Звёзды, люди и восьмидесятая магистраль

Восьмидесятая трасса. Через всю страну она тянется своим удивительным змеиным телом. Опоясанная крошечными придорожными городами, заправками и мотелями, она помнит очень уж много всего. Ныряет в города, петляет между гор и скалистых дюн, а кое-где стелется вдоль линии моря. Чего на ней, должно быть, только не происходило: свадьбы, убийства, похищения, ограбления, исполнение давних мечт, переломные моменты и переломы костей, о да, событий было достаточно за всю её длиннющую историю. Ночь над ней, особенно в этой её части, где совсем не осталось придорожных фонарей, была совершенно фантастической сегодня. Только начавшееся лето совершенно не желало щадить окружающие города и всё, что прячется между ними — жара даже ночью стояла такая, словно земля завернулась в тёплое одеяло и захлёбывается в температурном сне, простудившись накрепко. Извилистые дорожки жара тянулись от взгретого асфальта, искажая синее инопланетное пространство и словно дополнительно накидывая очков нереальности происходящему. Хотя всё и без того казалось ненастоящим как-то даже чересчур. Тёплый ветер обвивал своими мягкими песочными пальцами всё: рыжие при свете дня, а сейчас совершенно синие исполинские скалы, оплёванное пылью ограждение дороги, просвистевший мимо красивый билборд с рекламой новых сырных палочек, и, конечно, летящую прямо в этот самый миг посреди нигде потрясающую белоснежную тачку с незнакомыми для этой местности номерами. Из машины раздавались звонкие, громкие и неприлично счастливые голоса. О да, так счастливы бывают лишь те, кто конкретно так, от всего чистейшего сердца, напакостил где-то вдали отсюда. — Нет, ты меня не остановишь! — резал воздух на части звонкий мальчишеский почти что тенор. А может, и не тенор, ещё бы он чего понимал в этом. Слегка, пожалуй, несформированный, но для его лет совершенно дивный. Должно быть, подумалось бы тому, кто ни разу не встречал его хозяина, на владельца такого тембра наверняка вешаются все девочки округи. И не угадалось бы ни на грош, вот совершенно мимо, — Теперь ты! — О нет, ты меня не остановишь! — сплетался с ним в удивительной сладости совсем другой, девичий очень, но от того ничуть не менее крепкий голос. Переливчатый и ласковый, он, напротив, был куда более спетым — ещё бы, ведь его хозяйка не одну ночь посвятила завываниям у костра посреди ржавых смешных трейлеров в обнимку с кучей народу. Автомобиль сверкал на всех скоростях, вплетаясь в пыльные ветра и ни капельки их не опасаясь. Крыши не было совсем — открывалась и закрывалась она так, как решит хозяин. Тёплый ветер лихо врывался в салон, щекотал сиденья и покалывал песком подвижные руки водителя, что вцепились в руль так, словно лучше делать ничего не умели — пусть это и неправда, но уровень уверенности для него это был потрясающий. А управлял, между прочим, этой красоткой, только вышедшей с конвейера, совсем ещё юноша. Едва ли переступивший, навскидку, шестнадцатилетие, он едва ли даже смотрел туда, куда несёт его мотор. Ещё бы, сейчас было совершенно не до того, ведь путевая песня звонкими нотами рвала глотку, а впереди была только свобода. Образ дурацкий, самую малость, оделся мальчишка в то, что пришлось под руку в непростой момент ухода: светлый голубой свитер с опрятно вышитой надписью «Высшая Академия Полиса», второпях не пристёгнутые брюки комбинезона, держащиеся на ремне, и кроссовки, до поры до времени тоже белые. Следовало бы мальчику запомнить их такими, ведь отстирать их до прежнего состояния скоро будет уже невозможно. Несобранный внешний вид о юном водителе говорил в одно время всё и ничего. В конце концов, тем, кто ни разу не был в небольшом городе по имени Полис, что находится на самом северо-западе страны, это ничего не скажет. А вот те, кто хотя бы раз сталкивался с этим небольшим, но весьма недурным местечком, удивлённо присвистнут — и что это представитель местной элитной школы позабыл вдруг в таких далях? Широкая угловатая челюсть сжималась в лёгком самодовольстве, а невыносимо кудрявые волосы цвета спелых каштанов непослушно растрёпывались, вырываясь из неловкого хвостика на затылке, придерживаемого одной лишь ярко-фиолетовой резинкой с рисунком, и походя своей структурой на взрыв, случившийся на фабрике шоколадных макарон. Бывают ли вообще шоколадные макароны? Этот вопрос будет куда продуктивнее задать его попутчице, что прямо сейчас сидела рядом и старательно высовывалась из окна, силясь поймать горлом потоки ветра, как иногда делают собачки. Девчушке этой было примерно столько же, сколько и смешному хозяину машины, с той лишь оговоркой, что выглядела она поменьше. Любой проходимец дал бы ей четырнадцать навскидку, и приносило это попеременно то пользу, то вред. Тёмные пушистые волосы были неряшливо разбросаны по