыжий клюв посерел и опал в весеннюю слякоть. Труп сгнил вскрытой наружу покрышкой.       Саша качался, играясь с короной бутылки. Качели всё так же скрипели. На скрип всё так же никто не обращал внимания. Но они были новые – упрекали его за излишнюю... взрослость. Своей возмутительной низкостью, давящей спинкой, штырями вместо привычных цепей. Вместо снега, под которым всегда был песок, теперь цепко пружинили пахучие чёрные крошки. Только дом, склеенный из нескольких стеночек ванной, остался таким же. Разве что в нём теперь не было дома.       Обри на соседней качелине щурила сухие глаза, открестила грудь локтями, потому что хотела согнать дрожь прохлады. Потускневшее небо раззадорилось дождиком, морось мочила колени. На сбитых костяшках саднила боевая изодранность. В её горле до сих пор першило горькое жжение, и что-то ей подсказывало, что дело не только в перцовке…       Вспышки фейрверка наконец догорели – вместе с ними погасла и трель восторга в душе, от которой тянуло растопить зиму хохотом. В голову ударила тяжесть. Как будто бы время потяжелело – весь тот растянувшийся миг, который она упустила, отдав себя смеху. Оно скучилось в твёрдый комок, а потом инертно опрокинулось в её легкие.       И теперь с каждым вздохом в груди оседало по новой секунде. Ей было всё тяжелее и тяжелее… просто быть в тишине, просто ждать, и в один миг она позабыла движение, которое питало мотание качелины. Отдала последние силы, чтобы хотя бы начать себя убеждать… Что ей нужно подняться, что нужно вот прямо сейчас соскочить, рвануть со всех ног – и может, тогда ещё выйдет успеть. Но тело как будто обмякло мешком, ввалилось в качелину, лишь бы не потерять итак потерянный миг – зачем? Она ведь уже даже и не качалась, а смиренно ждала, пока качелина её докачает…       Зато Сашка качался, как и она, утонув в свои мысли.       Он сидел на новых качелях, окружённый новой площадкой, а сам почти такой же, как раньше. Будто стал даже в большей степени… он. Не худой, а тоще-растянутый, не тихий, а мертвецки-немой, не незаметный, а… почти позабытый. Она притаила вой тревоги, сказала:       — И… как на новом местечке? Лучше чем тут?..       Он промолчал. Ему всегда нужно было время, чтобы выпорхнуть из глубины мыслей. Обри устало вздохнула. Берцем ковырнула чёрную крошку резины.       – Не скучаешь?       Со второго раза Саша заторможенно на неё подцепился. Но она сцапала слишком много его внимания – он упустил совсем, что для качелины этой у него теперь слишком уж длинные ноги… Его кроссовки плашмя шоркнули по резине.       Конечно, скучает… а ты не скучаешь?       Обри вздрогнула. Хмыкнула, в попытке не упустить всколебнувшуюся сдержанность, но в руки предательски стрельнула молния. Её потянуло найти и схватиться за что-то, за громоотвод, лишь бы не дать места мелкому тремору, и она схватила себя, свои плечи, прикрылась.       Сашка уловил шебуршание ухом и украдчиво на неё покосился. Пока стояло молчание, пока он увяз… она так незаметно расплавилась… что улыбкой, что смехом, что искоркой. Он уставился – оглохший для тишины вокруг и для своей же тревоги. Потому что такая вот плавленность – это как будто неправильно, это не для неё ведь совсем...       Она его запалила краешком глаза. Сразу шугнулась, грубовато застывшая в потуге на цельность, – лишь бы прикрыться. Голос из неё выдавило нуждой объяснить, оправдать свою плавленность:       – Эм… Я… мне нужно бежать… – голос был хлипкий, булькнул течью, как будто наспех она не успела доклеить себя из осколков.       Сашке потянуло за грудью. Ей хотелось, чтоб он отвернулся. Но он не мог отвернуться. Он слишком по-новой теперь её видел – не сумел бы развидеть, даже если потерял бы глазами сейчас. Как она просила Марусю сказать “да” ярким краскам, как мялась прыгать за Коленькой в реку, как расхныкалась на детской площадке… на этой детской площадке. А ведь дело было всего лишь в потерянной туфельке... Почему так просила, почему мялась, почему разрыдалась тогда – каждый раз удивляло, тянуло вглядеться…. Но только он успевал поддаться, вовлечься в трепет её странной тревоги, вспомнить, что так уже было… – как она зажигалась, искрилась, как его очаровывала. И он просто… не успевал дотянуться, когда она трескалась. Но сейчас...       