Price(less)

Нил знал с самого своего рождения, что всему и всем есть цена. Силе, знаниям, важности, нужности. В семье и у семейных связей также она есть. К несчастью, он знал и свою цену. Ничего. Он был бесполезен и ничего в этом мире не могло изменить данного факта. К его же искреннему сожалению этот факт знали и его родители, а в частности отец. Натан был гордецом, особенно когда называл своего первого и единственного (пока?) сына своим именем, но ему было простительно — этим пороком страдали практически все полубоги. Натан был сыном Ареса, греческого бога войны. В отличие от своей римской версии, Арес был агрессивным и жаждущим крови. Было сложно сказать, досталась ли его отцу эта черта или это лишь попытка подражать божественному родителю, но Натан был опасен, особенно вооруженный своим топором из небесной бронзы, который ему был подарен лично Аресом за какие-то успехи в одном из множества поисков во времена юности. Когда Нил был совсем маленьким, когда он еще даже близко не был Нилом, еще недостаточно большим, чтобы показать в себе хоть каплю божественного, но все же достаточно осознанным, чтобы хранить воспоминания, он слушал истории Натана о поисках, для которых боги специально отбирали героев из числа своих потомков. Это была высшая честь, повод гордиться собой. Натан побывал на многих подобных, у него было огромное количество шрамов и еще больше знаний и умений, чтобы выйти из битвы с монстрами живым. Натаниэль, маленький и невинный мальчишка, с именем слишком длинным и сложным для себя, слушал с горящими глазами слова отца и представлял себя на месте выбранного богами героя. Он еще ничего не умел, только падал и врезался в стены во время бега, как любой ребенок, но уже хотел быть важным, быть героем, быть поводом для гордости. Мама Натаниэля на все эти истории только фыркала презрительно и в отместку рассказывала свои, о путешествиях в иные миры, о погружении в Дуат так далеко, что некоторые не возвращались. Она тоже была крутой, но, в отличие от папы, не была связана с божественным по крови. Мама, Мэри, как и вся ее семья в далекой и туманной Англии, была жрицей египетских богов. А еще до его появления стала кем-то важнее обычного полубога, типа Натана, когда богиня Сехмет выбрала ее своим вместилищем. Ради рождения Натаниэля Мэри вытеснила богиню из себя, уверенная, что принесет в мир нечто великое. Что ж, Нил, сперва как Натаниэль, а потом как Абрам, и уж тем более в качестве Нила, не оправдал ни одного ожидания. В нем не было ни капли магии, на которую бы отозвались египетские боги. В нем не было ни капли ихора, который бы связал его с божественным. Он не мог сказать, что его мать обрадовалась или хотя бы приняла совершенно бесстрастно такую новость. Пусть она и злорадствовала над Натаном, что ее сын не взял ничего от его глупого Ареса, но в тайне она все равно заставляла Натаниэля учить практики, надеясь на то, что в нем все-таки проснется знакомая ей магия. Натан же принял это слишком близко к сердцу, если оно у него вообще есть. Отец, который рассказывал Натаниэлю перед сном сказки о поисках и подвигах, который был героем своих историй, стал монстром. Он стал требовать. И наказывать, когда Натаниэль не мог вообще или только с первой попытки выполнить. Шрамы на его груди начали собираться в причудливую карту. Вскоре после своего семилетия он впервые попал, с подачи Натана, на «урок» к его верной и определено безумной помощнице Лоле. Он смотрел, как ловко она разделывала свинью, слушал, как она обещает сделать тоже самое с ним. Она была и без того достаточно страшной и пугающей, со своей безумной улыбкой, растягивающей губы в кроваво-красной помаде. Однако, когда она оказалась вся покрыта кровью от — случайно или специально, Натаниэль никогда не задумывался об этом — задетой артерии еще едва живой свиньи, а затем потянула свои руки к нему, он впервые в своей жизни ощутил настоящий животный ужас, который не смог спрятать или подавить. Наказание наступило, когда, принося подношения Аресу, Лола схватила его за руку, все