плечам, а вплетённые в них деревянные бусинки, заколки и резинки перемигивались друг с другом. На шее болталось самодельное украшение из камешков, ракушек и пивных крышек, а венчали это дело неприлично короткие джинсовые шорты, явно ей же и порезанные из чего-нибудь более социально одобряемого, и футболка, от одного взгляда на которую глаза неискушённого зрителя могут с непривычки и вытечь — настолько яркой и невыносимо кислотной та была. Своей волшебной, почти что детской улыбкой девушка собирала потоки пыльных ветров, порой жмурясь от сухости, высовывалась из окна так далеко, что грозилась вывалиться, и изо всего своего звонкого горла подпевала той самой популярной песне American Authors, ну, той самой, которая у них самая-самая. С лица водителя же улыбка сходить не желала, наверное, последние часы уж точно. В конце концов, день у них двоих сегодня был очень особенный. — Я совсем не как ты, докажу, посмотри, что не сбить меня с но-ог! — каким-то невероятным изгибом тела, позволившему ей растечься по салону, словно дворовая пыльная кошка, девчонка дотянулась до задних сидений и, вырвав из открытого холодильника для пикника мокрую бутылку колы, одним рывком распечатала её и сделала пару глотков. Разумеется, в слова ласковой песни совсем не уместилась, только прыснула сквозь бутылку, заставляя пену идти носом, но настрой это не сбило нисколько, — Вверх, вверх! Вверх, вверх! — В свои семнадцать лет отбросил я невинность прочь! — семнадцати мальчишке не было, да и невинность была при нём, во всех из возможных смыслов. Иначе, наверное, и не очутился бы он на этой дороге посреди жаркой летней ночи в компании девочки, которую знает, наверное, едва больше недели. Над головами россыпью блестели звёзды, ещё бы, конец огненного пыльного августа дышал в затылок, вскользь напоминая о том, что скоро снова начнётся учёба, вот только никогда за всю свою не особо долгую жизнь этому кудрявому мальчику не было настолько наплевать на то, что осталось позади него. Он был слишком далеко. Всё было слишком пусто и бессмысленно, чтобы вспоминать сейчас. Музыка вдруг недовольно принялась запинаться и вскоре заглохла, сбрасывая с обоих детей музыкальные объятия, и пение в итоге очень быстро переросло в общий дурацкий хохот вперемешку с ледяной колой. Настолько, что аж зубы заболели, — Кажется, мы в низине. Сигнал пропал. Я могу подкрутить, чтоб ловило, но только не на ходу. Надо? — Ай, ну его, давай не останавливаться вообще никогда! На заправке подкрутишь. — хохотнула попутчица, ловким движением вбрасывая босые ноги прямо под лобовуху. Обувь её, потрёпанные алые конверсы, валялась вовсе где-то сзади, а всему свету она сейчас светила смешную татуировку на лодыжке. В синем свете ночи видно было паршиво, но это совершенно точно был перекошенный дебильный котёнок, набитый, очевидно, где-то в её же трейлерном парке, — Поверить не могу, что мы правда туда едем! Ну, то есть, совсем на самом деле. Папа всегда говорил, что мечты сбываются, но чтобы вот аж насто-олько! А Бродяга говорил, что в принцев на белом коне пора перестать верить. А как насчёт принца на кабриолете, а, братец? Выкуси-выкуси! Меня на самом деле везут в «Солар Парк»! Вууу-хуууу! — А это правда твоя самая большая мечта? — на самом деле, смотреть на то, как искренне она радуется, как поднимает к звёздному небу тонкие руки и завывает диким волком навстречу неизвестности, было как-то неадекватно важно. Возможно, потому что ради этого сегодняшним утром, на самом рассвете он и оказался рядом с её трейлером на новенькой тачке и с дьявольски решительными глазами. На самом деле, впрочем, мальчик чуть-чуть, но всё-таки врал себе: как ни крути, а причина всё-таки крылась в другом. Уловив тут же взгляд спутницы, смешивающий в себе, словно в шейкере, детскую радость, безумие и нотку опьянения без всякого алкоголя, тут же понял, насколько же задал глупый вопрос, — Ладно, по глазам вижу, правда. А почему так? — А не знаю, представляешь? — хохотнула она сквозь колу, но почти тут же, надев маску напускной серьёзности, переключила голос, очевидно пустившись пародировать своего отца и его хитрую кошачью манеру говорить, — А заче-ем тебе туда? Капиталистические свиньи наверняка-а построили этот парк, нарушая права рабо-очих! Культура потребле-ения, у-у! Кхм-кхм. Вот, примерно так мне и сказал папа, когда я увидела «Солар Парк» на телеке и спросила, попадём ли мы туда когда-нибудь. Его тогда только открыли, Деметра в своём шоу рассказывала. А я смотрю, понимаешь, на эти огромные аттракционы, на колесо, на горки, на «Кондор», который вверх-вниз катается, а в пути ещё и сам крутится и иногда ка-ак зависает — и глаз оторвать не могу! Там же, наверное, даже дышать нечем, так высоко! Они самые-самые высокие по стране, так Деметра сказала. Выше пока просто не