Его качелина встала. Они посмотрели друг в друга, а потом её дёрнуло – громоотвод надломился…ошмётки гнусного вчерашнего плана, нужда сделать всё правильно… тайна. Она опять не могла с собой справиться. А Саша опять это видел. Её видел – не нагую, а вскрытую.       Она тоже скучала.       Её как будто застали, схватили, но слишком уж чутко, чтобы она ощутила цепкость захвата, слишком уж трепетно, чтобы в ответ ощетиниваться. Грудь и так уже вспучило тяжелой беспомощностью, но она ещё и оплавилась будто, прожигалась наружу – нет же, нет… она не хотела снова быть кому-то обузой, опять эгоисткой…       Жар впульсировал в голову, набух влагой в глахах… Она резко скрылась, рванула, замялась – лишь бы никто потом не припомнил… и утёрлась перчаткой. Всё бодалась с обидой за силу не плакать.       Она врала – что себе, что ему. То, что она побежит уже ничего не изменит: ей не догнать умахнувшее время. Стрелка часов в голове давно перешагнула отметку, после которой они заподозрят, начнут рыскать, что же из дома пропало, и поймут, что пропала она. После которого с порога на неё обрушится маслянистый рубанок от имени – едкий, кислотно-распаренный спиртом. Единственный штрих в кляксе их голосов, который осядет опять… от которого неделю потом будет дёргать. Это чёртово имя…       Она не могла убежать, ведь, когда не останется сил, ей придётся вернуться. У неё не выходило бороться, ведь после каждой попытки дать бой её трясло от одной только мысли о том, чтоб бороться. Всё, что ей оставалось – это затаится, стихнуть, исчезнуть и из тиши наблюдать. Ждать, когда что-то намекнёт на их лицах – сейчас! Сейчас можно цапнуть крохи от их внимания, которые предназначались не бутылкам, а ей. А потом ждать ответа, которого, скорее всего, не выйдет дождаться, вместо которого ей в лучшем случае подпихнут пьяный рубанок, а в худшем… В плечо отдалось чужое касание – она дёрнулась и прочь качнулась всем телом, а потом запрокинула голову…       Саша смотрел на неё, а она опять не могла его видеть: её выжигало. Но он протянул ей руку вчера, а её так достало, что голову мотало качелями, что она протянула руку в ответ. И вот они здесь.       Она обречённо вздохнула, отпустила себя. Посмотрела в него с решимостью сказать наконец-то – не знала что именно, но хотя бы попробовать. Саша тоже не знал. Он рыскал, искал молчаливо, уткнулся глазами в знакомую надпись на её чёрной футболке, и наконец-то нашёл… за крестом рук она прятала крестик. Позолоченный, маленький, обтянувший шею красивой цепочкой. Ключик от тайны.       Она всхлипнула. Тяжесть растеклась вязкой желчью по горлу, жадно взбурлилась, совсем уж разъела последнюю силу. Она бы сдалась, распахнулась, утопила б ошмётки терпения прям в желчи болота – да хоть всю себя б утопила, лишь бы вздохнуть без позорного всхлипа. Но что-то кололось ошпаром: глотай каждый приступ, нельзя, нельзя, чтобы видели! Не пускайся ты ж слишком наружу, не хнычь – нападут. Беги тихо, иначе все пятки отдавят.       Только рука на плече совсем не давила. Он стоял у неё за спиной, и по его вязаной варежке бежали олени. Лицо было тревожно-улыбчивое, такое, как будто он достучался, но не знал куда дальше… как будто прямо в ней заблудился, и мягко подначивал направить его. Чтобы… чтобы…       Она опять всхлипнула.       Ну почему же… Они зудели в её синяках, стояли в ушах пьяным звоном, осели в груди пьяным ароматом их дома… они ей владели, но в них было меньше ответа, чем в сашкиной варежке? Почему… почему только тут она могла наконец не молить…       Саша молчал: всё вдруг встало на место. Пузырь тайны лопнул, расплескался росой её искренних чувств, и он снова на миг потерялся.       …и ей так хотелось всё вывалить: забыться в кипящем болоте, перестать давить слёзы... Она захлёбнулась совсем, голову жгло изнутри… она ненавидела всхлипы… всхлипы значат, что ты – эгоистка! Сашка стоял над ней и не знал, как помочь, а у неё даже тут не выходило ему подсказать. Ей просто хотелось, чтобы кто-то вцепился, сжёг всё разом: эту вязкую тину в груди, эти доставшие слёзы. Чтоб больше никогда не тонуть, чтоб не молить, не захлёбываться…       Чтоб сгорела беспомощность.       Чтоб пеплом стал пьяный рубанок.       И она вздёрнулась голосом:       – Можешь, пожалуйста… Можешь… не называть меня Риночкой?..       Но Сашка и не думал на неё обвалиться, наступить ей на пятки. Он просто… услышал.       И она не смогла позабыть. Едва его встретила – и не смогла отвертеться от чувства, что ей всё ещё хочется… чтоб он также послушал. Она улыбнулась и хмыкнула под нос. Как… позорно однако.       – Да иди ты нахер, конч, – недовольно буркнули с края площадки.       Её повело на ребят, фокус вытек из тёплого флёра, намагниченный едко-презрительный тоном. Непохожим на тон, которым принято слать нахер по-дружески. Она сцеженно сщурилась. Саша на неё вздрогнул, но она прорвалась из качелины, пришиблено от него умыкнула. Схватила биту, влетела в гопку, обступившую… кого-то ему очень знакомого.       – Эй! – крикнула Обри, кончиком биты отпихнула внедренца подальше от друзей. – Это наше личное дело! Не смей к ним приближаться!       Друзья взбаломученно зашепталась. Внедренец безжизненно с ней поздоровался:       – Обри.       Плоскостью голоса… плоскостью имени её подкосило. Тело вздёрнулось, в кулаках затрелил гневный бой. Она думала, что всё миновало уже, расстворилось в её новых буднях… Но один его вид распалил в ней чувство закупоренной мерзости. Почему он опять появился?..       – Отвали, – процедила Обри. С угрозой прищурилась. – Отвали от нас по-хорошему.       Он не сдвинулся с места. Опять – глухая мягкотелая мямля, опять твердолобо её не боялся. Его взгляд, вываренный в мёртвецкой упоротости, вил узлы её чувствами, упивался беспомощной трелью внутри – она не могла его бить, потому что, как с Сашкой, когда-то он слушал, когда-то был другом. Но теперь ведь… теперь.       – Не свалю, пока ты не вернёшь мне альбом.       Её снова встряхнуло. По телу прошёлся разряд.       – Пошёл ты, – голос сипло рычал: барьер в ней надламывался. – Последний раз говорю… Вали отсюда!       Она снова толкнулась в него битой. Он отпрянул, глазами не разрывая контакта: не боялся, не трепыхался совсем, пусть и видел, как близок надрыв – чуял, что вот-вот его захлестнёт. С четырёхлетней обречённостью – обречённый возвращаться, обречённый молить и обречённый молчать, он ждал от неё такой же обречённости, ждал, что она так же обуглится, перечеркнёт свои принципы, как он перечеркнул не альбом, а себя… Почему-то уверен был, что вернёт их мгновения обратно. Будто знал, видел больше, чем можно было увидеть, но никогда не делился этим большим с другими…       – Тогда я заставлю тебя уйти.       – Обри… – проторенно сказал он.       Опять… Её прорывало, она не могла раз за разом выслушивать, как размазано, тухло он зовёт её имя.       – О-обри?.. – её голос хрипел, драл обожжённые стенки трахеи.       Сашка смотрел на неё взволнованно, но кивнул крепко. Как будто с лица её, со всхлипов, с оголённой души считал, что за имя ей нужно и придумал такое, которое вспучилось островком в её вязком и жгучем… Она немым языком проговаривала, дробила на слоги, представляла голосами друзей, в разных оттенках эмоций. И всегда, каждый раз оно звучало похоже… на удар оно звучало похоже.       – Мне… нравится.       Толчок. Тело взнылось, в руки стрельнул надрыв. Его отпихнуло на ватных ногах, он вцепился в клетку забора, растяпав ботинками весеннюю слякоть. Она удержалась, повисла на грани, не стала на него надвигаться… Он опять не заметил: толчок в нём бесследно развеялся. Но его взгляд текуче её обогнул, напоролся на что-то. И он вздрогнул жизнью, ощутился вдруг свежим.       – Сашка?..       Саша молчаливо зажался в качелях. В его чёрных глазах трелила паника, его манило сбежать, он тоже держался на грани. Стоял замеревший, аккуратно вникал, надщупывал взглядом что-то такое, на что раньше и случайно взглянуть-то боялся…       – Не твоё собачье дело, что он тут! – вспыхнула она.       