В оковах из шрамов

Lux Aeterna—Clint Mansell (на повтор) Резной цветастый узор скатерти на столе впивается в глаза. Ты смотришь на него слишком долго, поэтому в здоровом глазу сейчас рябит. На правом запястье красные отпечатки полумесяцев от твоих же ногтей. Ты не замечаешь, как оставляешь их. Боль ты перестал чувствовать уже давно. Физическую, разумеется. Все твои мысли только об одном. Они всё крутятся, крутятся, заворачиваясь в огромный комок, вставший прямо у горла. И тебе стыдно и тяжело впервые в жизни произносить её имя. Сколько времени прошло здесь, за этим столом, за этой ужасно рябящей в глазах скатертью? Ты не знаешь. Она всё ещё не проснулась. Твой живой глаз красный от слёз и недосыпа. И ты надеешься, что она этого не увидит. Надеешься скрыть слабость за перегородкой протеза. Ты вздрагиваешь, когда из вашей комнаты выбегает напуганная Эш. Подруга смотрит с сомнением, с полной беспомощностью и непониманию, что делать. Что делать знаешь только ты. Не думая больше ни о чём, ты бежишь туда, но замираешь на пороге. Сердце сжимается в груди, пока ты проверяешь, достаточно ли крепко закреплён протез. И пристыженно прикрываешь глаза. Тошно и противно. Ты в первые не хочешь показывать ей лицо. Ты не хочешь, чтоб она тебя видела, но тебе нестерпимо хочется увидеть её. Ты делаешь глубокий вдох. И с горечью признаешься себе, что подготавливаешь себя к… Ко лжи. К вранью.  Это же…она. Она знает тебя с пеленок. Любое движение бровью, любой странно брошенный взгляд. После шока она, скорее всего, не обратит на это внимание. Но дальше…что будет дальше? Пока тебя скрывает протез, ты можешь обходится голосом. Контролируй его и всё получится. Есть риск выдать себя взглядом. Но ты справишься… И ты гасишь свой предательский внутренний голос, что яро это отрицает. Из комнаты доносится болезненный скулеж, и ты, тут же подхваченный паникой, влетаешь в комнату, как ненормальный. Секунда. И ты там. Замираешь посередине и глядишь жадно и ненасытно. А она даже не смотрит на тебя. Последняя надежда, что всё пройдет гладко, безжалостно рассыпается в пепел, стоит ей поднять на тебя взгляд. Она дезориентирована, напугана. И она смотрит на тебя как на самую последнюю в мире надежду. Глаза…эти глаза не были похожи на её прошлые. Они теперь другие. Ты смотришь в глаза человека измученного. Будто пережитого сотни кошмаров… Будто? Ты шаришь взглядом по её лицу, догадываешься о чём она думает. И как только ты видишь её разгорающееся пламя страха в глазах, ноги сами несут тебя к ней. Твои руки судорожно бродят по её обессиленному телу, прижимают к груди, и ты наивно думаешь, что сможешь так забрать у неё этот страх. Как можно собрать то, что само разъедает тебя изнутри? Ты сам его излучаешь. — Ты очнулась, – говоришь ты со своей привычной тревожной хрипотцой. На секунду облегчение позволяет тебе забыть о страхе. Ты рад и счастлив видеть её в сознании. Но волна тревоги захлёстывает с головой тут же и заставляет тебя порывисто вздохнуть от понимания, что холодные руки не обнимают тебя в ответ. Ты закрываешь глаза и просто обнимаешь её, позволяя себе хотя бы немного, хотя бы на секунду отсрочить роковой момент. Момент, когда ты самолично оставишь первую трещину в вашей с ней нити доверия. Она с силой сжимает свои виски. И ты видишь, как проносятся у неё в глазах пережитый ужас. И от её голоса твоё сердце разбивается на кусочки. Ты видишь её приступ. Ты знаешь, как с ним бороться, и в глубине души этот приступ даёт тебе оправдание, даёт тебе зеленый флаг в руке: ты спасаешь её.  — Салли…что произошло? Протез проглатывает обречённый твой вздох, и ты выдавливаешь это сокрушительное и острое: — О чём ты? Ты кидаешься к ней, когда она, охая от ужаса, откидывается назад на кровать. С ужасом слушаешь её бессвязный шепот, что срывается под конец. Перехватываешь её дрожащие пальцы, что впились тебе в руку, боли которой ты даже не чувствуешь, пока она так заботливо, так беспокойно спрашивает о тебе. И сердце захлёбывается собственной кровью. Ты не заслуживаешь этого. Ты этого не достоин. Все сказанные её слова больше не принадлежат тебе. Ты не можешь их принять. Ты шепчешь ей пустые слова успокоения: — …слушай мой голос. Слушай меня! Ты прикидываешься благородным спасателем, этакой полярной звездой, когда на самом деле лишь обманчивый пустой свет погасшей и мёртвой во вселенной звезды. Не слушай! Не слушай меня! Она смотрит так затравленно, как раненый подстреленный зверь. Ты переглядываешься в ясном только вам понимании с Эш и не винишь её, когда она, опустив в пол глаза, выбегает из комнаты. Ты благодарен ей за присутствие. Ларри на такое не пошёл. Тебе хочется выдрать с корнем свой язык, что режет ложь по кусочкам прям ей в ухо. Хочешь отрезать себе руки, что пытаются укрыть её в свои теплые и заботливые объятия. И просишь жалобно своё сердце перестать биться так сильно. Пожалуйста… Но твои просьбы остаются глухими. — Но…но как же так…. Но почему я в бинтах? Почему я была в обмороке? Ты прикусываешь свой язык до крови, чтобы не заскулить. Ты медлишь с ответом. И на пользу тебе это не играет. На зло себе, наказывая себя сам, ты специально говоришь, принимая всю вину на себя: — Ли, ты упала с лестницы. Ударилась. Я…я не успел тебя поймать. Ты не пытаешься даже подумать о том, что это хотя бы на секунду оправдает тебя. Ты виноват. И ты это знаешь. Прикидываться жертвой у тебя права нет. В горле пересыхает до безумия. Оно сжимается и скручивается. И ты ненавидишь свой голос, который предательски дрожит: — Прости, прости меня… Ты знаешь, за что извиняешься. Но этого не знает она, что со всей теплотой и лаской, перекрывающее на время страх и ужас, оправдывает тебя. А тебе хочется разбить себе голову о стену. Разрезать себя всего или скинутся с окна. Холодный протез мешает губам стереть с красных щёк слёзы, и ты благодарен ему, как никогда раньше. Ты не должен её касаться. Ты всё сломаешь. Нет. Ты уже всё сломал. Ты ошибся так много раз. Так сильно и уже не поправимо. Это из-за тебя она здесь. Не в Нью-Джерси, а в проклятом Нокфелле. Не нужно было ей приезжать. Не нужно было ей тебя любить… Эта мысль заставляет содрогнуться внутри. За все твои ошибки снова расплачивается она. Как в детстве. Как с Миссис Рейной, что оставила её после уроков, потому что она заступилась за тебя. Как множество слов за опоздания, потому что она ждала тебя. Как синяки на коже, потому что ты был там. Это из-за тебя. Но… Ты не готов её терять. Ты больше не хочешь, чтобы она видела твои кошмары. Твои слабости. Твоё проклятие. Поэтому ты просишь, так отчаянно и горько просишь: — Тогда в комнате…во время моего припадка. Помнишь, ты просила меня не причинять себе больше боль? Она кивает растерянно, и ты видишь, как внутренне содрогается она за тебя, как болезненно сверкают её глаза о воспоминание минувших страшных дней. Хотя сейчас они вовсе не кажутся тебе такими кошмарными. — Я прошу тебя о том же, Ли. Не напрягай память, не вороши то, что прошло. — Но…я не помню… — И не нужно вспоминать. Сейчас мы здесь, вместе. Всё хорошо, – это словосочетание уже вызывает тошноту. Оно слишком горькое на вкус, хоть и блестит снаружи.   — Сал, я… — Обещай мне, – просишь ты, хотя на самом деле сам даешь себе обещание. Оберегать её. И она обещает. Конечно, конечно, обещает, потому что ты самый близкий её человек, как и она твой. Да вот только она никогда не лгала тебе. В отличии от тебя. Кажется, что предел боли достигнут, когда она резковато спрашивает: — Почему ты в протезе? И ты замираешь, как трус. Потому что тебе нечего сказать. Ты не знаешь, что говорить. Почему? Да чтобы ты не увидела то, что я с собой сделал и что сделаю с тобой тоже. — Что с тобой? Ты сам на себя не похож… И она права. Как всегда. Не похож. Потому что это уже не ты. Но ты сдаёшься. Защёлка протеза ощущается болезненно громко в ушах. Ты кладёшь его рядом, держишь при себе, словно не желая отпускать, как лучшего друга. Ты забыл дни, когда отшвыривал его с радостью в ноги, наслаждаясь воздухом, что попадал сразу в легкие через нос, а не через прорези пластмассы. Сейчас нос не дышит. Ты видишь, как от облегчения приподнимаются засохшие краешки её губ. И её облегчение придавливает тебя, ты с закрытым глазом покорно падаешь вниз в пропасть между вами, разбиваясь на дне. Ты знаешь, что делать. Ты продумал это в бессонной ночи ещё вчера. Ты тянешься вперёд под её ласковые касания. Осторожно обрамляешь ладонями её лицо и невесомо касаешься губ. Ты проклинаешь внутри свои шрамы, моля и прося их не колоть, умоляя, чтобы не причиняли ей боль хотя бы они. Ты отстраняешься быстро. Но оторваться не можешь. Двигаешься по линии челюсти, ощущая плотно сжатые под кожей зубы. Целуешь в висок и устало и отчаянно прислоняешься к её лбу. От обвивших крепко шею холодных рук тебя начинает тошнить. В носу горько щиплет, а в горле засуха. В душе–холод. Ты заморозил себя и пытаешься выдать этот лёд за пламя, согревая этим её. И ты ненавидишь себя, когда произносишь это лживое и гнилое: —Всё будет хорошо. Замирая вместе с сердцем, ты спрашиваешь: — Ты веришь мне? И сказанное прямо в грудь: — Верю. Конечно, я тебе верю. А сердце твоё больше не живёт, лишь тупо отбивает сумасшедший рокот смерти. Оно давно уже не жилец. Измученное и скованное вечными цепями. И осколками души ты слышишь, как с болезненным скрежетом натягивается ваша связь. Ваша любовь.

***

Ты знаешь, что делаешь. Ты окутываешь её своей любовью, как в паутину, целуешь нежнее и аккуратнее, обнимаешь так, как никогда. Ты отвлекаешь её, создавая хрупкое подобие спокойствия и безопасности. Всё это время ты ходишь рядом с ней, не отпуская ни на минуту. Она принимает это за волнение и беспокойство. Отчасти так и есть. Но ты покорно принимаешь, что это не главное. Тот, кто раньше был врагом, теперь для тебя друг. Протез ты почти не снимаешь. Глупо оправдываешься перед ней на вопрос «что случилось» очередной порцией лжи. Говоришь, дело в Дине. Этот парень, кстати, почти не появляется в доме, что тебе на руку не играет. Ты благодарен Эш, что не оставляет вас. Что не оставляет тебя. Её бы Эшли не бросила точно. Она также заботится о ней, забирает на прогулки, шопинг и так далее. Но тебе больно смотреть в зелёные глаза. Они каждый раз смотрят с жалостью и сомнением. На израненном сердце почти не осталось места. Разве что… Ларри принципиально тебя игнорирует. И ты знаешь почему. Чтож, вполне в его характере, но от этого не легче. Ты пытаешься поговорить. Стоишь перед закрытой наглухо дверью и остаёшься неуслышанным. Вдруг понимаешь, что похож на отца. Когда то он стоял перед твоей дверью также—виноватый и одинокий. Друг намерено тебя избегает, пропадая почти всё время с Эш, если она не с ней. Ты замешаешь то, что творится между друзьями. Ты видишь, как Эш выходит из комнаты друга вечерами, если не остается там. И ты завидуешь им. Завидуешь Эш, что может спокойно разговаривать и слышать сиплый голос Ларри, отвечать на его смешные язвительные шуточки. Тебе такое больше не доступно. Ты получаешь только долю разочарования и злости в карих глазах. И прошлые ссоры с ним кажутся тебе просто шуткой. Сейчас это не так. Ты завидуешь их спокойствию. У тебя его нет. У тебя больше ничего нет. Всё, что у тебя было и ещё осталось ты ломаешь. Твоё желание видеть её...