𝙲𝙴𝙿Д𝚄𝙴 𝚃𝙱𝙾𝙴 П𝙿𝚄𝙺𝙿𝙾Ю

*** Александр и Николай достаточно сблизились. честно, Александр бы никогда не подумал, что станет разговаривать с Николаем Васильевичем по-душам, открыто, откровенно, не боясь рассказать о чём-то личном. однако, такой доверительный контакт у них завязался далеко не сразу — после смерти Якова Петровича, который, по вине Николая, сгорел заживо в сарае. писарчук увидел странное видение в тот день, и, честно сказать, он и не особо помнил его. бывает, что сны у людей мутные, и потом они быстро забываются, или отражаются в памяти лишь деталями, но этот «сон» был настолько насыщенным, реалистичным, и пока Николай находился в этом самом сне, он чувствовал всë, что там происходило. все прикосновения, движения, само состояние — всë было ощутимо так-же, как и в жизни. этот «сон» передавался Николаю во всех красках, он отчётливо видел каждую мелочь, каждую деталь, которые бы человеческий организм был не способен отобразить в обычном сне. когда Николай касался чего-либо в этом сне, каких-то предметов — он всë это чувствовал, как и в жизни. но когда он касался каких-либо предметов во сне, он ощущал по-телу невероятный холод, который бродил по его телу и безжалостно морозил, останавливаясь где-то в груди. а когда Николай всë же очнулся, он почувствовал, что у него онемели пальцы рук, и достаточно сильно посинели буд-то на сильном морозе в ледяную зиму. но хоть на дворе и было 12-ое декабря, всë-равно снега-то и не было, а холода — тем более. только грязь, слякоть, мрачная атмосфера которую создавало вечно пасмурное небо над Диканькой, пожелтевшая трава, опавшие в грязь листья цвета ярко-оранжевого заката с деревьев, и дожди, которые здесь были достаточно часто. всë это передавало какую-то тоску, но Николай должен был подменить, что это так-же передавало какое-то спокойствие на душе, и когда он приходил, к примеру, к качелям, на которых он часто качал Елизавету Андреевну, то он ощущал какое-то спокойствие и умиротворение. легкий слегка прохладный ветерок размернно дул, и служил для Николаем словно намеком, буд-то все его беды отступили прочь, унесенные этим самым ветром. в этом самом «сне», который больше был похож на длинное, реалистичное ведение, Николай брëл по коридору поместья Данишевских. через чистейшие стеклянные окна, которые Алексей купил далеко не за малые деньги, было заметно небо, которое обрело какой-то васильковый оттенок, который отливался темно-берюзовым цветом через окно в поместье. этот прекрасный цвет отражался в глазах писаря, которые по-цвету напоминали безоблачное летнее небо. Николай мало что осознавал, и уж точно не мог понять, что он делает там. однако мысленно он понимал, что раз он здесь — идти куда-то нужно. всë было слишком реалистично, настолько, что Николай даже не понял, что это сон — он медленно брëл к двери, которая, насколько он знает, вела к залу. Николаю даже в мысли не пришло, что это лишь сон — писарчук видел в поместье Данишевских самые мелкие детали, которые, наврядли бы человеческий мозг смог отразить во сне. но тут даже самые мельчайшие детали, узоры на дверях, ленточки Елизаветы, которыми она любила завязывать волосы — всë, как в реальности. но когда писарчук увидел знакомую стеклянную темную дверь с темно-красными узорами, ведущую в зал, он обратил внимание на красную ленту. эту красную ленту часто вплетала в свою косу Елизавета Андреевна. но сейчас этой лентой была обвита дверная ручка. Николай, который всё ещё мало что осознавал, не чувствовал не тревожности, не радости, не еще каких-нибудь эмоций. лишь недоумевание. и это недоумевание чуть-чуть вызывало страх. нахмурившись, Николай, смотря глазами в которых отражался еле-заметный страх, не без опаски дотронулся своей бледной сухой рукой до шелковистой ленты. писарь почувствовал сначала простую шелковистость и