Костяшки врезались в челюсть – стрельнули скопленной болью. Он всхлипнул, прокатился по слякоти, ободрал ладони и локти. Шатко засуетился в грязи, вспомнил наконец про неё, про альбом.       — Обри…       Носок берца ступором вмялся в живот, встал поперёк её имени, распахнул глаза немым шоком. Она замёрла, ломко вцепилась в себя. Угомонить бы, развеять глубоким дыханием трясущую ярость, но один его выжатый вид, его мёртвая рожа и потерянный взгляд, который её перечёркивал…       – После того, что устроил… Как ты смеешь здесь появляться?!       Друзья её окружили: мяли ей плечи, просили остыть, галдели над ухом, распаляли ударить ещё… Ей всё равно было. Друзья не знали, не касались, не значили – всегда значили, но только не здесь, не сейчас.       Тело хрипело у неё под ногами, захлебнувшееся болью и именем. Их с Сашкой всегда друг к другу тянуло: тихие, неприметные, чуткие – может, потому они и поладили, что были похожи? Но её тошнотворно выламывало от одной только мысли, что они снова прилипнут друг к другу. Виски жгуче кололись раскалёнными иглами, сердце било панический ритм. Она рвано обернулась на Сашу, и в ней тяжестью скучилась нужда оправдаться: пойми же, он не тот, каким был. Он просто ослеп, когда она умерла. Не смей вновь становится таким же!       Саша не мог шевельнуться. Свирепое небо его заливало, и мир дрожал в ломке, пока пробитое тело корчилось в слякоти, училось по-новой дышать. Саша чувствовал, как нечто его оплетает, ввывается в уши холодным нахлёстом, вьёт вязкую тину в груди, взвихряет в очередной оборот. Зелень хламовника вновь поманила себя закупорить, по шее вскатилась жадная коль, и очертания в глазах заплыли пеленой. Лишь отзвук мольбы в нём звенел цепким эхо.       – Обри, – сказала она ещё раз.       С каждым разом ей всё легче было держаться на суше. Болото ссохлось в клочки колючей, но твёрдой земли. Она сглотнула очередной горячий комок, потом освежила себя зимним воздухом, ловко рванула с качелей, замерла на мгновение, расплескав сугроб валенками. И обернулась на Сашку другим человеком. Глаза её вспыхнули как-то иначе, как могла вспыхнуть Обри, не Риночка.       – Они никогда не будут меня так называть. Но знаешь… мне… мне теперь всё равно!       Её ухватило новым порывом, и она вцепилась в него, понеслась с ним вперёд. Всё стало так ясно и просто… ей казалось, что она теперь – точно она, что так всегда надо было. Что внутри теперь… правильно.       – Ты знаешь. Я думаю… я их ненавижу.       Небо взорвалось канонадой фейерверка.       Обри молча глядела, не могла найти слов, а Саша опять хоронил себя где-то внутри, становился… ублюдски-похожим на Васеньку. Всё было так… перекручено, чтобы ему объяснить. Она мелко дрожала, и саму её тоже утягивало, опять она вязла в беспомощности, могла лишь мольбой устремиться, чтоб он понял её рвущийся жар…       Он просто виновен. Этот… уёбок.       И ей было так страшно, как когда она пыталась прозвониться за дверь. Когда найденный дом опустел. Когда все её бросили. Она и не видела, что Саша вцепился в её сияние как в последний маяк. Её кокон раскрылся, изнанка манила сиянием примкнуть. Её бита указкой навлекала на тело, а всё остальное стало пустым и бессмысленным. Она вела его… к цели. Это был… он. Чуйка выла, что он. Что из-за него завивается бездна, сметая колючую паузу, что это он принёс нечто, настигшее шею зябким покровом, петлёй...       Она сверкала, смакуя манию разбить, дикоглазо моля не отталкивать снова. Она зазывала, предлагала рвануть, дать бездне по морде, втоптать её вглубь… вынырнуть кем-то другим. Разделить с ней мгновение.       Сашка смотрел на неё, как её перестало трясти изнутри, как предчувствие ужаса выпарилось. Как она победила себя, как не просто опалила страх на плечах, а до самого гнезда добралась, как стала… другой. Он был очарован… свобода, которая ему не давалась… Может, и он найдёт ключик?       