слышать, смотреть в полные спокойствия глаза сильнее. И ты оправдываешь этим все жертвы. Ты даже почти молодец. Научился сразу же после кошмаров на автомате закрывать рот. Тебя почти не слышно. И она слишком устаёт днём, в том числе благодаря тебе и Эш. Она не знает о кошмарах. Она спит спокойно, пока ты вытираешь футболкой холодный пот со лба и пытаешься глубоко вздохнуть. Интересно, станет ли когда-нибудь такой вздох последним? Ты каждый раз успокаиваешься, дотрагиваясь до её ладони. Она всё ещё продолжает тебя спасать, пока ты ломаешь. — Зачем тебе столько воды, Сал? – спрашивает она, открыв холодильник. Ты отвечаешь как всегда невозмутимо и спокойно, смотря на неё со всей теплотой, которую можешь дать: — Люблю, чтоб она была холодной. Магазинная вкуснее. Не пробовала? Она недоуменно качает головой, и ты выдыхаешь облегчённо, когда её зовёт к себе Эш для просмотра фильма. Она не знает, что воды ты пить больше не можешь. Что почти все стадии кошмара следуют друг за другом слишком быстро. Не так, как раньше. Сначала безобидные сны, они становятся страшнее, потом ты не можешь сомкнуть глаз, боишься ночи, вглядываешься в темноту, но пока ничего не видишь. Потом вода. Ты выплёвываешь солоноватую скользкую прозрачную жидкость в раковину, борясь с тошнотой. Стоя в душе, ты зажмуриваешься, с силой прижимая веки, трёшь тело мочалкой острой и намыленной тонной геля для душа, нещадно проводишь ей по шрамам, наказывая себя за каждое сказанное для неё слово. Вытираешь полотенцем каждый сантиметр тела, лишь бы больше не ощущать на себе эту слизь. Ты вспоминаешь слова Миссис Розенберг. Я не могу увидеть твоего будущего, милый Салли. Оно скрыто. Ты начинаешь сомневаться…есть ли оно у тебя вообще? Ты бежишь от чего-то, бежишь, не оглядываясь так быстро, желая забыться, спрятаться, совершенно не замечая, что стоишь на месте. От судьбы не убежать. Судьба…неужели, это и вправду твоя судьба? Бежать не пойми от кого, не пойми куда…Гораздо легче бежать от врага, чем к нему. Тебя раздражают её слова. Потому что это правда. А ты уже давно погряз в пучине лжи. Зов тьмы с каждым разом будет всё сильнее. Да, спасибо, ты уже заметил. Заметил, что в этот раз всё быстрее и хуже. Прошло всего две недели. А ты уже не пьёшь воду. И ты знаешь, что будет потом. Потом остановится время. А потом в темноте ты найдёшь их. Нет, ты не прав, как всегда. Они найдут тебя. Красные глаза. Если есть те, кто приходит к тебе, найдутся и те, кто придёт за тобой. Кажется, твоё «хорошо» работает. Просыпаясь, ты видишь её улыбку. Видишь её ямочки, видишь её любовь. Но её касания, слова, взгляды, брошенные только лишь тебе, сейчас обжигают. Ты сам их зажёг. Хватаясь за любой движ, что поможет тебе отвлечь её от правды, ты не раздумывая соглашаешься на предложения Эш пойти компанией на озеро Вендиго.

***

— Боже, как можно так медленно идти! Вы с Ларри самые настоящие черепахи! Эшли фыркнула, усмехаясь. — Может это вы просто скорострелы. Ларри, перестань смеяться, я имела в виду их шаг. — Ну-ну. — Давайте скорей, мы почти пришли. Озеро Вендиго встретило их спокойной тихой гладью. Они пришли в полдень. Солнце блистало теплом, заставляя Эш блаженно прикрыть глаза, подставляя лицо под её лучи. Она вздохнула полной грудью и не открыла глаза, когда услышала шаги за спиной. Ларри остановился рядом с ней, касаясь локтем. — Тепло, –тихо сказал он. — Да. Хорошо. Ларри хмыкнул на её слова. Последнее резануло, будто ножом. Эш немедленно открыла глаза. Мир на секунду стал синим от солнечного света. Она поморгала пару раз и вскинула взгляд на Ларри. Молчание говорило о многом. На острые скулы упала едва заметная тень тревоги. Поджав губы, Ларри и Эш одновременно устремили взгляд вперёд. Space Song—Beach House Прохладные волны мягко подходили к берегу прямо к ногам двух фигур. Цветущие ветви яблони роняли в воду белоснежные лепестки, что уносились прочь, подхваченные кристально-чистыми потоками. Они стояли по щиколотку в воде: хрупкая изящная девушка и высокий парень в маске. Их наряды были столь контрастны, что если не