Звёзды, люди и восьмидесятая магистраль

Брут ленился. Прекрасно, ласково и сладко ленился, слыша, как за окном доносится лёгкий перезвон проносящихся мимо велосипедистов, еле заметный шум редких машин и разговоры соседки с почтальоном — кажется, она снова бухтела что-то о том, что ему было бы лучше с усами, а он снова сопротивлялся, мол, усы здесь не в моде. Солнечные лучи, пробирающиеся в окно, нежно щекотали нос, а подушка чувствовалась так, словно ещё секунда — и утонешь в ней всей своей ухоженной головой. Светлая бежевая комната вокруг, напитанная летним солнцем, белоснежная постель, похрустывающая до сих пор от недавней стирки, свежая от долгого сна голова и самые перспективные мысли на сегодняшний выходной. Идеальная погода, чтобы плотно позавтракать, а потом — обкатать тачку, ту самую, белоснежную красотку без крыши, что стоит сейчас в гараже и ждёт своего часа. И сделать это, конечно же, не одному — зачем же, когда есть Икар? Самый родной, самый лучший, человек-идея, с которым никогда не бывает скучно, и который, если поймает нужную волну, может сдвинуть с места горы — так Брут ощущал всегда, и почти ни в чём не ошибался. Быть может, потому и считал себя хорошим аналитиком. Всё сегодня было по полочкам — кровать застелена, рабочий стол убран, а часы сна заблаговременно восстановлены после трудной недели и одиночной игры на консоли длиной в несколько часов вчерашней ночью. Да, когда Икар свалил спать, у его не-полностью-брата — родной мамой которого, скорее всего, была банка энергетика с лимоном, а отцом кофейник с арабикой — далеко не сразу вышло последовать за ним, оторвавшись от очередного хоррор-квеста, испытывающего психику. Икар в такое играть не любил, потому что каждый внезапный тычок под рёбра доставал из него визг на таких высоких частотах, что ответом ему тут же становился громогласный вой отца из спальни — мол, жопу надеру, если щас же не ляжете спать. Не помогало, кстати, ни разу — тот, только лишь сильнее нервничая, вжимался спиной в диван, впивался в джойстик пальцами и торопливо нашёптывал: «Не-не-не-не!», пока это не переходило в новый беличий писк. Жаль, что в этот раз не вышло. Определённо, им обоим надо развеяться. Перегретую консоль Брут оставил отдыхать где-то часа эдак в три ночи, и даже когда услышал на кухне какое-то шуршание, позволил себе отключиться без памяти — ведь сигнализация в доме не даст войти чужаку, папа хорошенько заботится обо всём, что касается безопасности. Для того, чтобы обойти сигнализацию, нужно знать секретное слово, созданное, чтобы они с Икаром могли прийти поздно и не разбудить весь квартал. Больше никто не знал. Иррационально приятная нежность накатывала от такого — у них есть свои секреты, только их, больше ничьи. Хотя бы чуть-чуть, но осталось. Как бы то ни было, в папином доме всегда было надёжно, и тем проще стало списать шорохи на «показалось», утонув головой в подушке аж до полудня. Впрочем, пусть и ленился Брут сегодня знатно, это ничуть не мешало далеко идущим планам — и начать следовало с самого простого, если, конечно, не считать ступенчатого утреннего ухода и бережного приведения волос в божеский вид после сна. Разумеется, с панкейков. Либо с сиропом, либо, если кудрявая сонная голова из соседней спальни предпочтёт что-то посерьёзнее — с беконом. Вообще-то, это странно. Нет, в самом деле, редко когда бывало так, чтобы Брут просыпался раньше своего названого брата, Икар был довольно-таки ранней пташкой. Большой любитель встречать рассветы на крыше гаража, разыскивать гнёзда ласточек и ловить руками утренний туман с луга за городом. С другой стороны, вчерашний вечер выдался непростым — мало ли, может, тоже уснул поздно? С Икара станется. Сперва разогнать много шума из ничего, а потом метаться во сне наедине со своими мыслями, не решаясь их разделить. Впрочем, так ли из ничего? Возвращаться к этой мысли совсем не хотелось. Постучав предупредительно в соседнюю дверь, Брут подождал было ответа — вдруг эта безумная башка уже вылезла из ночной скорлупы и уже ищет на ноутбуке, например, какие теории заговора могут быть правдой, или насколько от нас далека космическая пыль. Сюрприз — она совсем близко, усмехнулся Брут про себя, снова поймав лицо на очарованной улыбке. Ответа не последовало совсем никакого, очевидно, моторчик вчера основательно разрядился. Впрочем, наверное, замыслу Брута о хорошем завтраке на двоих это было лишь на руку. Ничего. Пусть поспит подольше, ему полезно. Масло игриво подпрыгивало на сковороде, так и норовя ошпарить еле заметно нежную руку повара. Ни одна капля не попала в цель, даже когда Брут на мгновение отвлёкся на неубранную накануне вчерашнюю газету — отец зачем-то продолжал их выписывать, видимо, из каких-то ретроградных побуждений. Порой казалось, что только для того, чтобы прятать за ней глаза, получая в лоб какой-нибудь неуместный вопрос. Крупный и далёкий от изящности заголовок кричал восхищённо: «Город талантов снова на высшем уровне: что покажут лучшие умы Полиса в этот раз?». Не без дьявольской искорки гордости Брут почти сразу осознал, о чём именно идёт речь: ещё