построили. Я больше всего на свете туда хочу. Он мне даже снился несколько раз, вот настолько хочу. Веришь? — Раз так — то я намерен исполнить твою мечту, во что бы то ни стало. — выдал тот сквозь улыбку настолько уверенно, что даже сам от себя удивился. Острый взгляд снова вперился в дорогу, а впереди, пожалуй, была только лишь долгожданная, упоительная свобода. В принципе всё равно, какой именно была мечта его пушистой попутчицы. Она могла быть совершенно любой. Важно было то, что, каким бы ни был вектор их путешествия, мальчик был готов сорваться в него, не думая ни секунды. Быть может потому, что нашёл-таки родственную душу, что готова разделить с ним это. А может потому, что нуждался в хорошей, достойной цели, — Никто не узнает. А когда узнают, мы будем уже очень далеко, и никто нас не остановит. — О нет, не остано-овит! — ярко зазвенела в ответ девчонка, нарочито передразнивая характерный голос из совсем недавно гудящей вокруг песни, что так сильно понравилась им обоим. Тонкими руками она принялась пританцовывать, помогая себе, а мальчик лишь сильнее вжал педаль газа в самый пол, набирая скорость такую, что и сниться ему не могла. Пыльные скалистые пейзажи принялись сливаться в общее синее месиво, а ветер впился в самую голову, заставляя чуть ли не плакать. Он задыхался от одной только мысли о том, как всё осталось восхитительно далеко. Мальчика за рулём машины звали Икар. Его босоногую спутницу — Муза. И оба они, хохоча и не думая совсем ни о чём, летели к мечте. Пошло всё к чёрту. Никто им не помешает. На самом деле, всего-то около суток тому назад всё было совершенно иначе. И грезить никто не смел о таких скоростях, таких песнях и таких далёких направлениях, как «Солар Парк» — а он, на минуточку, и правда находился на другом конце восьмидесятой магистрали, за непомерное множество миль отсюда. Началась эта история, если по-честному, уже довольно давно, но самая интересная и дурацкая её часть берёт счёт одним конкретным поздним вечером, которым в красивом доме Тесея, мэра Полиса, в широкой серо-белой гостиной с огромным телевизором, воцарился совершенно предсказуемый скандал. Довольно односторонний скандал. — Нет, это ты меня послушай. — отец резким жестом вправил длинную ручку чемодана вовнутрь, на секунду будто бы оглушив обоих своих сыновей этим хлёстким звуком. Он в тот вечер собирался в командировку в соседний город, что продлиться должна была всего ничего, от силы пару дней. В памяти Икара довольно прочно отпечатался этот образ: крепкая, плечистая фигура в серебристо-сером пиджаке и чёрной рубашке, что ему самая малость маловата в груди. Он хмурит густые брови и нарочито сердито собирается, словно дети со своими капризами, подумать только, отвлекают его от важных дел, — Ты хотя бы себя слышишь? Об этом и речи идти не может. Мало мне в последнее время твоих выходок, в самом деле? В этом году экзамены, если ты помнишь, к которым ты должен планомерно готовиться. Да если бы только экзамены! А конкурс штата? А конференция по инновациям? А твоя помолвка, в конце концов? Да, с Лией вы поженитесь только после восемнадцати, но полтора года — совершенно смешная цифра, Икар. Поверь, сейчас для того, чтобы срываться куда-то неизвестно куда просто потому, что тебе так захотелось, самое неподходящее время. Вот отучишься, поступишь в колледж, обручишься — тогда и поговорим. — Да никто и не говорил про «срываться неизвестно куда», ну в самом деле! Ты же меня совсем не слышишь! — Икар тогда вспылил, признаться, чересчур сильно. Обычно себе такого не разрешал, наверное, из примитивного чувства долга перед усыновителем. А тут, словно теряя любые силы на сопротивление, вспыхнул спичкой, и даже голос в кои-то веки позволил себе повысить. Сыновья мэра слыли паиньками, никогда не нарушавшими правил, и в действительности были такими. Вот только, должно быть, есть у этого послушания какой-то предел, — Я же немного прошу! Разве можно вот так, разве можно такие решения принимать, если совсем в жизни ничего не видел? Всё, что я знаю о мире — этот город. Что случится от того, что я немного посмотрю вокруг? — Когда ты в последний раз «смотрел вокруг» — ты поднял на уши всю полицию своей пропажей, если помнишь. — отрезал Тесей, пряча глаза за чёрными очками-авиаторами. Его чересчур серебряной для шестого десятка голове они очень даже были к лицу, но в помещении, ещё и почти ночью, смотрелись ублюдски. А может, Икар просто был слишком зол, — Без спросу смылся из дома на всю ночь, связался с хиппи из парка, никого не предупредил и вернулся домой на рассвете, обкуренный и не способный пары слов связать! Напомнить, чего мне стоило замять это дерьмо перед обществом? Напомнить, как пришлось изгаляться, чтобы ты остался в их глазах идеальным мальчиком? Я бы мог, да только меня ждёт машина. Нет у