знать их двоих, можно было подумать– они из разных вселенных. Подолы её нежно-розового платья мягко трепал ветер. Как и пряди длинных русых волос, что прямыми прядями струились по открытым плечам. Жара была сильной. Однако, это не мешало парню стоять в чёрных широких штанах и тёмной футболке. Черноту мрачного образа разбавляли синие водопады. Он обрезал их недавно по плечи, видимо, из-за того, что защёлки протеза вечно путались в густой синеве. А хвостики он делать больше не хочет: ей нравятся больше с распущенными. Девушка, казалось, очарована волшебной красотой пейзажа. Это её любимое место. Лисса черпала вдохновение из мелочей. В тихом шелесте воды, мягкого шёпота песка, когда опускаешь в него ноги, пение птиц за спиной. Всё это заставляло её верить, что всё «хорошо». Заставляло её верить ему. Сал не смотрел вокруг. Он глядел только на неё. Смотрел также жадно и ненасытно, как и в день, когда она очнулась. Будто не мог насмотреться. Однако, во взгляде что-то неисправимо изменилось.   Они были такими разными, словно два цветка. Она была бы хрупким пионом, а он был бы чёрной розой с шипами на стебле. Правда, Ларри сказал бы кактусом, но так было бы совсем не лирично. Парень вообще видел их по-другому. Её Джонсон представлял свободной маленькой птицею, а его острой колючей веткой, что способна ободрать ей пушистые крылья. Но она, глупая и безрассудная, любящая, всё равно летит каждый раз только к этой ветке, не страшась поранить крылья и не щадя ободрать свои тонкие нежные лепестки об острые шипы чёрной розы. Непрошенная печаль и тревога прокралась в сердце Эш. Она восхищалась и опасалась их любви одновременно. Такая привязанность, несомненно, сделала бы их самыми счастливыми в мире…но сейчас…сейчас она способно спалить дотла их обоих. Подхваченный лёгким ветерком белый цветок яблони мягко опустился в длинные волосы. Салли протянул руку, осторожно выпутывая его, и едва заметно коснулся её блестящих в солнечных лучах волос, пропуская пряди сквозь пальцы. Лисса, спохватившись, поспешила поправить причёску, но тонкое запястье аккуратно перехватил Сал. Он собирался было оставить на девичьей ладони поцелуй, но досадно покачал головой, вспомнив о протезе. Эшли знала, почему Салли помедлил прежде, чем его снять. Она пристально вглядывалась в лицо подруги, что замерла с поднятой рукой в воздухе. Тень тревоги на нём растворилась с ветром, когда Салли снял маску. Снова взяв её за руку, парень оставил на тонких пальцах беглый поцелуй. Щекочущее прикосновение заставило Лиссу засмеяться звонко и открыто. Ямочки засветились на румяных щеках. Видя, как Салли, приблизившись к девушке в плотную, зашептал что-то ей на ухо, Ларри скрипуче бросил: — Какой же это всё…бред. Эш вздрогнула, взглянув на него. — По крайней мере она спокойна, – сказала она тихо, не понимая, кого пытается в этом убедить – Ларри или себя.  — Ага, с завязанными глазами, – ядовито процедил Джонсон. Он неожиданно посмотрел на неё. Карие глаза смотрели неприятно, с вызовом. — Я расскажу ей. На днях. Эшли обречённо вздохнула. Прикрыла глаза. И безразлично пожала плечами, удивив тем самым Ларри. — Даже переубеждать не станешь? Горькая усмешка приподняла краешек губ. — Ларри, я устала. Сердце грузно билось о рёбра. Она отказывается выбирать. Отказывается принимать последствия. Отказывается думать за всех и всё решать. Она не хочет. А что Эш хочет? Слышала ли она этот вопрос от кого-нибудь кроме Лиссы? Эш хочет, чтобы первый раз в жизни выбрали её. Поэтому, подавив в очередной раз волну обиды и горечи, она кинула ему через плечо, не открывая глаз: — Делай что хочешь. Там, за спиной, запела звонко сойка. Эхо подхватили другие птицы, словно тысячи колокольчиков. Им, должно быть, по-настоящему хорошо. Не так, как у неё. Всё перевернулось с ног на голову. Салли, понятно, сам не свой. Не видит