бы, ведь совсем недавно выкатили обновление для Фемиды, что разошлось по всей стране, и теперь все в восторге и психозе, облизывают их маленький город. Ах да, Фемида. Для всяческих хрустящих бумажек и нечеловеческих отчётов она называлась совсем иначе: «Объединённый протокол полицейской системы», плюсом ещё какие-то совершенно внеземные канцеляризмы, которые никому не нужны. Для народа же — а особенно для жителей Полиса, где эта система родилась — всего лишь Фемида. Если между делом, в непринуждённом разговоре, обмолвиться, что именно они с Икаром в своё время и запустили этот фантастический проект — никто особо-то и не поверит. А вот если рассказать о том, как двое мальчишек одиннадцати лет, безнадёжных сироток без прошлого, ведомые тревогой после расследования исчезновения девочки из их приюта, предложили объединить всю полицию страны под эгидой общей системы, общего интеллекта, чтобы ловить всяких нелюдей было проще — результат будет подобен драматической бомбе. Ведь только представить — никогда ни в одном уголке страны не будет тех, кто не знает ДНК, отпечатков или примет грабителя или убийцы, гигантская база, справедливая и помнящая каждый мелкий проступок, следящая за правосудием остро и неотрывно, не допускающая взяток и несправедливости. Они показали сырой, полный оговорок и нюансов, и, разумеется, лишь теоретический проект на городской выставке — знать не зная, что в жюри сидеть будет сам мэр. Вот тогда-то всё и закрутилось. Талантливые руки взрослых взялись за проект детей, доведя тот до ума, а Тесей вызвал перепуганных до смерти мальчишек на переговоры. Брут отлично помнил, как он тогда выглядел — неуместно взволнованный, пусть и силящийся скрыть это под маской мудрого и всемогущего, он расцвёл на глазах, осознав, что дети согласны пойти следом за ним. Изъеденное беспокойством лицо занялось улыбкой, а сам он символически пожал их маленькие талантливые ручонки. Сказал тогда, что не встречал ещё детей, что были бы так неравнодушны к миру и его будущему. Даже сейчас Брута задевало это за живое. Медиа пишут, что в его возрасте принято переоценивать все ценности, что окружают, вот только за собой он не замечал. Отец по-прежнему был неколебимым и всегда правым, будущее — безоблачным, а они с Икаром — неразлучны. У всех действий есть результат, красочный и идеальный — теперь объединённый протокол «Фемида» звезда всей страны, а у них двоих есть хоть и порой строгий, но любящий отец. Разве плохо? Почему тогда эти двое опять собачатся? Набитой опытной рукой Брут ловко переворачивал один горячий панкейк за другим, складывая их в изумительно пахнущую башню. Из телефона навязчиво играла утренняя музыка для аэробики, ритмичная и задающая темп всего дня. Старомодная такая, словно из девяностых, она поневоле заставляла двигать бёдрами, порой прихлопывая по столешнице лопаткой, пританцовывать и прикрывать глаза от блаженного запаха — всегда парочка панкейков нет-нет, да подгорала, а сегодня, как нарочно, все идеальные. Он чувствовал себя персонажем рекламы — свет солнца ласковый и тёплый, волосы легли прекрасно, впереди целый день вместе, и даже мелкие детали вроде готовки и танцевальных движений, пластичных и гладких, выходят идеально. Наверное, стоило бы чего-нибудь заподозрить его вечно тревожной головой, да только не получалось. Единственной странностью, разве что, было то, что ранняя пташка до сих пор не соизволила выползти даже на искусительный запах бекона. Обычно прилетает со свистом пули, таская чего-нибудь со сковороды и залезая под руку с ножом, словно надеясь, что та оттяпает ему сегодня любопытный нос. А сегодня что? Обиделся что ли? — Нет, это никуда не годится. Скоро полдень, какого хрена? — нет, правда, Брут пытался разбудить этого бедолагу плавно, приподнимая время от времени громкость музыки по чуть-чуть, чтобы та докричалась сама. Вот только стены постепенно начинали сотрясаться от танцевальных ритмов, а толку всё ещё ноль. Жара на кухне стояла страшная, и Брут, наверное, только рад был возможности ненадолго выкарабкаться из неё. Символические секунды на то, чтобы преодолеть коридор и лестницу на второй этаж, и вот он уже у заветной двери. Она белая. Ну, то есть, изначально была такой задумана: Икар быстро этот вопрос решил, как только выпросил у отца разрешение покрасить её самому. Выкрасил в невиннейший голубой, неровно, местами проглядывались капли и потёртости, но зато от себя. Кроткий нежный стук закономерно сменился характерным ударом кулака, пусть и всё равно весьма сдержанным, — Икар, если ты не выйдешь в ближайшие десять минут — сам всё съем, и стыдно мне не будет! Вылезай! Откупорю! Ответа не последовало. Это было довольно гнетуще. Закатив глаза и вновь оставшись наедине с предположениями, Брут покорно сполз с лестницы обратно, погружаясь в свои мысли почти сразу. Может, и правда обиделся? Может, сказал вчера чего не то? Ну должен ведь понимать, с отцом в таком тоне не разговаривают, у всего ведь есть решение без криков и топанья ногой? Икар всегда был импульсивным и любил принимать решения на ходу, особо не думая. Это было побочным эффектом его