Его тянуло вперёд, прямо к ней, к пустоте, с которой схлестнулась она. В груди что-то скучилось, твёрдо вскололось, он чувствовал землю под своими шагами. Мир всё это время был какой-то неправильный, но едва это стало понятно – и он сразу узнал, как исправить его… и вдруг усмехнулся. Всё ведь было так просто. Чуйка щипалась несносной остринкой, волнительной лёгкостью: скоро прорвётся наружу то, что душило давно, скоро петли прорежутся насквозь. В конце концов… так уёбку и надо.       Это просто всегда – найти чистую ноту.       Она неверяща вздрогнула. Он стал дикоглазый, утопленный в чувстве, в таком же, которое её разрывало. Лицо было как будто порезано шрамом отстраненной улыбки – впервые он был каким-то… таким же поломанным, вскрытым, как и она. Ублюдочный Васенька, Гена, сбежавший от всех, дебил Коля… Они все отрезались, и каждый по-своему, но так метко, будто считали её… ущербным излишком, обузой. Будто она их тянула на дно, будто с ней было что-то не так. Будто опять она была эгоисткой.       И она вдруг решилась: значит, буду и вправду! Покрасила волосы в бунте, научилась прогуливать, бить из азарта, из чувства, что поменять надо правила… потому что не она ошибалась, это мир ошибался! И Саша молча её раззадорил, вклинил ответ в её голову:       Да, Обри… я знаю, в чём он виновен… я знаю, я знаю…       Нечто изъедало нормальность, мир дрожал, потерявший опору. Но они стали против мира едины. Они… и это замшелая, мерзкая мразь. Не бойся, сразись. Ступи чему-то навстречу, задави его силой. Разбей не бывшего друга, а тело, как он разбил вас. Сломай, выжги тину движением, переступи наконец – и тогда дрожь уйдёт…       По холодной земле стелился талый снег. Острилась хвойная зелень. Пахло лесной темнотой и спокойствием. Незнакомый мальчишка их заприметил, посмотрел затаённо.       – И чё это за цветок такой?! – обвалился на него Коленька. – Давай, ботан, рассказывай!       Мальчишка замялся с опаской. Будто на него нередко так вот обваливались.       – Дебил! – Риночка треснула его в плечо. – Да он сам как цветок! Ты с него своим ором все лепестки сдуешь! Эй, – она легко улыбнулась незнакомцу, – как тебя зовут?       Он смотрел недоверчиво, но решил улыбнуться:       – Вася.       – Васенька! – воскликнула Риночка.       – Бе, – влез Коленька. – Какая мерзкая няшность!       – Заткнись, дебил!       – Ещё б Васильком обозвала…       Риночка призадумалась примерно так же искренне, как и Коля чуть раньше, когда поверил в её глупый подкол про цветы и деревья.       – А почему бы и нет?..       – Бе-е-е, – Коля высунул язык, но метнул Васильку приветственную пятюню. – Он мужик! Василий!       Василий смутился, как принцесса из диснеевских мультиков, – всё-таки Василёк? Риночка надулась и устало замотала головой:       – Ты же любишь цветочки?.. Что это за цветочек?       – Ага, а это… Это подснежник, – и он распахнуто ожил. – С ними приходит весна!       А они втроём долго слушали его насыщенный голос. Он ждал весну не как все они – не ради тепла, зеленой травы, не потому что весна к летним каникулам ближе зимы. Ему хотелось занырнуть в это чувство… расцвета. Запечатлеть этот миг всем собой…       …его рожей окунают в весеннюю слякоть. Они вкрошивают его пальцы в асфальт, врезаются в живот мутящей резью, ломают его, и отдача ударов хлещет пьянящим тремором в их общее, слитое. Им срывает все пломбы: лишь бы отдать из себя больше боли, лишь бы бить просто и бить как-то окольнее, чтобы даже бить не пришлось. Бить бездействием. Немым наслаждением.       Вставай!!!       Но он не встаёт, сопит болючей стужей из горла. Тонкая струйка стекает с разбитого носа. По губам, подбородку, всё ниже и ниже… Он не хочет бороться, не пытается вырвать из себя это чёртово нечто. Потому он уёбок.       А ну поднимайся!!!       