еще вся перемазанная кровью, и срезала крайний кусок плоти на его плече чуть выше локтя, чтобы затем бросить и его в жаровню. Она с такой жаждой смотрела то на его руку, то на огонь, словно чего-то ждала, что, когда разочарование окрасило ее лицо, сердце Натаниэля на миг остановилось. Эта безумная женщина хотела вынудить Ареса если не признать его, как потомка, то вынудить его дать свое благословение. Но бога войны не интересовал тощий ребенок, который столовый нож то из рук может уронить, если к нему подойти со спины. Отец никак не наказал Лолу за ее поступок, тогда как Натаниэлю за блестящие на его щеках слезы прилетела пощечина настолько сильная, что уже через пару часов его лицо было опухшим. Но с того дня начались не просто наказания, а настоящие пытки и издевательства, когда Натан и все его прислужники пытались вынудить богов признать или одарить Натаниэля. Неудивительно, что пришло совсем немного времени перед тем, как он начал каждую ночь и день, каждую спокойную минуту взывать к богам о помощи, о защите и о благословении, хотя бы самом маленьком, прям как он. Но боги были гордыми, что им было до беспочвенных молитв какого-то ребенка, что даже не проявлял должного уважения к ним? Незадолго до первого его юбилея Натаниэля вывели из дома на ужин с коллегами отца или что-то вроде того. Ему было неинтересно, он старался слиться с фоном, пока не увидел двоих мальчишек чуть старше его возрастом. Рико и Кевин жили вместе у дяди первого и вместе же воспитывались. Они должны были стать крутыми героями или спортсменами, как сложится в будущем. Но Кевин уже был признан, как потомок Ники, в то время как Рико все еще надеялся. Натаниэль увидел в нем себя. И они не чурались вести дружбу с ним, малышом на их фоне и самым простым смертным, а большего ему и не нужно было. Пока однажды в вечер их совместных игр, который был также ужином в поместье Веснински, Рико не отозвали от их с Кевином игр взрослые. Натаниэль не хотел подслушивать, но он пошел искать одолженную ему Кевином книгу, чтобы вернуть, когда из кабинета отца донеслись голоса. То, что они обсуждали, заставило кровь похолодеть внутри. – Ты же понимаешь, что этот ребенок – твой позор? Зачем он мне? – спросил хриплый голос, принадлежащий Тетсуи, дяде Рико. Натаниэлю потребовалась пара секунд, чтобы понять, что речь идет о нем. – Мне он не нужен тем более. Он абсолютно бесполезен в качестве моего наследника, он не нужен Кенго, а его мать не дает мне просто избавиться от балласта, – раздался следом холодный голос его отца, после чего послышалось возмущенное фырканье Мэри. – Ты не можешь отрицать, что он ничто и не станет никем. К сожалению, его уже видели со мной, и мальчишка взял от меня все, кроме божественного. Поз-зор. Просто на улицу его уже не выкинешь, а тебе новый ученик и адепт, делай из него, что захочешь, хоть игрушку для этого, – судя по звону цепочек, Натан махнул рукой куда-то в сторону, предположительно, на Рико, что должен был находиться внутри и все это выслушивать. – Не верю, что ты просто так его отдашь, – снова заговорил через какое-то время тишины заявил Тетсуи. – Не за бесплатно, конечно. Все же за рабочую силу всегда платили. Сойдемся на полутора миллионах – и он твой, – продал его отец, не раздумывая ни единой секунды. – Я подумаю над твоим предложением, – объявил мужчина, после говоря явно обращаясь к Рико: – Ты можешь идти. Натаниэлю и Кевину ты ничего не говоришь, все понятно? Но и сам Натаниэль уже ничего не слушал. Он как можно тише помчался назад к Кевину, едва сдерживая слезы. Кевин был невнимательным к чужим эмоциям, а Рико выглядел слишком довольным и говорил загадками после своего возвращения. Пожалуй, если бы он не подслушивал, то и не узнал бы ничего. Но теперь обратной дороги в незнание не было. Казалось бы, теперь Натаниэль знал свою цену, но это его совершенно не радовало. Спать в ту ночь Натаниэль ложился со сжимающимся сердцем от тревоги. И уснул он только для того, чтобы вскоре проснуться, когда Мэри зажала ему рот рукой и принялась трясти за