гениального разума, с обществом было сложно, едва ли он понимал, почему общество не в состоянии просто работать так, как он хочет? Естественно, с глубоко рациональным и местами закостенелым темпераментом отца это шло прям категорически вразрез. Погруженный в свои мысли и беспокойства, начавшие понемножку отравлять идеальное розовое утро, Брут поймал себя на непростой мысли: а если и правда обидел? Вдруг вчера и правда недостаточно к нему прислушался? Такое ведь бывало между ними прежде, Икар всегда сердится, когда не выходит донести свою мысль с первого раза. Нет, всё это требовало хорошего разговора и качественного выходного на двоих, это сгладит углы, это всё решит. Брут поднял глаза в мягком спокойствии, озарив лучистым взглядом залитую солнцем кухню. — А это ещё что? Это почему здесь лежит? Неужели так трудно убирать за собой? — цепкий взгляд уцепился за предмет, прежде вовсе не замеченный на небольшой тумбочке, из которой Брут всегда брал полотенца. Маленький белый квадратик, очевидно, вырванный из школьной тетради точно по перфорации. Знакомый почерк бросался в глаза даже издали, мелкий и круглый, словно владелец вечно куда-то спешил и пытался дописать поскорее. Одёрнув привычным жестом фартук, Брут с исследовательской жадностью вцепился в записку, зачитывая ту вслух по каким-то своим причинам. Возможно, в нём умирала звезда сериалов, — Вчерашним вечером мы поговорили, и я кое-что понял. Никто из вас меня не поймёт, ни отец, ни даже ты, но я хочу сделать кое-что очень важное. И сделаю. Прости, но обкатать машину не выйдет, ни сегодня, ни завтра, ни потом, потому что я взял её, чтобы исполнить кое-чью мечту. К моменту, как ты будешь это читать, мы уже будем далеко от Полиса. Я написал Лии, она спит допоздна, и сама всё прочтёт, когда встанет — надеюсь, и ты найдёшь записку, когда пойдёшь пить из бутылки своё дебильное молоко. Отец не любит, что ты пьёшь с бутылки, а ты вроде как слушаешься его во всём. И вот что: не смейте искать меня! Я не хочу. Пусть отец не пытается натравить на меня своих копов снова, я домой не вернусь, пока не исполню мечту. Я в безопасности, у меня есть деньги и голова на плечах. Я вернусь, когда сам захочу, и никто из вас мне не помешает. За меня не бойся. Ты всегда боишься. Прости, что не посвятил тебя. Ты не поймёшь. Икар. — Блять. — слово встало комом в горле прежде, чем позволить себя неуверенно вытечь из пухлых губ наружу. Брут физически чувствовал, как слово «дебильное» в этом маленьком манифесте Икар выдавил из себя через силу, боясь обидеть по-настоящему. Чувствовал, как в голове крутится загрузочное колесо, не позволяющее полностью осознать масштаб положения. Глаз пару раз проверочно дёрнулся, словно желая проверить, является ли его хозяин ещё клинически живым. В ту же секунду, даже не потратив времени на обувь, как был, в домашних белых шлёпках, Брут вылетел на улицу, впившись глазами туда, куда обычно выходили их с Икаром окна — да. Никаких сомнений. То, что слева, было предательски распахнуто, а низкий козырёк над крыльцом услужливо подставился для побега. Белая занавеска прощально трепетала под порывом летнего ветра. Белоснежной машины не было, лишь следы на подъездной дорожке намекали на её присутствие совсем недавно. Живот скрутило от ужаса, глаза забегали подло, не зная, куда деваться, а сам он едва ли заставил себя вернуться на кухню. Метающийся взгляд обвёл всё вокруг, сфокусировавшись на чёрном квадрате электроплиты, — Блять! Похоже, хотя бы одной паре панкейков из всей стопки всё-таки было суждено сгореть. И не до нелицеприятной корочки, как обычно, а до состояния куска древесного угля. Взвыв беззвучно от раскрывшейся внутри воронки чувств, Брут принялся в несносной панике отдирать от сковороды этих чёрных выродков, очевидно, безнадёжно испорченных. Икар уехал. Сбежал из дома! Они не расставались ни на минуту, делились сокровенным, имели общие секреты и места, с детства делили на двоих любую мелочь — а теперь он сбежал из дома, решив оповестить его лишь никчёмной запиской на столике в кухне. До чего малодушно. До чего на него похоже, он всегда так, всегда, когда дело доходит до серьёзных разговоров. Силиконовая лопатка грустно чернела в руках, а омерзительный прогорклый запах заполонил всё вокруг. Что ж, пытался утешить себя Брут, хотя бы ничего не сгорело — кроме, пожалуй, его вспыхнувшей праведным пламенем задницы от осознания того, что этот чёртов мечтатель и правда сбежал, никому не сказав. Что значит «за пределами Полиса»? Чья, нахрен, там может быть мечта? Кого он повёз, куда? Или это его повезли? Действительно ли он в безопасности или просто позволяет дурить себе мозги? Пусть между ними двумя разницы было всего в пару месяцев, социально они отличались сильно, и любой ушлый сукин сын мог себе позволить присесть Икару на уши, если будет достаточно убедителен. Брут обладал богатым воображением, что тотчас заставило его задыхаться от повисшего в глотке кома ужаса, гнева и растерянности. А отцу он теперь что скажет? Как с ним-то быть, когда он вернётся из командировки? Положим, он в соседнем городе на пару дней, но