нежность этой ленты на своих пальцах, а спустя долю секунды — лëд. ледяной холод пронзил его пальцы, да так, что Николай резко отпрянул, и этот холод поступил ему к самому горлу. Гоголь почувствовал каждой частичкой своего тела, насколько ядучим был этот холод. но Николай не посмел оторвать взгляда от ленты. почему-то еще сознание, которое и так было затуманенным, стало затуманенным еще больше. буд-то бы самоконтроль Николая схватил туман, и крепко сжал чарующей цепью. что-то тянуло его прикоснуться еще раз, и открыть эту чертову дверь. вроде-бы — обычное поместье, обычная дверь, обычная лента. но что-то так задурманивало разум...и в груди какая-то пустота была, а во рту металлический привкус, который был связан не пойми с чем. Николай стоял так, замерев, неизвестное количество времени. пока он не стал замечать, что пол под ним буд-то бы проваливается. но что-то все равно мешало ему оторвать взгляд от ленты, буд-то бы Николай полностью потерял контроль над своими действиями, и своим же телом. в следующую же секунду бледная рука Николая опять потянулась к Красной ленте, буд-то бы ею кто-то управлял. дальше юноша мало что-либо помнил со своего сна, но он отчётливо запомнил, что после того, как он дотронулся до ленты, он буд-то бы провалился в какую-то тьму, а его руки обвили колючие стебли красной розы. он не помнил, что именно это была за тьма, в какой момент он в неё провалился, но ему хорошо запомнились темно-зеленые, почти оливкового цвета колючие стебли красной роды, которые обвили его руки, ладони, и шею. тогда Гоголь забился как бабочка, и стал стараться вырваться, но сразу после — он проснулся. Николай Васильевич сразу понял, что этот сон не просто так ему приснился. и сон ли это, а не странное видение, было тоже не ясно. Гоголь долго старался расшифровать это — к чему розы, почему его руки и шею обвили эти стебли, почему дверная ручка была обвита красной лентой, и почему когда он еë коснулся стало до невыносимости холодно. но всë было бестолку — Николай просто не понимал, что к чему. но он сразу понял, что его сон связан как-то с Яковым Гуро, ведь, если Николай не ошибается и его не подводит память, во сне на полке в коридоре Данишевских Николай увидел знакомый револьвер. до одури знакомый, ведь этот револьвер принадлежал Якову Петровичу. если Николай опять же не ошибается, Яков рассказывал ему про этот револьвер — мол, Гуро его подарили во Франции, и сейчас такой револьвер редко где найдешь. будет ли у Алексея точно такой-же револьвер? врядли. Николай мог признаться, что его поступок который он совершил, а именно постарался убить Гуро в сарае, хотя в итоге он умер при пожаре — был необдуманный, спонтанный. у писаря в тот момент голова особо не работала, и поэтому он решил, что Гуро обо всём догадывается, ведь револьвер во сне Николая — не просто так. причём ладно бы ещё там было пальто Гуро, какая-то его вещь, сам Гуро, но револьвер явно был знаком того, что случиться что-то плохое со стороны Гуро в сторону Николая. а чем именно это будет — он не имел понятия, но догадывался. *** время не шло, а бежало. было такое ощущение, буд-то один час уже как минута пробегает. дни шли вполне адекватно, и, казалось бы — Николай Васильевич уже может уезжать с Диканьки. убийства там (как оказалось, которые происходили по его же вине) больше не происходят, совершать он их не собирается, с Александр Христофоровичем договорились и обговорили, оставаться ему там не зачем. но было одно маленькое «но» — о смерти Якова Гуро в Петербург доложили, Николай дознавателем вместо вызвался. да как объяснить почему Гоголь, не закончив расследование, вернулся в Петербург? мол — убийства происходить перестали, вот и уехал? бред, убийцу же найти хотели. на одно мгновение Николаю в голову пришла идея подставить кого-либо, да он сразу же отбросил