плечо. – Просыпайся, негодный ребенок. Нам пора, – шипела она и натягивала сама на еще сонного сына одежду. – Мама? Куда мы? – прошептал он, поднимаясь и натягивая на себя штаны и кроссовки уже самостоятельно. – Подальше отсюда. Не задавай вопросов, особенно таких глупых, там, где тебя наверняка услышат, – прошипела Мэри, отвешивая сыну подзатыльник, а затем прижимая к своей груди, чтобы поцеловать в макушку. – Быстрее, у нас нет времени, Абрам. Натаниэль знал, что значит спешка, и не хотел узнавать, что будет означать промедление. Он послушно торопился за мамой, без оглядки убегая из холодного и ставшего чужим некогда полного счастья и любви дома. Натаниэлю навсегда осталось две недели и один день до десятилетия. В особенно тяжелые дни он напоминал себе об этом и веселил мыслью, что он теперь как Питер Пэн, как один из потерянных мальчишек. И что он тоже не бежит и прячется через весь мир, а просто путешествует и смотрит на него как самый свободный человек из всех. Потому что, в отличие от других, он жил не планами о будущем и даже не одним днем, а одним часом. Или, вероятно, получасом, тогда как в особенно плохие дни срок сокращался до едва ли десяти минут. Абрам сменил множество имен, с некоторыми из которых он жил всего неделю, тогда как другие прилипали к нему на месяцы, которые пару раз дошли даже до года. Ему особенно понравилось быть Персеусом, когда они с Мэри жили в Греции в течение полугода или около того. Сын полубога, он не мог читать древнегреческий просто сходу, но язык должен был знать, что древний, что современный. Этим они и воспользовались, проведя шесть чудесных месяцев в теплом городишке недалеко от моря и какого-то полуразрушенного храма. Прелесть Греции была не только в особой удаленности от Штатов, где остался Натан, но и в том, что это была древняя земля. Она кишела монстрами, это так, но и боги сюда заглянуть не могли, а значит и отследить их здесь без прямого прибытия было правда тяжело. Наверное, он бы хотел в какой-то момент остаться в Греции. Или вернуться сюда. Шел шестой месяц пребывания, а они с мамой встретили всего парочку монстров, расправиться с которыми становилось все проще с постоянными тренировками. Обычно Мэри в свой выходной либо заставляла его отрабатывать боевые приемы, либо обучала основам своей старой магии. Но в тот день ей пришлось оставить его и уйти, чтобы выполнить что-бы-это-ни-было от человека, который помог им с документами и жильем здесь. Не желая страдать от скуки в четырех стенах небольшого домишки, который он уже облазил вдоль и в поперёк, Абрам – Персеус, как здесь его называла мама даже в одиночестве, чтобы он реагировал на свое имя в толпе – нарушил одно из ее правил – снова – и пошел в храм, чтобы поклониться его владельцу и просто изучить. Боги, пусть и ушли из старой земли, все еще присутствовали здесь своей энергией, а он все еще оставался глупым ребенком, который надеялся на что-то. Храм, простояв не одно тысячелетие, был в абсолютной разрухе и запустении, однако алтарь и жаровня стояли лишь слегла запыленными и заросшими плющом. Убрать это все не было сложно или долго, тем более с небольшим ножиком, с которым ему приходилось ходить все время. У него не было с собой ничего, ни чем можно было бы разжечь огонь, ни что можно было бы принести в жертву во славу хозяина храма. Впрочем, это оказалось совершенно лишним. Абрам только провел рукой по алтарю, чтобы счистить песок в попытке рассмотреть надпись, когда его согнуло пополам, глаза словно закрыли плотной тканью, а изо рта, насильно открытого, что-то потекло. Он не слышал и не видел ничего вокруг, впрочем, смотря как на записи что-то… крайне необычное. Это был их с мамой снятый домик, куда Мэри только зашла. В окне, зашторенном не до конца, было видно, как он поприветствовал маму и о чем-то спрашивал, когда вокруг здания начали появляться люди во главе с тем человеком, к которому днем уехала Мэри. Они были готовы напасть, судя по взведенному оружию в их руках. И Абраму слабо верилось, что они пережили бы такое… Отпустило