вряд ли это ничтожное время что-то изменит. Издеваясь, музыка для аэробики отплясывала на его мозгах лихую чечётку, втаптывая мысли в извилины. Икар сбежал. Икар. Сбежал. Из спутанных мыслей Брута выдернул визг тормозов там, за окном. Скрип измученных покрышек огласил собой весь район, должно быть, спровоцировав немало осуждающих «тц!» среди соседей. На секунду мелькнуло: вдруг передумал, вдруг вернулся? Брут вылетел на крыльцо, снова совершенно позабыв обуться, и тут же вспыхнувший надеждой взгляд потух, будто притушенный пальцами бенгальский огонёк. О, нет. Конечно нет. Машина была арендованная, насыщенно-красного цвета, и по характерному стилю вождения под кодовым названием «бешеная табуретка» он отлично узнавал ту, что была за рулём. Еле как вписавшись в подъездную дорожку — хотя бы не в самого Брута, уже неплохо — юная водительница вывалилась из салона, крепко хлопнув дверью, да так, что задребезжали окна. Не машины, а дома. — Брут! Брут, это правда? — ураган из дорогих табачных духов, поблескивающих тонких серёжек, чуть заметно взмыленной уложенной чёрной причёски и люксового наряда, налетел на него, словно всамделишное стихийное бедствие. Лия. Непостижимая, изумительная Лия Галани собственной персоной сейчас буравила его своими глазами-безднами, накрашенными так аккуратно, словно и не торопилась она никуда. Впрочем, всё остальное говорило об обратном: тяжёлое необычно дыхание, рвущееся из-под поблескивающего топика на тонких бретельках, бегающий чёрный взгляд, собирающий доказательства, да даже руки, вцепившиеся в плечи Брута без единого намёка на «здрасте». Никаких сомнений, она уже прочла послание, оставленное ей Икаром, и сразу поехала проверять, а может даже и остановить, если поспеет. В ответ Брут смог лишь бессловесно указать ей на распахнутые ставни окна и безнадёжно покачать головой, — О нет. Нет-нет-нет. Я думала, он несерьёзно. Брут, дай мне где-нибудь сесть, умоляю. Или чего-нибудь выпить. У тебя есть что выпить? Знаю, есть, у твоего отца всегда есть. Брут! Проснись! В себя прийти пришлось почти насильно, затащив оцепеневшую Лию в гостиную, на широкий синий диван. Кухней побрезговал — запах выветриваться оттуда не желал совершенно. Залезть в мини-бар отца было ритуалом уже привычным, и очень скоро в тяжёлом стакане для виски смешалось что-то из неназванной бутылки, попавшейся под руку первой. Что-то густое, невнятного цвета и пахнущее сжатым концентратом поля. Лия окинула напиток оценивающим взглядом, поморщилась, но выпила тут же, одним крепким глотком, как заправский пьяница. Брута порой восхищало то, насколько невозмутимой и преданной своим манерам она способна оставаться даже в самых ужасных ситуациях. Она могла бы быть принцессой. В каком-то смысле и была — вся мужская половина Академии, Брут был уверен почти на девяносто пять процентов, за ней волоком таскалась, сворачивая шеи и молча завидуя космическому, как они считали, везению Икара. Не понимали, как она такая обратила на него внимание. Икар тоже не понимал, жутко стеснялся, но делал всё, чтобы оправдать его. Теперь же эта принцесса, перекинув одну ногу в изящных широких брюках на другую, сидела в их гостиной и методично выпивала, пытаясь пробурить взглядом книжную полку. Воцарилось кошмарное молчание. — Может, панкейк? Закусить-то надо. — кротко предложил Брут в тщетной надежде хотя бы как-то её поддержать. Да уж, она всё-таки девушка Икара, ей наверняка тяжелее, да и чёрт знает, что он ей там понаписал. Впрочем, её свинцовый взгляд оказался красноречивей любых слов, и Брут покорно сел рядом, схватившись наконец за голову, — Это катастрофа. Не представляю, что я скажу отцу. Он ведь панику такую поднимет, что век потом не оправимся. И даже не знаю, что хуже — если он не сумеет вернуть Икара домой, или если сумеет. Огребём все, большой дружной семьёй. — И никому не сказал. Даже мне. Хотя ничего от меня никогда не прятал! — вспыхнула вдруг Лия в ответ, позволив освободить немного эмоций. Всё-таки с Брутом они были достаточно дружны, чтобы не скрывать большинство вещей. Чего уж греха таить, он давно заменил ей подружку: посплетничать вместе обо всех, кто не нравится, разложить пару раз колоду Таро, в которой Брут уже недурно разбирался, хотя ни на грош не верил. Подкрасить друг другу глаза карандашом или вязкой подводкой, поиграть в Beat Saber, посмотреть вместе трукрайм, от которого Икара воротит, или просто пожаловаться на жизнь. Брут очень придирчиво относился к вопросу девушки, что рано или поздно появилась бы рядом с Икаром, и конкретно эта была лучшим из всех возможных версий, что он воображал у себя в голове. Уверенная, роскошная и знающая себе цену. Такова была Лия, теперь суетливо ходящая туда-сюда по гостиной, втаптываясь туфлями в ковёр. Попросить её разуться хотя бы во имя домработницы Брут не решился, — Написал, что поехал исполнять мечту какой-то Музы из святой Элейны. Кто она такая? Ты о ней что-нибудь знаешь? — Только то, что он случайно познакомился с ней на прошлой неделе. Рассказывал, но очень мало, сказал, что я всё равно не пойму. Тоже мне. Я что, совсем идиот? — если