меня времени с тобой собачиться на такие пустые темы. Сперва поступи, сделай всё, что запланировано — а потом будешь мотаться, куда захочешь, и смотреть, что хочешь. Ты всего лишь ребёнок, не понимаешь, почему это важнее любых твоих причуд. Поймёшь, когда станешь старше. — А если я ребёнок, может, отстанешь от меня со своими экзаменами хотя бы на пару дней, а? Может, я могу хоть ненадолго расслабиться и побыть этим самым ребёнком? — саркастично, но совершенно искренне огрызнулся, видимо, решив, что раз сотрясать стены, то на полную катушку. В чём-то отец, безусловно, был прав, и Икар совсем не желал в глубине себя отказываться от образа жизни, который вырос вокруг него как-то сам собой после усыновления. Ему нравилась учёба, нравились перспективы, да и идея помолвки с Лией, первой красавицей не только школы, но и всей его жизни, пестрила бабочками в животе, заставляя иррационально влюблённо тревожиться. Икару нравилось побеждать, быть первым, купаться в признании за свои технические достижения и улыбаться скромно на первых полосах местных газет — а вот то, насколько сильно отец не желает даже на минуту его услышать, не нравилось совершенно. В голове отказывалось умещаться, неужели он и правда не понимает? Да нет же, нет, скорее просто хочет удержать всё под своим контролем. Он всегда такой, всегда и всё хочет проконтролировать, чтоб каждый шаг был по его, чтоб все, как шестерни в часах, делали свою работу строго и идеально. Он ничего не понимает, ничего, и вряд ли когда-нибудь поймёт, — Выходит, для вылазок наружу я недостаточно взрослый, а для того, чтобы мне кошмары снились о том, как я конкурс штата заваливаю — достаточно? Мне-то оно зачем, а? Может, я тогда вообще брошу это всё и запишусь на лакросс? А что, самое то, у меня довольно крепкие руки! Пусть отобьют мне там всю башку, чего уж там! А может, мне в трейлер-парк вернуться? Они там ребята милые. В этот момент лицо Тесея перекосилось так сильно, что даже очки не сумели скрыть это в полной мере. Воздух набирался в грудь понемногу, будто готовясь к оглушительному залпу точно по неблагодарному мальчишке. Убийственная тишина, зависшая между ними, резала воздух разрядами молний, и грозилась вот-вот разорваться бомбой посреди гостиной. Икар был готов поклясться, что слышал, как внутри головы отца, вскипевшей от долгожданной злости, тикает вредный таймер. Кажется, про трейлерный парк и правда было перебором, уж больно у Тесея к этим хиповатым дикарям с окраины города отношение неоднозначное. Икар напрягся всем телом, готовясь схлопотать поучительную оплеуху, что вправит мозг навсегда. — Тихо, тихо, прошу, давайте все успокоимся! — фигура, выросшая между ними двумя, словно из-под земли, отошла из комнаты совсем ненадолго, чтобы подымить в свою проклятую электронную дудку, но, похоже, громкие вопли любимой семьи мигом призвали её обратно. И, вопреки расхожим стереотипам о таких семьях, фигура была вовсе не матери, и даже не мачехи. Между Икаром и Тесеем, словно смягчающая удар подкладка, вырос самый несменный и самый стабильный в их недолгой жизни элемент — лучший друг, советчик, а с недавних пор ещё и сводный брат по документам. Брут. Должно быть те, кто дал ему при рождении такое имя, осознанно решили зло над ним пошутить, а заодно и обречь на издёвки в течение всех средних классов, да только это вовсе не наш случай. В обиду этот парень себя не давал уже долгие годы, а с течением времени обидчики, причём их обоих, закончились как-то сами собой. Объятый домашней белой пижамой с халатом, он возник рядом, одной своей фигурой, что была на полголовы выше Икара, разграничив зону ответственности и почти физически предотвратив рукоприкладство своей подкрашенной модной башкой. Да, у него была эта дурацкая серебряная прядь, которой он чертовски гордился. Брут состроил на своём гладком лице выражение, достойное самого лучшего драматического фильма, пронзил отца взглядом настолько покорным, что на секунду аж стало тошно, и разулыбался в игрушечном трепете, — Пожалуйста, прошу, отец. Это ни к чему не приведёт. Не надо ругаться. Я клянусь, меньше всего на свете Икар хотел бы что-нибудь по-настоящему испортить. У него сейчас довольно сложный период, он много готовится и перегружает голову. Быть может, небольшая вылазка и правда не повредит? — Ты слышал, о чём я сейчас говорил вообще? — отмахнулся Тесей, даже не пожелав выслушать. Впрочем, если по-честному, размахивать руками он точно больше не желал, даже в целях профилактики, а только вхолостую сердился, раз за разом поправляя на себе пиджак перед овальным коридорным зеркалом. И как только не треснуло от его гнева? — Само собой! Я совсем про другое. Ведь то, что он сказал — совсем необязательно про большие расстояния, правда? Вот, например, мы втроём могли бы съездить в соседний