Нечто манит надломом, корит за бездействие, паузу. Вероломно взбивает флёр памяти, чтобы снова зажечь их, чтобы ввить в головы тёплое, трептеное, чтоб в клочья порвать на глазах: это он уничтожил… И тогда они рушатся вновь. Снова в живот – он совсем уж свернётся, закроется, но тогда резь пронзает ему позвонки. Его выгибает – невольно вздирает, начинённого вспышкой. Он натягом исходит, рвётся напрочь из тела, выплеснуть хочет ошмётки разряда. Не сопит уже, давится криком. Ему больно, в них звенят отголоски. Разве им больно не было?..       Сашка стоял на шажок позади, в отчуждении хмурился. Всё ж так уютно было, тепло и знакомо – вот нафига этот… Васька решил внезапно возникнуть? Всегда от новых людей внутри взмывал колючий забор, который Сашка не любил перепрыгивать.       Васька не смотрел на него, голосисто плескался своими мечтами, и лишь изредка Сашка пересекался с ним взглядами. Только каждый раз что-то ёкало, зябко, несмело кукожилось, будто его чутенько так… раскрывали в этих мимолётных гляделках.       Прочь! Надо прочь его – с рыком по узкой тропе, мимо решёток заборчика. Он гнойник на их детстве, на их общей площадке с качелями, он собой оскверняет её – всё увянет вокруг, если его не отсечь. Здесь витают их грёзы, мгновения, их спасти ещё можно… надо лишь выдавить к черту его! Они знают пристанище для такого, как он: его тело трезвонит о зелёную мусорку. Дребезг пронзает их насквозь. Всё правильно… всё наконец-то как надо.       Сашка понял: у Васьки этого тоже заборчик. И мимолётными, будто случайными взглядами, они оба пытались понять – стоит ли прыгать?       Его обступили фигуры. Он до сих пор хватал воздух, задрав голову вверх. В глазах встали неважные слёзы от боли и саднящие грузно от чего-то ещё…       Васька первый решился. Отвлёкся от Риночки, Коли. Посмотрел прямо в Сашку:       – А что вы будете играть на концерте?       Он легко так сказал, мимолётно щипнувший из трёпа друзей его имя, совершенство Маруси, их общий концерт… как будто давно уже знал.       – Прости меня, Сашка…       Саша вздрогнул. Зазвенело в ушах, склонило осесть. Резь вновь прожгла шею. Он мигом до упивался, был частью галдящих, но сейчас оказался снаружи. Руки его не болели, не жглись. Била Обри, не он, он отторгнул настолько, что касаться не стал, и всё равно этот уёбок вцепился в него… Снова его раскрывал. Он всегда был такой же, как Сашка. Всегда видел больше, чем можно было увидеть.       – Да что ты разнылся?! – голос Обри врезался в ухо, макушка её оплыла жгучей кляксой.       Она вхватилась в его воротник, подтянула к себе. Саша дрожал позади обескровленный, его рассекли, вырвали пылкий кусок, с которым он слился в порыве, вшили заместо него мясо сгнившего трупа – и оно заражало всё тело. Что-то взвизнугло в уши порывистой моросью, а он был израненный ей на потеху. В груди воспалённо галдело, смеркалась граница между зрением и памятью. К вискам будто приставили сотню раскалённых иголок.       …Это как с фальшью. Ты строишься, строишься в поисках, но струна тебе врёт…       Её руки петлёй сомкнулись на шее уёбка, он задыхался, пытаясь доглядеться до Сашки, и струны дрожали в натянутой панике. Нечто вздирало колки, чтоб не пустить чистой ноты. Небо взбесилось, заплыло разводами мрака, дождь пронизывал насквозь, шипел об асфальт. Гомон толпы внедрялся куда-то в самую-самую внутренность, там оседал, разъедал изнутри ощущением… неправильности. Они обступили его, и она их вела, а этот уёбок тупорыло смотрел на него… что-то видел, отчего в груди гнило…       Сашка, слинявший с классного дежурства, тихонько просочился в квартиру. С кухни внезапно пахло гениным гением: чем-то жарким, маслянистым и сладким.       – Ты знаешь, они подружились, – говорила Маруся за дверью. Сашка стыдливо подслушал и замер не зная, стоит ли ему раскрываться, или послушать ещё.       – Ну-у, а с чего бы им не дружить? Васенька – милый ребёнок.       – Да-а, но…       Маруся замялась. Гена виртуозно взметнул блин, словил сковородой, отвернулся от плиты, спросил заботливо:       – Тебя это волнует?       – Как сказать… – она хихикнула. – Дети просто взрослеют, наверное. Но мне так странно. У меня в первый раз ощущение, что я за бортом его жизни.       