бы Брут слышал собственный обиженный, ворчащий тон, то сам бы умер со стыда, но пока что было совсем не до самоанализа, — Дочка этих торчков из трейлерного парка, уж не знаю, чья именно. Помнишь, когда он вернулся на рассвете, и травой воняло так, что аж отца подкосило? Так вот, тогда он убегал к ней, и к остальным таким же дикарям. Я тебя тревожить раньше времени не стал, всё-таки ты знаешь Икара, он тебя не предаст. Ему не нужны другие девчонки, разве только в качестве друга. — С кем попало из дома не убегают, Брут! Я знаю, ты на всё пойдёшь, лишь бы его выгородить, но ведь и в глаза правде надо смотреть! — всплеснула руками, как делают в старом кино, которое она обожает, пнула со всего маха ногой отцовское кресло, да так, что то беспомощно скрипнуло. Выдохнула, беспомощно подлив себе снова кошмарного варева из бутылки, — Всего неделя, а она уже ездит на нём, куда захочет. Изгойская шлюха. Подсела ему на уши, наболтала чего-нибудь, а он и рад слушать! А ты куда смотрел? Его же спасать надо! — И что же ты предлагаешь, интересно? Поехать его догонять? — повисла недолгая пауза, которой оказалось вполне достаточно, чтобы шальная мысль в посеребрённой краской голове Брута завертелась с удвоенной скоростью. А ведь если хорошенько подумать, звучало не так уж и бессмысленно: если прямо сейчас сесть в машину и хорошенько набрать скорости, желательно нигде не останавливаясь, то очень скоро они догонят двух неумех на краденой тачке. И если увещевания лучшего друга Икар сумел бы пропустить мимо ушей, то взрывную персону Лии игнорировать он никак не сможет. Уж она его убедит вернуться так, чтобы успеть аккурат к возвращению отца домой. А там уж разберутся, найдут способ сделать так, чтобы подобного больше не повторилось. Похоже, что внимательный взгляд Лии не упустил торопливую работу мысли перед собой, она молча сидела и выжидала, порой прихлёбывая из стакана уже почти что без отвращения, — Слушай. Та машина, на которой ты приехала, она же твоя? Если выехать сейчас и особо не тормозить, может, ещё нагоним. Убедишь его вернуться домой, и отец не открутит мне голову, когда приедет, а? Что скажешь? Лия выдержала паузу, достойную какой-нибудь кинопремии, спрятав ненадолго убийственный взгляд под пушистыми поблескивающими ресницами, и, вдруг допив одним глотком жуткое травяное варево, которое вообще неизвестно откуда взялось в отцовском шкафу, от души шлёпнула стаканом о журнальный столик. Брут зажмурился, успев на секунду похоронить оба предмета — но обошлось, ни трещинки. Нахмуренное до горечи личико первой красавицы Академии наконец-то разгладилось, словно с души свалился огромный камень неизвестности. — В машину, быстро. Только меня трясёт, можно ты поведёшь? — и, не потребовав ответа, оба выскользнули из дома так стремительно, как, казалось бы, Брут не умеет. Он торопливо покидал в дорожную сумку самое необходимое — к чему вряд ли относился квадратный коврик для медитаций, конечно, но он тоже там присутствовал — тщательно проверил наплечную сумку и карманы, обыскал все комнаты на предмет чего-нибудь, что он мог забыть выключить, и, в конце концов, запер дом. Карман на груди обжигала записка Икара, в содержимое которой он до сих пор пытался вдуматься почти насильно. Чужой автомобиль был прогрет и полностью готов к вылету, похоже, Лия совсем не заботилась о расходах на топливо. Брут швырнул на заднее сиденье походную сумку, что родом была из их с Икаром совместной вылазки на природу, а сам плюхнулся на водительское, строго окинув взглядом свою прекрасную пассажирку — пристегнись. Да, это был хороший план, если другого нет совсем. Успеть вернуть Икара любыми средствами до возвращения отца, а уже потом думать, как помочь ему развеяться нормальным способом, без побегов из дома? А заодно и по ушам дать разочек. Да, определённо, не такой уж и плохой план, хотя и совершенно без конкретики. Мотор загудел под ногами, и великолепный красный автомобиль двинулся с места, обрычав всю округу своим низким гулом. Они выехали на дорогу из города, на любимую и единственную восьмидесятую магистраль, и как следует поддали газу. — Поверить не могу, что он мог так со мной поступить! И это после всего, что я дала ему? После всего, что было? Ещё и наглости хватило мне сказать, с кем он поехал в этот сраный парк. С этой оборванкой! — распахнув настежь окно и облокотившись на него тонкой рукой в силиконовом браслете школы — золотом, разумеется — она напоминала собой молодую актрису из крепкого боевика или мучительной драмы. Широкая плетёная белоснежная шляпа покрывала ей голову, подвязанная лентой на подбородке, из-под неё спускались чёрными змеями ухоженные локоны, а взмыленные злые глаза прятались за изящными очками-стрекозами. Брут соврал бы, сказав, что не задерживает на ней взгляд, но уж слишком хорошо себя знал — красоту окружающих девушек он расценивал совершенно не так, как сверстники. Скорее с эстетической точки зрения, как модель или, действительно, актрису. Вот и теперь во всей своей разочарованной злобе она была невыносимо прекрасной. Проклятый мотоциклист в зеркале заднего вида не собирался