город, хотя бы просто проветриться, ничего серьёзного. — и чёрт знает, как это всякий раз ему удавалось, но второй сын почти мгновенно перехватил всё отцовское внимание одним только этим ласковым, послушным, совершенно безвинным лицом. Только Икар, пожалуй, знающий этого дьявола наизусть, хорошо понимал, что за этим лицом кроется, но всё, что ему сейчас оставалось, чтобы не обострить конфликт и не втянуть в него ещё и Брута — замолчать, стерпеть и проглотить гнев в самое своё нутро. Тот, впрочем, уверенно продолжал развешивать Тесею на уши молочную лапшу, заглядывая беззастенчиво в глаза и порой несерьёзно посмеиваясь, — Ну, например, сходить на ярмарку, как в детстве, или в кино всем вместе. От этого ведь никому не будет хуже? Должно быть, вы оба слишком устали, вот и нервничаете из-за мелочей. В конце концов, у тебя впереди важные дни, а Икар в последнее время совсем замотался. Ну дело ли? Неудивительно, что в такой среде никто друг друга не понимает. — Чёрт с вами двумя. — выдержав почти театральную паузу в тяжело идущих раздумьях, выдал Тесей уже куда более спокойным тоном. Похоже, буря стихла, даже не разразившись полностью. До того, что творилось в тот раз, когда Икар пропал на всю ночь, уже точно не дойдёт. Стены шататься не будут. Покачал остриженной седой головой, снял наконец эти идиотские очки, спрятав в карман и, видимо, передумав ехать в таком тупом виде, прицокнул сам с собой недовольно, но нашёл таки в себе силы для мрачной улыбки. Крепкие шершавые пальцы вцепились в дверную ручку, негромко открывая дверь, а чемодан тревожно поблескивал в полумраке коридора, — Верно говоришь. Как вернусь — вывезу вас двоих куда-нибудь погулять. Но на будущее, Икар, избавь меня от своих идей. Сперва экзамены и помолвка, а потом всё остальное. Уяснил? Надеюсь, что да. Так, вроде ничего не забыл, поехал я. Не напиваться, кроме Лии никого не водить, дом к моему приезду не спалить. Всё. — Не переживай, всё наладится. Вот увидишь, он вернётся, и всё будет хорошо. Ты же знаешь, что с ним о таком нельзя, Икар, ну в самом деле. Что-то вы в последнее время зачастили, я серьёзно, тебе стоило бы быть чуточку мудрее и не лезть на рожон. Ты же знаешь отца, он не любит, когда нарушаются его планы. Такие вещи надо помягче подавать, поаккуратнее, не в лоб. И потом, может, всё-таки и правда сейчас не самое лучшее время? В конце концов, он для нас столько всего делает, нам ведь тоже надо иногда идти на уступки. Совсем немного ведь осталось, а потом он смягчится. Вернётся он домой, мы сгладим углы, и тогда всё точно будет как прежде. Помнится, дверь захлопнулась, машина с личным водителем зажужжала снаружи, а осадок остался такой, что впору кофе на нём сварить. Брут всегда был большим мастером потушить их ссоры до того, как те перейдут в критическую точку, но почти никогда это не помогало надолго. А в тот дурацкий вечер не помогало вообще ничего. Ни сладкие батончики с кокосом, что было решено распечатать и съесть, ни шоколадное молоко, ни даже совместная игра в новый Tekken, что обычно обладала целительным эффектом для души и помогала отключиться. В этот раз не получалось в упор — Икар был зол. Слишком, невозможно зол. Сконцентрировать внимание на мельтешащих персонажах не выходило, а на успокаивающей речи Брута — тем более, больно быстро она превратилась в равномерный балабольный гомон где-то за пределами ушей. Отец не то что не понимает, нет. Он просто не желает ни понять, ни даже услышать. Отмахивается, как от назойливой зверюшки, думая, что они оба должны работать, как часы только потому, что однажды он проявил благородство и, выбрав в приюте двух умных мальчишек, победивших в конкурсе технологий, усыновил их. Дело, наверное, было даже не в эфемерном путешествии, о котором Икар попросил, видимо, совсем невовремя. Дело было в том, что почти на любую просьбу, хоть как-то выбивающуюся из представлений Тесея об идеальном сыне, он именно так и реагировал. И кто бы только знал, насколько сильно Икара злила невозможность быть принятым всерьёз. Даже самая крепкая голова, постоянно лупясь в закрытые ворота, однажды может сотрясение заработать. Он ужасно устал. И это был тот проклятый случай, когда даже Брут, даже его вернейший друг, роднее которого он просто не мог себе представить, не умел его понять. Он всегда был такой, всегда сглаживал углы, прятался от ссор в торопливых извинениях и заглядывал отцу едва ли не в рот от своего этого всепоглощающего долга. Икар так не мог и не хотел. Дзин Кадзама беспомощно опустил руки и свалился от добивающего удара Акумы. — А я, может, не хочу, чтобы было как прежде. — буркнул Икар себе под нос, прихватывая из тарелки ещё один батончик и поднимаясь на ноги. Голова отказывалась нормально думать от злости, которая знай себе искала какой-нибудь дурацкий выход. Так