Он снова не видел, снова всё смеркло совсем: его вмело в коридор, один на один с мёртвым взглядом уёбка. С лицом неестественно харкающим. С злобной и розовой Обри. Дикая чуйка таранила прочь: здесь быть нельзя, задавит сейчас, перемолит все кости это нечто вокруг…       – Они понимают друг друга как-то… слишком, – говорила Маруся. – Это инстинктивное что-то. Видят в друг друге себя, и поэтому… им и говорить-то не нужно.       Саша не мог шевельнуться, оно расползлось в нём ознобом, встало ступором в ноги. Он пытался сбежать хоть куда-то, хоть поглубже в себя, а внутри жизнью пестрил её голос, упрекая его, иссушая уёбка в мертвецкое тело – всё было заслуженно. Они в прошлом заточили её, украли у всех, и она их душила за это. Нечто когтисто разверзло обоих, гноилось и клейко влепило изнанкой друг в друга. Саша смотрел её смерти навстречу, но не мог отвернуться, развидеть уёбка. Не мог нащупать меж ними границу. Это было… их общее нечто.       – Вставай!!!       Тело взмыло яростной хваткой, замерло над землёй. Уёбок закашлялся, дорвавшись до воздуха, встал, подгибая колени. И гоготал полукруг силуэтов, упивался разбитым лицом и сопливыми стонами…       Однажды он пришёл на площадку с фингалом.       – Тебя… обижают?! – воскликнула Риночка.       – Чё-о, обижают?! – согласился с ней Коля.       Они обрушились на него с расспросами, и он поморщился, ссутулил взгляд в обувь, покосился на Сашку. Сашка сочувственно молчал издали, чуя ритм нити, чуя, что сейчас самый близкий к нему. Ну не любил Васька, когда на него так обрушивались. Ему и в школе этого было достаточно… Только от фингала всё равно становилось мерзотненько: не складывались как-то добренькая рожица в веснушках и фингал…       – Да мы им такой пизды выдадим! – воскликнул Коленька.       И даже Риночка кивнула так же, хоть и ругалась обычно на… чрезмерную ругань, занудски считала неправильным. Они обступили его личной гвардией, и Сашка примкнул к ним немедля…       Она держала его будто над пропастью, жгла глазами в голодном, ненасытном потоке. Толпа гоготала ей вслед, а Сашка давно уже рухнул наружу из общего буйства, увязал под дождём в своей тине. Всё было… таким же неправильным. Оно стало таким после дребезга, звона. Опустело, остались лишь крики внутри и флёр памяти. Застопорить бы, обернуть время вспять…       Чтоб стало как раньше. Чтоб стало как надо.       Уёбок таращился в Сашу одноглазо и пусто. Половина лица заплыла, раскраснелась…       Он помнил пенёк и верёвку. Её длинные чёрные волосы. Его уши распёрло эхом острого звона, он не слышал ни слова, но чувствовал каждое – и воплощал, воплощал молчаливо их план сквозь мазь пелены на душе…       – Ты неисправим! – процедил неправильно розовый голос.       Она замахнулась. Всё рушилось в бездну.       Петля вскачнула разбитое тело… Нет же! Не снова!       Обри спихнуло вихрём: она прокатилась кубарем по асфальту, намокла, измазала волосы в слякоти. Вскопошились друзья, протянули ей руку, она пусто схватилась, ободранной ладонью обожглась об тепло, не поняв даже, чью руку поймала. Их голоса загудели взволнованно. Она не слышала слов.       Нога засаднила пульсацией… разгоралось всё глубже и глубже, и она ощупала кожу, подбиваясь пальцами всё ближе и ближе к очагу… вдруг боль касания прошибла всю ногу. Пальцы вздёрнуло прочь, кровь смешалась со слякостью. Саша валялся в грязи рядом с ней, не вставал. Рыбьими глазами смотрел в никуда и бормотал себе под нос немые слова. Горлышко бутылки раскрошилось осколками. Дождь с них смывал пятно крови.       Он… порезал её? За что?..       Уёбок осел, оперевшись о стенку помойки. Дрожал и вжимался в себя. Ему нужна была пауза, чтоб задышать наконец-то, насытится, переждать, пока острая резь боли поугаснет, рассосётся по телу и станет терпимой пульсацией. Но вместо этого…       – Пожалуйста… — просипел он. — Пожалуйста… прости меня, пожалуйста… прости.       Он впал в этот бред и продолжал, продолжал, отвязно давить закупоренной мольбой. Заражал, отрезвлял и пьянил одновременно…       — Прости меня, Сашка.       