прибавить скорости или пойти на обгон. Брут бесился — либо отстань и не тарахти под руку, либо обгоняй, свинья бездорожная, — Не понимаю. Я правда не понимаю. Я так старалась, чтобы всё было хорошо, что я сделала не так, как думаешь? Ты ведь его лучший друг, считай брат, должен знать. Уже слышу, что скажет мама: «Такого идеального мальчика упустить, разве я тебя так растила? Как ты могла подвести нас всех, а как же ваша сва-адьба!». Охренеть. Я, что ли, знаю, как теперь наша свадьба? Что я упустила? Чем я хуже какой-то изгойской девки? Почему, Брут? — Не переживай, всё наладится. Я уверен, это просто сиюминутная блажь. Я ведь тебе уже говорил, ты же знаешь Икара, ему не нужны никакие другие девочки, клянусь тебе. Наверняка она просто наболтала ему какую-то сентиментальную хрень про мечту, а он и проникся. Ты ведь его знаешь, он у нас иногда слишком добрый. — всеми своими силами Брут старался звучать уверенно и спокойно, ведь хорошо знал, что именно этого от него и ждут. Этого ждёт отец, этого ждёт Икар, этого ждут учителя и режиссёры рекламы, и, в конце концов, сейчас этого ждёт Лия, надеясь перенять от него хотя бы частицу спокойствия. Потные насквозь пальцы вцепились в руль, навигатор послушно мигал, а впереди была лишь дорога. Пустая, окутанная рыжими скалами, дорога, не выглядящая как что-то, что может привести к мечте. Вообще, надо сказать, довольно унылый пейзаж, лишь иногда разрезаемый яркими потрёпанными билбордами с рекламой сраных утренних хлопьев для завтрака. Узнавать на некоторых из них собственное картонное лицо, измотанное дублями и с приклеенной улыбкой, теперь было не по себе, хотя прежде Брута было не оторвать от телека каждый раз, когда этот ролик про счастливую семью крутили по утрам. Всё было не так. Всё шло через жопу. Ветер из окна развевал мягкую клетчатую рубашку, неряшливую, но любимую — он носил её с тех пор, как как-то раз они с Икаром спросонья спутали рубашки между собой, накануне собирая для чего-то электрический стул и утратив часы сна. Золотые очки крепко сжимали виски и придавали ситуации ретро-оттенок, который обычно Бруту нравился. Сверкающий Полис, уникальный во всей стране город-талант, город-гений, остался за их спинами со всеми своими торговыми центрами, высотными стекляшками, геометричными скверами и маленькими ярмарками. Что-то запищало на приборной панели, отзываясь в голове сигналами тревоги: а всё ли с ним будет хорошо? Взял ли он наличку, сменную одежду, перекусы, крем от загара, в конце концов? Обгорит ведь снова до розовой варёной рыбы, и будет хныкать от боли. Ох, взял ли он вообще что-нибудь, кроме дурацкой мечты и зубной щётки? И, разумеется, садового холодильника, где Брут помимо колы предпочитал хранить любимые энергетики, чтобы прихлёбывать их во время уборки сада. Что-то внутри зарычало, сменяя тревогу — засранец мелкий. Брут пытался дышать глубже, аккуратно паркуясь у пустой полудохлой автозаправки красно-белого цвета, — Бензин кончается. Надо заправиться. Тебе взять что-нибудь внутри? — Пару бутылок «Blessed». — да, определённо, останавливаться в своей кошмарной драме Лия не желала. Подобно отчаявшейся женщине из зубодробительного детектива, она хлопнула в сердцах дверью машины, выбираясь наружу, и отступила подальше, уставившись непрозрачными очками в небытие по ту сторону дороги. Брут был готов поклясться, что взгляд под чёрными стёклами мог бы прорезать эти проклятые рыжие скалы. Лия извлекла из маленького золотистого клатча электронную сигарету, и мягкий пар разочарования поплыл по заправке неумолимой ванильной горечью. Бедняжка. Всеми силами пытается себя успокоить. Себя-то жалко особо не было, а вот она такого отношения не заслужила. Определённо, вопросов к Икару и этой его вылазке за мечтой становилось лишь больше, — И одну «Вакханалию», если продадут. Спасибо. Ты настоящий друг. Продадут. Всегда продавали. Брут хорошо знал тех, кому принадлежит эта заправочная сеть вокруг Полиса — здесь почти никакого регламента не было, попустительство царило на уровне святой Элейны. В голове царил суетной мрак, похожий на рой надоедливых мух. Он помнил, как методично заправился, едва ли достав из Лии информацию о том, что вообще эта машина жрёт. Помнил, как нашёл минутный покой в звенящем магазинном затишье заправки. Скучающий студент-продавец, тыкающий что-то в телефоне, украшения, не снятые с Рождества, сомнительный запах из приоткрытой двери туалета и, изумительно, ни одного человека. Помнил, как формировал заказ и вкладывал его в безмозглую голову за кассой, еле заставив ту оторваться от экранчика: три бутылки «Blessed» с лаймом, фиолетовую тяжеленную «Вакханалию» объёмом в полтора литра, диетические снеки из яблок, крабовые чипсы и несколько безглютеновых сэндвичей, из тех, что выйдет съесть сразу, чтобы не испортились на жаре. И воды с газом. Много. Чуть не забыл заплатить за бензин — справедливости ради, кассир тоже чуть не забыл за него спросить. В голове было слишком много вопросов, а по ту сторону заветного номера отзывались лишь гудки. Он звонил раз за разом, каждые полчаса, но каждый раз бесполезно. — Ну