всегда случается, постоянно, каждый раз. И каждый раз ни к чему не приводит, заставляя проглотить свои желания под дебильным предлогом «осталось потерпеть совсем немного». Икар не был уверен, когда это перестало его устраивать, но сейчас это чувствовалось как никогда. Словно хомут, утяжеляющий шею раз в десять, набросили в ожидании покорности. Бесит, бесит так, что кипит башка, — Слушай. Пойду-ка я спать. Наверное, ты прав, на горячую голову ничего у меня не получится. Мне надо побыть одному, извини. Не против поиграть в соло, ладно? — Оу. Ну, если ты так говоришь. — смутился вдруг Брут, осознавая, кажется, что почти все его хитросплетённые речи о терпении и уступках пронеслись мимо и ни одним словом не попали в цель. Блестящие ясные глаза вдруг печально притухли, мелькнула тревога, удивительно привычная его лицу. Он постоянно волнуется, постоянно берёт на свой счёт. Впрочем, стоило только отяжелевшим ногам добраться до конца лестницы, что вела к их раздельным спальням, мягкий ласковый голос вдруг снова окликнул, — Икар? Насчёт нашей с тобой тачки. Подумать только, звучит-то как, наша с тобой тачка. Ну, которую нам папа подарил в честь победы на той конференции по стране. Нам с тобой ведь уже пришли документы. Как насчёт того, чтобы завтра вместе как следует её обкатать? Смотаемся вместе куда-нибудь недалеко, подрифтим, я место хорошее знаю. Испытаем, чего она у нас вообще умеет. Что думаешь? На несколько мгновений, что в голове тянулись почти с минуту, Икар застопорился, а злоба ненадолго отступила перед рабочими шестернями мозга. А ведь и правда, они оба получили права, да и автомобиль записан на Икара лично. Образ новенькой тачки, сверкающе-белой, нетронутой, только и просящей, что о хорошей долгой прогулке, вклинился вдруг в голову и напрочь отказался её покидать. Машина — вот то, что нужно! Вот он, элемент, которого не хватало. Плана в голове не было, разве только жалкие намётки, но и их, наверное, вполне хватало. Туман в голове отказался пропустить внутрь предложение Брута полностью, остановившись где-то на мыслях о тачке, а связками Икар почти автоматически ответил заветное «Да, давай, будет здорово». Что бы он там ни предложил, сейчас это будет совершенно мимо. Надо признаться, с переходом в старшие классы взаимопонимания между ними будто бы поубавилось. Ещё бы, за всеми его рекламными съёмками, за камерами и странными людьми из студии сложно заметить, что творится с лучшим другом, да? Внутри себя Икар отмахнулся — нечего на него злиться, он-то уж точно не виноват в том, что не может понять. Рот на автомате обронил «спокойной ночи», дверь закрылась, а замок послушно сомкнулся, оставляя Икара наедине с формирующейся в кудрявой башке безумной идеей. Пожалуй, самой безумной из всех, что он вообще рождал на свет. Он провалялся до часу ночи прежде, чем наконец решиться. Распахнуть настежь окно своей спальни на втором этаже, выкарабкаться на крышу с помощью сувенирного абордажного крюка. В процессе немножко испортить крышу, самую малость. Приземлиться на обе ноги и пригнуться так быстро, как лисий взгляд Брута из гостиной не способен будет заметить. Свистнуть из приоткрытой прихожей ключи от машины, что так заманчиво сверкает прямо тут, на подъездной дорожке. Приглядевшись, увидеть лично, как наигравшийся Брут уходит наверх спать и, наконец, впрыгнуть в мягкий новенький салон, вцепиться в зажигание и завести мотор. Тот оказался почти бесшумным, насколько это позволительно автомобилям. Голова, опьянённая смесью из страха и азарта, едва ли соображала, что делать, а из вещей с собой лишь наспех собранный рюкзак, да пикниковый холодильник. Тогда-то он и вспомнил, кажется, о девчонке, с которой всего-то неделю назад повстречался впервые подле забора, где обычно никто не сидит. Вообще-то, в Полисе несколько школ, но наиболее известны из них две — Высшая Академия и школа имени святой Элейны. Почему именно их стоит выделить из всех остальных? А потому, что это, пожалуй, самый нарицательный пример того, какие здания никогда не должны соседствовать друг с другом. Вся глупость постройки их в такой отвратительной близости была не понятна решительно никому — две совершенно разные школы отделял друг от друга лишь высокий вертикальный забор из длинных крепких арматурин. И если в Академии, широко известной во всём округе, учились высшие слои населения, опознать которых можно было по фирменным знакам отличия — силиконовым широким браслетам разных цветов на запястье, — то школе святой Элейны повезло много меньше. Чёрт знает, как так вышло и почему, но довольно быстро она обрела статус беспорядочного, почти маргинального места, куда отправляются все, кто вылетает из прочих школ. Не раз Икар слышал в адрес кого-нибудь из своих сверстников: «Будешь так себя вести — тебя исключат и