ничего кроме Лиссы. Лисса, ослеплённая его ложью, безоговорочно верит. Но Эшли знает, она чувствует витавшее среди друзей теперь напряжение. Подруга спросила недавно, почему Ларри больше не ужинает со всеми, почему не говорит больше с Салом. И Эш молча смотрела в её тревожные печальные глаза, сгорая внутри от беспомощности, не зная, что сказать. Она снова была где-то по середине. Тошно, горько и обидно принимать сторону. Эшли ни на чьей стороне. Она на стороне дружбы. Дружбы, между которой пролегла трещина. Ларри. Это имя больно укололо в груди. Он был…сложным. Очень-очень сложным. Эшли умела и знала, как найти к нему подход. Но она так устала искать его каждый раз. Устала кричать в эту непробиваемую стену. Эшли старается. Нет, правда старается всё время быть рядом. Джонсон почти не подпускает к себе. Погруженный в пучину ревности, беспомощности и злости, он не видит ничего и никого. И Эш устала стрелять в небо ракеты. Она хочет, чтобы её замечали и так. Без сигнальных ракет. Без криков. Он ведь ей, сука, нравится. Его вспыльчивость, его цинизм, присыпленный горой сарказма. Но её он не выберет никогда. А если выберет, то только как лекарство, как помощь, как таблетку. Чтобы снова спасала, спасала от одиночества и неразделённых чувств. Иногда ей казалось, что это было бы не таким уж и плохим вариантом. Всё было бы привычно. Как всегда. Но его недавнее «прости» почему-то заставило думать иначе. Будто...будто он мог посмотреть на неё с другой стороны. Будто она правда для него что-то значит...Будто он выбирал тогда её. Однако, поддаваться ложным мыслям и надеждам Эш никогда не хотела. Сейчас она не хотела ничего. Уже ничего. Слушая пение птиц, она не сразу услышала шаги за спиной. Она дёрнулась от неожиданности, когда плечи вдруг цепко схватили крепкие руки. Эш удивлённо заморгала, увидев перед собой Ларри. — Ты ещё не ушёл? Парень, казалось, пытался найти что-то у неё на лице. Иначе она не могла объяснить пронзительность этого странного взгляда. Джонсон выглядел озадаченным. Будто не понимая о чём речь, он сказал: — Нет. А должен был? Эшли растерялась. — Ну, наверн… Девушка не успела договорить. Ларри вдруг молча схватил её в охапку и прижал к груди. Эшли уткнулась носом в крепкую грудь, широко распахнув глаза. В нос тут же ударил резковатый запах табака и цитруса. Она неосознанно вздохнула глубже, всё ещё не понимая, что происходит. А парень тем временем неподвижно держал свои руки у неё на спине и глубоко, размеренно дышал. Девушка чувствовала рёбрами как мерно поднимается его грудная клетка, а сердце, в противовес дыханию, билось быстро. Как и у неё. Отчего-то пропало жгучие жжение в носу. И в груди потеплело. Эш, наконец-то, отмерла и обхватила его спину в ответ, ощущая внутри странное чувство дежавю. Когда-то, совсем недавно, она также обнимала его у него в подвале. Лисса с Салли только сошлись тогда, а он…был один. Кажется, теперь всё изменилось. Во всех пониманиях. Теперь она стоит подавленная и уставшая. А обнимает её Ларри, разделяя с ней её запертые в груди чувства. Она не собиралась ничего говорить. Как и он. Лёгких покалываний его длинных пальцев по спине было достаточно. Лучше всех слов. Интимнее всех поцелуев. Что-то переключилось у неё внутри. Пропало ощущение опустошённости. Оно сменилось на что-то давно забытое, совсем незнакомое. Сердце бьётся не от страха и не от тревоги. А он пробежавших в миг мурашек по коже. От странного трепета. От молчания вместо слов. Эш наконец-то почувствовала себя выбранной. Хотя бы на мгновенье. Спустя пару минут Ларри отстранился. Окинул её взглядом неожиданно тёплым, задорным. Эшли на автомате заправила прядь волос за ухо, когда парень приподнял краешки губ, оголяя свою фирменную ухмылку. Качнул головой в сторону друзей. И, разворачиваясь, подмигнул. А у Эш приросли ноги к земле. Она тупо пялилась на его уходящую спину и привычно засунутые руки в карманах. — Ты идёшь? – услышала она голос Ларри, что даже не удосужился повернуться. Девушка покачала головой, смахивая шок, и крикнула вдогонку: — Иду. Меня подожди. Говорить ему спасибо она не собиралась. Это же Ларри. Иначе надуется. — Ну всё, голубки, хорош, –ухмыльнулся Ларри, впервые за две недели взглянув Салли в глаза. Сал не отводил глаза. Выдерживал этот острый цепкий взгляд. Он выдохнул чуть облегчённо, когда Ларри едва заметно кивнул.  — Эш, иди сюда скорей. Чего ты там ищешь? — Секунду, Лисс. Вы сейчас все упадёте. — Чё там? –подошёл ближе Джонсон. Обводя компанию загадочным взглядом, Эшли достала из сумки увесистый мешочек. Все с интересом ждали, пока девушка его развернёт. И спустя минуту послышалось восхищённое: — Нихрена себе! — Эш, ты ограбила антикварную лавку? – спросила восторженно Лисса. — Откуда у тебя такой раритет? — Это старый дедушкин полароид. Он печатает фотографии сразу. — Круть! Ребята по очереди рассматривали немного пыльный и потрепанный прибор. Эшли хмыкнула. Подошла ближе к ребятам, проставляя фотоаппарат к глазу. — Давай те я вас сфоткаю, –сказала она, обращаясь к Лиссе и Салу. — А ну-ка, улыбнитесь. Девушка не смогла подавить печальную горькую улыбку, делая фотографии. Лисса улыбалась до ушей, блестя ямочками на щеках, корчила смешные рожицы, высовывала язык и забавно морщила носик, когда Сал, поддавшись её настрою, подставил ей рожки. Одно мимолетное движение, и парень утянул обескураженную девушку в поцелуй. Эш словила хорошие кадры. На одном Лисса презабавно стоит истуканом с огромными глазами, а на следующем уже улыбается сквозь поцелуй, обнимая Салли за шею. Видя их счастье, их искусственно созданное сейчас счастье, Эш с нарастающей в груди дырой понимала, что это, возможно, последние дни её спокойствия. Ложно показанное спокойствие. Что будет с ней потом? Правильно ли сделает Ларри, рассказав ей всё? Эш не знала. Кэмпбэлл оторвалась от рассматривания фотографий, когда увидела Ларри перед собой. Легкий трепет прошёлся по телу в ожидание. Джонсон молчал мгновение. Она видела, он колебался, но всё же решился и выпалил: — Сфоткаемся? Надо же, а день не перестаёт удивлять. Эш улыбнулась и, схватив парня под локоть, потащила его к лесу. — Сал! — Я понял, сейчас сфотографирую. Куда нажимать? — Эш, встань нормально, я в такой позе не буду фоткаться. — Ну так придумай тогда что-нибудь, раз такой умный. Ларри ухмыльнулся. По-собственнически закинул руку ей на талию и притянул к себе. В другой руке зажал меж двух пальцев сигарету. Эш усмехнулась. — Оригинально. — Улыбайся, стервочка. Поднять челюсть с пола Эш не успела, потому что Сал подошел с фотоаппаратом ближе. Чтож, стервочка так стервочка. Она закрыла один глаз и прикусила язык так, чтобы он был виден. Сложила пальцы в знак рока, незаметно пихая друга в бок. Так и замерли. Разобравшись в кнопках, Салли окинул друзей тёплым взглядом и поднёс аппарат к глазу.  Грустная сука—IC3PEAK Сначала ему показалось, что плёнка испортилась. Потому что он совершенно ничего не увидел. Парень непонимающе отвёл камеру, краем уха слыша, как подошла сзади Лисса. Поднёс его обратно. И обомлел. — Ну чё там? Порядок? – донёсся до грани сознания голос Ларри. — Сал? – тоненькая ручка легла на его плечо. — Всё хорошо? Сал услышал не сразу. Рука на плече отрезвляла. Он пригвоздил ноги к земле понимая, что резко ему двигаться нельзя. Нельзя ни в коем случае, иначе она увидит. Увидит, как отхлынула от его лица кровь и задрожали руки. Как можно медленнее, он убрал от глаз полароид. Хрипнул за спину девушке: — Всё хорошо. Не могу настроить свет. И перевёл взгляд на друзей. Они всё также стояли, смешно переглядывались и играли в игру «кто дерзче ухмыльнется». Всё хорошо. Но не здесь. Не у него в руках. Неровно