же, Икар. Смилуйся ты надо мной. Ну пожалуйста, немного же прошу. — молчание, гудок, снова молчание — и вдруг, словно ангельский удар точно по затылку, в самую больную зону, мерзкое гудение оборвалось. Совершенно точно. Брут слышал, пусть и не отчётливо, причудливые шумы ветра там, на другой стороне. Внутри что-то вспыхнуло, закричало, взвизгнуло голыми покрышками без резьбы, — Икар! Это ты? Так. Так! Прежде, чем я начну ругать тебя всеми доступными мне словами, скажи мне главное: с тобой всё хорошо? Ты вне опасности? — Я же сказал, со мной всё в порядке. Ну чего ты, реально, как мамочка-наседка? Чего тут со мной будет? Я же не совсем дурак у тебя, да? — звучал он невинно, даже слишком невинно. Брут соврал бы, сказав, что не рад слышать этот голос, несмотря на весь учинённый бардак. Приятно было знать, что с ним и правда всё в порядке, и, кажется, своим идиотским планом он даже наслаждается. Икар звучал солнечно, заливисто и свежо, а рядом с ним, кажется, кто-то беспардонно жрал чипсы, — Чего вы вдруг все разом во мне разуверились? То я у вас гений, то дурачок, неспособный в аварию не попасть. Не кричи, а? Нормально всё со мной. — Икар! Это серьёзно. Ты хоть сам представляешь, что устроил? У тебя это в голове как укладывается? Ладно меня тебе не жалко, хрен с ним, переживу как-нибудь, а с Лией мне что делать прикажешь? Мало того, что сбежал, так ещё и с какой-то девкой из Изгоев! Она мне уже голову проела от ревности. А отцу я что скажу? Ты представляешь хоть, что он сделает, когда вернётся и узнает, что тебя нет? Икар. Икар? — словно испугавшись, что от настолько резких слов тот вовсе повесит трубку и вряд ли её снова возьмёт, Брут почти силой заставил себя заткнуться, сжимая в пальцах пакет с бухлом и перекусами так крепко, что ногти впивались в ладонь. Голос лупасил по стенам заправки задавленным гневом. Так не пойдёт. Следовало сменить тактику, пока голова не взорвалась вовсе и не разлетелась по заправке кровавой баней. Впрочем, вряд ли бы это сильно ухудшило обстановку вокруг, — Пожалуйста. Развернись и езжай домой. Не нужно из-за детской обиды на отца обрекать на переживания всех. Вы помиритесь, я знаю. Икар, прошу. — Не понимаю, ты вроде очень умный, а в таких простых вещах не соображаешь. Неважно уже, кто и на кого обижен. Важно то, что я не вернусь, пока не отвезу Музу в «Солар Парк». Понимаешь? Плевать мне, что на это скажет папа, точно так же, как и ему плевать на то, что говорю я. Какая разница? Ему просто надо всё контролировать, и меня в том числе. Муза не такая. Она меня понимает. Я нашёл того, кто меня правда понимает, Брут. — повисла недолгая пауза, Икар издал сосредоточенный звук, какой делал во время экзамена по вождению, когда вписывался в поворот. Похоже, тоже пытался где-то припарковаться, — Так что нет, я не вернусь. Я тебя люблю, но тебе бы тоже пора начать хотя бы немного меня уважать. Можно я начну уже сам решать? Можно сам буду вести свою жизнь, куда захочу? Можно? Или ты запретишь? — Можно. — внутри Брута в одно мгновение вскипел лавовый токсичный гейзер, которому и секунды не потребовалось, чтобы вырваться наружу. Ногти впились в ладонь с такой силой, что грозилась вот-вот пойти кровь, — А знаешь, что ещё можно? Можно в брусничных кустах пое… Икар бросил трубку. Так торопливо, словно боялся, что хихикающая спутница услышит. Смурное мерзкое чувство клокотало в груди, смешивая воедино весь этот идиотский разговор и превращая тот в бурую кашу. Понимает она его, ишь! Мелкая оборванка, без году неделя, да что она о нём знает, кроме того, как его все ограничивают в свободе? Да что она может, кроме как накуриваться в своём парке, да песни распевать? Ревность выжигала Брута изнутри, он почти перестал чувствовать собственный шаг, когда рывками покинул здание магазинчика, чуть не вписавшись лбом в раздвижные двери. Должно быть, если бы сейчас он увидел себя со стороны, то умер бы от стыда: красный, как злобный генно-модифицированный помидор, с такими же красными глазами, готовыми от обиды заплакать, и с огромным пакетом с бухлом в руках идёт к машине таким шагом, словно пытается пробурить асфальт. Пакет он забросил на заднее сиденье, оставив в ловких пальцах лишь одну из трёх доступных бутылок светлого нефильтрованного «Blessed» с лаймом. Вообще-то обычно они с Лией следили за собственным образом жизни, но сегодня, похоже, ей было вообще больше ни до чего. Да и Бруту, если честно, в данный момент было буквально до фонаря. Жгучая ревность выедала горло, прогорклой обидой застревая внутри: а вдруг реально? А вдруг он в самом деле нашёл кого-то, кто его родственная душа? Кто-то чужой, с кем познакомились на днях, но уже сделавший больше, чем Брут, просто по факту своего существования? От одной мысли об этом мерзко делалось настолько, что, в сердцах распечатав бутылку, предназначавшуюся для Лии, он сделал пару глотков. Икара украли. И далеко не из дома. Если они не догонят его, если не остановят, если не смогут поговорить, то украсть могут и из совместной жизни. Брут сейчас плохо отличал, говорил это он, или ядовитая ревность, но успокоиться себя