эту идею в сторону, куда подальше. не мог он так поступать — подставить невинного человека. и Бинх, кстати, тоже не имел понятия, что делать. поэтому Николай чуть затормозился, и решил, что останется в Диканьке, пока не придумает, что делать. и хотя вся Диканька была в возмущении, что расследование не продвигается, мол «это что за ересь?», однако Бинх просто давал ответ, что они думают над следующим шагом в расследовании. —Александр Христофорыч, а что если мы скажем, что я мëртв? можно сказать, исценируем мою смерть. расстрепанный, только недавно проснувшийся Николай сидел на постоялом дворе вместе с Александром Христофоровичем, который, перед тем как пойти в участок заполнять отчëты, решил зайти на постоялый двор, что-бы спросить, нет-ли у писарчука каких-либо идей, по-поводу выезда Николая с Диканьки. оба выглядели не совсем опрятно — сонные какие-то...хотя, логично, что сонные, сутки-то не спать. каким тут еще выглядить будешь? оба бледные, губы синие, руки тоже бледные, оба тяжело дышат. и всë это просто потому, что они не выспались из-за бессонницы и раздумий. Бинх вообще не понимал, как он, после бессонной ночи сумел встать с кровати. а посла того как он сумел надеть темно-синюю узорчатую жилетку, у него только усилилось желание остаться дома и отоспаться. но, к сожалению, работа не ждет, отчеты заполнять нужно, Николаю помочь нужно, с другими делами разобраться тоже нужно. поэтому Бинх, нерасчасавшись, надел своë любимое темно-зеленое пальто, кое-как застегнул так как разум отказывался на чем-то концентрироваться, и, надев на голову треуголку, поспешил выйти с хаты. и хотя вид его был не опрятен, руки слегка тряслись из-за пронзающего ледяного ветра на улице, который прям пробирался под кожу, голова и виски дико болели, походка его была не ровной, глаза жгли, он все равно старался насколько это было возможно выглядить увереннее. хотя, он должен был признать, что это давалось ему крайне сложно. все-же, синяки под глазами все выдавали. а Николай, который в свою очередь тоже провел бессонную ночь на постоялом дворе, выглядил не лучше него — даже крылатку не надел. надев теплые штаны, мятую рубашку, не расчесавшись, надел сапоги и вышел на постоялый двор, ведь он за ночь из-за нервов захотел есть, и вообще, сил что-то делать у него просто не было. поэтому сейчас, растрепанные и замучанные бессонной ночью полицмейстер и дознаватель, иногда поглядывая на пасмурное небо, сидели за старым деревянным столом на постоялом дворе и ждали, когда принесут хоть что-нибудь поесть. —не вариант. может-быть, для жителей Диканьки вы будете мертвы. но если вы планируете уехать в Петербург и стать, как вы упомянули, писателем, то не получится. все распознают, что вы живы. и все-равно расследование таким образом придется вести мне. а просто признать дело закрытым будет глупо, так как все равно будет выглядеть странно. люди начнут возмущаться, мол, Всадник столько людей перерезал, а в итоге как только перестал убивать, резко закрыли дело и даже искать не стали. — Бинх, сложив руки в замок, смотрел куда-то в сторону, нервно дыша. мда, загадка со звездочкой. ну что делать тогда, а? всë же — уехать как-то надо, а дело закрывать не вариант...стоп. получается, нужно, что-бы Диканьковцы думали, что преступник пойман, а в Петербург написать отчёт, и увезти туда этого самого преступника. получается, что вполне можно будет взять другого преступника, обвиняемого по вообще другому делу, и просто отвезти его в Петербург, сказав, что это и есть убийца? Николай поделился этой идеей с Александром, который о чем-то крепко задумался. —нет, Николай Васильевич. тоже не пронесëт. нужны будут косвенные улики и доказательства, а не просто сказать с наших слов и написать в отчëте. ну и что они будут делать тогда? мда, это «расследование» будет длиться вечно.