Обри молчала. Она била тело. Красная кожа, грязь на лице – всё пройдёт через день, может – неделю, пускай через месяц. Он не слышал, не видел, не чувствовал. И Саша был рядом. Слишком такой же. Она пыталась проглядеться к нему, но его рыбий взгляд проедал пустотой. Они отторгали её, отсекали опять… Оба тихие, чуткие, мёртвые.       Оба предатели.       Она опустила дрожащие руки в бессилии. Сгорело всё топливо, остался противный душок и угли пустоты. Под ногами пропала опора, но она не свалилась. Привыкла уже оставаться одна.       Саша вздрогнул, опёрся о скользкую землю ладонями, сел. Тени настигли его в жарком голоде, нечто выло их гомоном, и он встретил их фокус, дотошный и въедливый. Обри отступила на шаг.       …ему чудилось, будто самое трудное – прыгнуть. Но он прыгнул, и не видел теперь, куда дальше, за что зацепиться. В глубокой ловушке его ждало холодное ничего. И оно было всем.       Что он наделал?       …она слишком честно кипела обидой внутри, потом заискрилась наружу всей сутью, и всё это было… ему. Она поделиться хотела своим чувством прорыва, в котором годами топила себя, в котором мир мчался стремительной, выжигающей яркостью, в котором нечто его б не настигло… Он проиграл эту гонку. Вновь оказался последний. Никакой новый велик ему б не помог. И она опустела, глядела невзрачно усталая, сомкнула его вместе с этим… с этим!.. Но он сам его выбрал. Этот… этот знал!.. Знал слишком ярко и много. Только он мог собою напомнить…       Ты такой же уёбок.       — Эй, бомж, — выскочил в ярости Виктор. — Ты какого хуя творишь?! Ты нахуя её порезал?!       Сашу схватили, мощно притянули за грудки. Стрельнули в глаза острые буквы футболки, но слово растеклось мыльной свежестью. Опора выскользнула, спину протаранило треском, и он гулко размазался о стенку зелёной мусорки. Осел. Слово зазвенело в ушах, вливаясь в ритм холодного ливня. Это был приговор:       Ты такой же виновный.       Обри отступала всё дальше и дальше, ей не хотелось смотреть, не хотелось касаться их больше. Боль в ноге разгоралась, кровь тонкой струйкой натекла на колено. Она миновала качели, грузно осела на мокрую скамью: не боялась промокнуть, одежда и так уже насквозь прозябла. Волосы липли к лицу, она расчесалась небрежно, нащупала крестик, спрятала его под футболку, взглянула украдчиво в толпу силуэтов…       Виктор впал в долгожданную ярость, наконец нашёл повод рухнуть на бесячего чмоню. А её будто высушило: она всю отдала себя ярости, близости: даже дождь не свежил. Тянуло просто… смахнуть наконец – к чёрту их, пусть гниют на помойке.       Там им самое место.       Саша таращился в ноги… в глупо громоздкие слендерменские кроссовки, еле чуял слова сквозь обрекающий звон в голове: снимай позорную паль… Его заливало, как будто утаскивало, а он опирался на зелёную стенку помойки, повисший отчаянно. Металл вздрогнул рваным ударом, дребезг пронзил стержнем ступора.       Глухой дребезг врезался в уши. И время заблудилось в лабиринте мгновения. Вязко осело в груди трелью кровавой остринки, резью в пальцах, душкой пыльного дачного дома… Это было всего лишь мгновение. Но её больше не было.       Кроссовок вминался в помойку, чуть не коснувшись Сашиной рожи: тебе не ясно, хуйлан?! Саша сдавлено сморщился… он не мог, не мог закупорится в удушливой свалке приятного флёра, потому что уёбок кашлял под боком, потому что знал, пестрил этим знанием по их запылённой, но вечной связующей нити. Почему он опять появился? Почему возник в самый худший момент?..       – Н-не трожь его… – просипел его голос.       Васька вытянулся, Саша мазнул на него неосознанно, и опять пожалел… Его лицо заплыло. Пухло вздулся фингал, он смотрел одноглазо и слишком знакомо…       Небо вспыхнуло молнией.       — Эй! Чё вы творите, уродцы?!       Кипиш драки затмило сверкающим громом. Шпилем в драку врезался кто-то такой же знакомый: домашние шорты, тельник под курткой, загорелая рожа и бойкий нрав в тембре. Девочка-пивозавр пригубила девятую балтику и превентивно кинула:       – Пошёл на хуй отсюдова, Колян!       Колян не свалил. Конечно, он не свалил. В конце концов, это был его двор.