заставил быстро. Следовало торопиться. Продолжать погоню. В конце концов, с восьмидесятой сворачивать особо некуда, если они все направляются в проклятый «Солар Парк». — Лия! Всё готово, поехали дальше! — ответа не последовало. Драматический точёный силуэт в белоснежной шляпе и изящных брюках палаццо куда-то подевался без следа. Остатки переживаний, что он позволял себе только в полном одиночестве, с Брута слетели тут же: некогда. Ведь он точно помнил, что в туалет она тоже не заходила. Взгляд внимательно и цепко обвёл пустую тоскливую заправку, и кроме насыщенного красного автомобиля, ждущего своих пассажиров с роскошным нетерпением, и скалистых мерзких обломков природы грязно-рыжего цвета не было, кажется, ничего. Впрочем, не так уж и ничего. Взгляд зацепился за мотоциклетное колесо, торчащее аккуратненько из-за здания заправки, там, где у немногих камер образовывалась слепая зона. Повешены они были так бездарно, что кто угодно заметил бы. Что, неужели та свинья на байке, неспособна нормально совершить манёвр, тоже остановилась здесь? Иррационально злой Брут развернулся на носках кроссовок, — Лия? С тобой всё нормально? И в ту же секунду, словно из ниоткуда, буквально на мгновение Брут услышал за своей спиной чьё-то злое внимание. Пахнуло вдруг странно: кожей, сигаретами и каким-то дрянным парфюмом с запахом дыма. Чужой человек возник за спиной стремительно, словно хищная птица, и, не успел Брут толком обернуться, как незнакомые руки в перчатках без пальцев, жилистые, но чрезвычайно напористые, вцепились в него, не дав права на ошибку. Одна рука крепко перехватила под живот, обвив змеёй, а вторая, куда более опасная, оказалась точно под глоткой. В нежную кожу, тщательно обработанную SPF-кремом, впился мягким касанием наточенный армейский нож. Такой, с зазубринами. Брут отлично чувствовал каждую из них, они прощупывали под кожей пульс, не прорвав её даже кусочком — пока что лишь угрожая. Нож прильнул к горлу смертельным холодом, а за спиной вдруг раздался шипящий, совсем молодой, но чрезвычайно злой голос. Он был окрашен тяжёлой одышкой, что бывает от перевозбуждения в башке. — А теперь не рыпайся, щеночек мэрский, и двигай-ка за заправку. И не вздумай кричать — мигом глотку вспорю, как свинье. Всё равно тому парню за стойкой насрать на тебя, он в камеры не смотрит, уж ты мне поверь. — зашипел он точно на ухо, поселив на загривке волну мурашек. Ноги повели по приказу сами, пока голова второпях рассуждала, как из такого вообще можно выпутаться, и можно ли? Сорвать свободной рукой пожарное ведро со стены и огреть мерзавца? Нож быстрее. Попробовать подмазаться и смягчить его нрав, чтобы просто взял деньги и уехал? А в порядке ли Лия? Как повела себя она? Не решила ли сопротивляться? Пока думал, чужак всё тащил и тащил его за здание, как котёнка, и только когда неловкая процессия из радости и ужаса таки преодолела зассанный угол заправки, Брут получил ответ на свой вопрос, кстати, весьма утешительный. Лия, взмыленная и испуганная, утратившая, кажется, свою белоснежную шляпку, сидела рядом с одним из заправочных столбов, примотанная за руки каким-то подобием стяжки. Что характерно, в её взгляде куда больше было ледяной логики, нежели ужаса — похоже, она размышляла, как выбраться, и только лишь завидев Брута с ножом у горла, побелела на три тона и вся сжалась в немой панике. Сердце стучало где-то в ушах. Чужак лишь вжал Брута в себя покрепче, желая избежать любых попыток побега, а нож лишь усиленно вжался в глотку плашмя, чтобы закрепить своеобразную сделку, — Вот и хорошо. Может, и целы останетесь, если слушаться будете. Вы, сраные нувориши, будете живы и здоровы, от вас мне надо всего-ничего. — Что тебе надо? Денег хочешь? — зашептала Лия испуганно, хотя в глазах её всё ещё было отчётливо видно торопливую работу мысли. Она не разрешала себе паниковать, пока ситуация не под контролем. Она думала. Напряжённо, торопливо, испуганно думала, — Что мы тебе сделали? Мне показалось, ты хороший парень, красивый, подошёл время спросить, комплимент сделал. — А разве умные девочки вот так берут и с первым встречным пиздят, а? — и тут же, словно поймав за хвост свою нелепую мысль, чужак характерно сплюнул на асфальт, и тут же снова напустил на себя вид уличного грабителя, на всякий случай подцепив кончиком ножа кожу Брута на шее. «Я с тебя за уход душу в суде вытрясу» — пронеслось в голове озлобленно. Чужак рыкнул, словно пытаясь изобразить своего внутреннего зверя, и прошипел, — Нахер мне ваши деньги. У вас есть куда больше. Ты, педик с чёлкой, на весь магазин орал про этого твоего Икара. Говори сейчас же всё, что знаешь: куда он поехал, когда и с кем? Правда, что он везёт с собой девчонку? Говори! Брут почувствовал, как его встряхнули, будто пытаясь вытолкнуть из транса силой. Вопросов меньше не становилось, нож у горла сомнительно теплел, а вокруг не было ничего, кроме неотзывчивой заправки и сухого пыльного ветра из ближайших неглубоких каньонов. Голова думала так быстро, что грозилась начать жужжать. Сегодняшний день, такой невыносимо идеальный с утра, и правда был катастрофой.