переведут в святую Элейну, а там всё, перспектив никаких». Мелкие кражи, вещества, взрывы раковин, бесконечные хулиганства и прочие интересные вещи. А ещё там, кажется, учатся те немногие из трейлер-парка, чьи родители всё же решились отдать своё чадо хоть в какую-то школу. Ученики Академии, то ли любя, то ли издеваясь, обзывали своих соседей презрительным словом «изгои», и то очень быстро ушло в народ. Те, в свою очередь, отвечали на это простеньким «браслетники» — куда менее обидным, но довольно сильным внутренним ярлыком. Должно быть, тем, кто додумался влепить эти два учреждения в такой опасной близости, никогда не приходило в голову, какие междоусобные войны способно спровоцировать такое решение. В статусе негласной ненависти и вечного боя они находились постоянно. Случалось всякое. То одни других коллективно отлупят, то вещи чужие выбросят, то чего поломают. Как-то раз Ника, его одноклассника, несколько изгойских девочек поймали и накурили в туалете, ох, так потом тако-ое было! А когда браслетники в ответ разукрасили коллективно статую этой самой святой Элейны, что стоит во дворе? Впрочем, Икара это мало волновало — его никакие изгои никогда не обижали. Все возможные их с Брутом обидчики благополучно остались в приюте. А остальные, вероятно, негласно опасались разрушительного гнева Тесея, который, если узнает, что сыновей обижают, может и голову оторвать. Его опасались даже не как мэра, а как свирепого отца, что за своих детей будет рвать и метать — иногда и самих детей, если будет очень надо. Единственной пользой во всём этом для Икара оказался простой факт того, что около забора, что отделяет школы друг от друга, как правило, царит благоговейная пустота, а значит, там можно спокойно побыть одному, пообедать или, например, почитать какой-нибудь смачный чернушный детектив с кровищей и кишками, отвлекшись от любой возможной учёбы. Так было и в тот день, когда они познакомились. Правда, в тот день он читал что-то совершенно невинное. Кажется, мемуары одного известного путешественника. — А я вот никогда не летала на параплане. Вот бы люди однажды просто отрастили крылья. Её голос раздался за спиной так стремительно и случайно, что Икар подневольно подпрыгнул, подавившись сладкой трубочкой из буфета так смачно, что та отпечаталась карамелью на воротнике. По ту сторону забора, чуть ли не спина к спине при должном усердии, она и сидела. Небольшая вся, будто даже вчерашний ребёнок, лет четырнадцать максимум, наверное? Лишь через время, познакомившись получше, Икар выяснит, как глубоко ошибся, но это будет потом. Тоненькая, нескладная, лохматая девчушка-изгой таращилась на него чуть-чуть безумными глазами с другой стороны забора, протягивая руку для нового знакомства. Икар не помнил, почему вдруг разволновался, пожав ей руку аккуратным жестом, словно опасаясь сломать. Мелодичная, странная, дурацкая девочка с не менее дурацкими предложениями. Певчая, звонкая и заливисто хохочущая над тем, как ловким движением свободной руки ей удалось увести у растерянного юного гения заветную сладкую трубочку. Впрочем, отломив от неё кусочек, тут же вернула обратно, словно просто стремилась найти для беседы хоть какой-то стоящий повод. — Не думаю, что это возможно эволюционно, но, — приняв обратно чуть не похищенный десерт, жизненно необходимый для нормальной работы мозга, Икар окончательно смутился и переключил своё внимание на незнакомку полностью, — Но как концепция звучит потрясающе. Думаю, когда-нибудь человек и это изобретёт. А ты давно вместе со мной читаешь? Прости за вопрос, но разве вы такое читаете? Не подумай ничего, я не хочу обидеть. Просто приятно, что это интересно кому-то ещё, кроме меня, а особенно кому-то…из изгоев. — А я думала, знаешь, что все браслетники высокомерные чудики со смешными чёлками. А в тебе, оказывается, этого только щепотка. Да и кудри у тебя хорошенькие, как у овечки. — прищурила она беззлобно тёмные глазищи, беспорядочно неровно подкрашенные ей самой, и свела тонкие губы в довольной улыбке, — Муза. А тебя я знаю. Ты Икар, сын мэра. А изгои, на самом деле, много всего разного делают. Может, и полетят первее вашего, кто знает. Ты просто не туда смотришь и не тех видишь. Видишь только тех, кто хренью занимается. А вообще, тебе с такими книжками надо поговорить с моим папой. Ты ему понравишься. Хочешь пойти со мной? Хоть сегодня, после уроков? Конечная автобуса, там, где трейлерный парк. Хочешь? Я приглашаю. — Му-за. Красиво. Хорошо, я тебя встречу после занятий. Только не надо больше красть у меня сладкое. Я лучше куплю тебе вторую такую трубочку, хорошо? И ведь, на самом деле, чёрт знает, почему он в тот день согласился. Почему соскочил с вечеринки, что Лия устраивала тем вечером, и на которую отправился Брут. Почему не вернулся домой, немного побыть наедине