вздыхая, Сал снова поднёс фотоаппарат к лицу, и с губ его сорвался едва слышный испуганный стон. На старой плёнке, сквозь объектив, на него смотрели мертвецы. Длинные волосы Ларри были оборваны, раздроблен череп. Сквозь белые кости выпадали на залитый кровью песок розовато-бледные органы. Его светлая футболка больше походила на тряпку. Оборванная, вся в крови и зелёной слизи. Таким же было и некогда фиолетовое платье Эш. Сердце сдавило тупой болью, словно бы невидимой беспощадной рукой. Салли чувствовал, как закостенели пальцы, до беления сжимавшие полароид. Он чуть было не дёрнулся назад, когда в объективе мёртвая Эш неестественно сильно вскинула голову. На грани сознания Сал услышал мерзкий звук разрывающейся плоти. Её голова повисла на сосудах, торчали в разные стороны позвоночные кости. Его живое сердце отплясывало под дудку смерти вместе с дыханием. Сквозь фотоаппарат Ларри с Эш смотрели точно на него своими бездонными дырами вместо глаз. Остатки пожёванных и разъеденных могильными червями губ отчётливо прохрипели: — Сосуд…созданный для тьмы…с пустой душой. Избранный им... Когда воскреснет ОН, иссякнешь ТЫ…!  Задрожала от страха его нижняя губа. В крови будто стало в трое больше железа. Зубы вонзились в щёку, отчего рот заполнила кровь. Тошнота подошла к горлу от мерзкого привкуса. А он всё не может отпустить злощастный фотоаппарат. — Салли! Ну ты скоро? Нам что, тут вечность стоять! Голос Ларри звучал приглушённо, как под водой. Зато отчётливо слышались голоса иные. Мир через полароид изменился. С чёрных застлавших солнце туч падали на мёртвые бледные лица мертвецов алые капли дождя. Хрипя и кашляя кровью, Ларри с Эш одновременно подняли покрывшиеся гнилыми язвами руки.  — Дитя мерзости! Мерзости, мерзости! СМЕРТЬСМЕРТЬСМЕРТЬСМЕРТЬ!!! Не убирая от лица прибор, Салли оторвал ноги от земли и медленно повернулся за спину. Туда, где стояла Лисса. Туда, где сквозь объектив лежало бездыханное и растерзанное в клочья её тело. — УМРИУМРИУМРИУМРИ!!!! Загробные крики стучали в висках, в ушах, в груди и в сердце. Салли слышал своё утробное рваное дыхание. Кажется, что-то влажное коснулось щеки. Сал дёрнулся. Это была слеза или сгнивший язык чудовища? Это реальность? Или лишь передаваемое через объектив событие? Это будущее? Это настоящее? Что это…? — Салли! Сал! Салли, да послушай же ты! Он резко вздохнул, когда из онемевших пальцев вырвали полароид. Салли хватал ртом воздух, держась рукой за грудь. Голова закружилась. Он был подхвачен ледяными руками, что обхватили крепко его щёки. Поморгав несколько раз, он увидел склонившуюся над ним Лиссу. Живую. Чистую и светлую. С перепуганными огромными глазами. Она кричала что-то в панике, пока Сал разглядывал и вбирал жадно в себя каждую частичку её лица. Вот маленький шрамик под бровью. Родинка в уголке губ. Пересохшую ранку там же, которую она кусает в тревоге. Это была она. Это была Лисса. Которая смотрела с неподдельным ужасом. — Да что происходит? Почему вы молчите? – донёсся до сознания её сорвавшийся на крик голос. Салли вдруг пробило. Нет. Ему нельзя. — Эй, Ли, Ли, всё хорошо, – выдавил он улыбку, надеясь, что она не получилась слишком вымученной. — Голова закружилась. Походу, я словил солнечный удар. Лисса посмотрела на него, как на безумного. Дышала часто и глубоко, переводя взгляд то на притихших позади Эш с Ларри, то на него. Быстрым и дёрганным движением, она коснулась ладонью его лба. Нахмурилась, отнимая руку. Обожглась. — Ты…ты горишь… – пробормотала она совершенно растеряно. — Нужно скорее в дом. Пойдемте! Поднимаясь на ноги, Салли из-за всех сил старался не упасть обратно. Ноги не слушались. Под руку быстро юркнула Лисса. Она окинула его беспокойным нахмуренным взглядом, но молчала. В спину ударил другой взгляд. Салли не решился оборачиваться к карим глазам. Он знал, что в них увидит.