с собой, и чтобы никто не трогал. Почему в тот день он, загруженный до самых ушей, едва ли что-то соображающий от наезжающих друг на друга цифр, действительно встретил её на остановке школьного автобуса. Почему вручил ей вторую карамельную трубочку и радовался, глядя, как тощая изгойская девочка уминает ту за обе щеки, кроша вокруг себя так, что водитель наверняка покрыл бы её всей своей библиотекой словесных выражений, если бы только видел. Икар не знал, почему слушать вместе музыку с одних наушников вдруг стало так приятно волнительно. Почему каждый кусочек своего мира, что он понемногу открывал для незнакомой девочки, вдруг казался неожиданно таким ценным. Может быть потому, что все те, к кому он привык, не очень-то подобные открытия ценили? В тот вечер, бодро перетёкший в чёрную ночь среди смешных ржавых трейлеров и спонтанного тепла огромного костра, он подчистую потерял счёт спетым песням, раздутым на всех затяжкам из удивительно длинной деревянной трубки, что отец Музы с усмешкой назвал трубкой мира, и, конечно же, счёт времени тоже был утрачен с концами. Очнуться тогда его, прокуренного и потерянного, вынудили полицейские сирены, от которых его спрятали так поспешно, словно не в первый раз это проделывали. С Музой расстаться пришлось второпях, как раз в разгар прекрасной истории о том, как же чертовски сильно она хотела бы однажды в самом деле попасть в «Солар парк». Это чудовище, сотканное из новеньких аттракционов рекордной высоты, построили на другом краю страны совсем недавно, и новость эта была громкая. Показывали даже здесь, в далёком Полисе, где местная телеведущая расписывала особенности нового парка для безумных экстремалов со всего света так красочно, что аж кровь закипала. Домой Икар вернулся под утро, шатаясь и обрушившись картофельным мешком в подрагивающие от ужаса мягкие руки Брута, встретившего его на пороге вместо отца — тот, как выяснилось, возглавил полицейские поиски, а второго сына оставил на карауле. Брут тогда ругался, что называется, на чём свет стоит, но по итогу, как и всегда, быстро перешёл из злобного тона в тоскливый — расписывал в красках, как волновался, что Икара похитили и хотят продать на органы. В самом деле, паранойя у них с отцом совершенно одинаковая. Так и не скажешь, что не родные. Тогда Икар смеялся, не умея остановиться. А спустя неделю, опьянённый злостью, стоял на новёхонькой машине под въездом в трейлерный парк, пронизывая немым вопросом заспанное, но от того ничуть не менее светлое лицо Музы — поедешь ли со мной? Икар и правда не помнил, почему согласился тогда погулять с незнакомой девочкой и проводить её до дома. Вот только спустя время именно к этой девочке он пришёл за поддержкой. И теперь, в эту самую секунду, именно эта девочка сидела рядом с ним, распевая без всякой музыки уже въевшуюся в подкорку песню, что так похожа сейчас на них двоих. Они и правда сбежали. Икар сбежал. Вдали от тёплого комфортного дома, где-то на восьмидесятой магистрали, новенькая машина несёт их на высоких скоростях куда-то туда, прочь, к эфемерной свободе. В голове свистел упоительный сладкий ветер, выветривающий любые проблемы: к чёрту экзамены, к чёрту конкурсы, к чёрту помолвку, разве не рано о ней вообще думать? Неужели он не может позволить себе хотя бы глоток воздуха? Может, и ещё как может! Икар вырвался на волю, и теперь, крепко вцепившись в новую цель, был готов всамделишно взлететь, лишь бы добиться её любой ценой. В конце концов, он всегда был упрямым настолько, чтобы быть одновременно и ненавидимым и любимым. Внутри оставался неловким уколом стыд — наверняка будут волноваться. Хотя бы Брут и Лия наверняка будут, пусть их обоих и ждёт скомканное объяснение о пропаже. Брута — на кухонном столе, где он обязательно будет пить молоко из бутылки, а Лию — в мессенджере, без которого она не способна прожить и дня. Что насчёт отца? А разве ему есть дело до Икара? Скорее всего, в ту минуту, когда тот перестал быть идеальным сыном, можно было смело вычёркивать себя из списка папиных достижений. Обида бурлила в Икаре глупой весёлой лавой, не позволяя даже мысли о том, что папа тоже может о нём волноваться. Сейчас это было не главное. Сейчас главным была дорога, холодная бутылка колы, что пузырилась в глотке, упоительный розовый рассвет, встающий прямо перед ними удивительными кроваво-персиковыми красками, и, конечно же, пьянящее без любого алкоголя, окуривающее без любой трубки мира, даже самой длинной, фантастически сладкое чувство свободы. Он делал, что хотел. Они ехали, куда хотели. Икар был уверен, что весь его прошлый мир, хоть и ненадолго, но остался позади. В конце концов, кто из них решится пуститься на его поиски? Да никто! Никому не надо. И никогда в своей жизни юный Икар из города Полиса, пожалуй, так сильно не ошибался.