его также внезапно, как и прихватило, но времени на раздумья не было. Он бросился в сторону дома, где, влетев внутрь, принялся старательно паковать их немногочисленные пожитки. Внезапный приступ паранойи заставлял то и дело оглядываться по сторонам, пока он выносил вещи в припрятанный пикап, но так никого замечено и не было. Пока. Абрам не знал, что его так тукнуло, но он был уверен, что то, что он видел, имело значение. Не в его мире не верить в совпадения и странные приступы мечтаний наяву. Мэри была недовольной, когда нашла его не дома, а гуляющего вокруг пикапа, но одного взгляда на его лицо хватило, чтобы придержать возмущения. Все-таки ее сын не был глупцом и паранойю он явно подобрал у нее, чтобы сомневаться в его решениях. Через три дня, когда Абрам стал уже Грегором и они ждали его зачисления в среднюю школу в небольшом городишке Австрии, по телевизору сообщили о крупном поджоге ранее занимаемого ими дома. Хозяев найдено не было, но стены и окна были пробиты целым градом пуль до того, как здание подожгли. Абрам смотрел в экран и медленно бледнел от мысли о том, что с ними могло произойти, когда ощутил, как острый взгляд его матери буквально прожигал его щеку. – Ты не хочешь ничем со мной поделиться? – внезапно спросила она совершенно ровным негромким тоном. – Нет, мама. Ничем, – отозвался он, вероятно, слишком быстро, чтобы вопрос можно было не повторять. – Ты уверен, Грегор? – уточнила женщина, со все тем же подозрением глядя на сына и хмурясь все больше. – Ты же не стал бы врать матери, не так ли? – проговорила она, цепляя пальцем подбородок сына, чтобы заставить его смотреть на себя. Видимо, что-то такое она увидела в его взгляде, что поджала губы и сквозь них прошипела: – Поговорим дома. Оставшееся на весь день волнение отлично удалось списать на первый день в новой школе. По крайней мере, в это поверил и директор, и его преподаватели, и даже сопровождающая его девочка. Она так много болтала, что к концу дня у Грегора – Натаниэля, Абрама, да кого угодно – просто раскалывалась голова. В такие моменты он правда не понимал, зачем мама взяла с него обещание никогда не смотреть даже на в сторону девушек, не то что думать о каких-либо поцелуях с ними. Даже присматриваться к болтушке, чтобы понять причину маминого запрета, ему не хотелось: ее и без того оказалось слишком много вокруг него, еще больше не надо. А то вдруг еще заметит и напридумывает себе. От этой мысли он подернул плечами, отговорившись, когда заметили, легкой прохладой. Он все еще был саму малость загоревшим, что отлично вписывалось в историю о жизни в теплой Румынии, которую они с мамой скормили директору, а потом он уже распространял по учителям. В их новый временный дом пришел именно Абрам, хоть мать и наверняка отказывалась это признавать. Она не смотрела на него, копошась в своей сумке и выкладывая на стол мешочек с рунами, карты, свечи, зеркала. Было ощущение, что она готовится к сеансу гадания, хотя такой магией она не обладала, да и в целом презирала, считая низшей формой способностей. Будущее, Мэри всегда повторяла, материя неизвестная и бесконтрольная. Вечером, например, ты будешь думать о завтраке из трех яиц, но утром проспишь или не донесешь все три до сковородки и одно будет разбито. Слишком много, повторяла она, есть вариаций, чтобы выбрать одну, которая нравится больше, сложить руки и верить, что именно это и случится. Однако по какой-то причине сейчас у нее было все это в руках и перед ней на столе, когда она махнула Абраму рукой в приглашении занять свое место. Он ничего не знал о гаданиях, ни одна из вещей не взывала к нему, чтобы хотя бы осмотреть или пощупать. А от того, каким цепким взглядом Мэри смотрела на него, было еще более не по себе.Молчание затягивало петлю вокруг его шеи, заставляя напрягаться. Первой не выдержала, однако, сама женщина, хлопнув по столу рукой. – Я требую объяснений, Абрам! – прикрикнула она, делая это, впрочем, недостаточно громко, чтобы можно было услышать из-за стены. – Объяснений чего? – попытался он, хотя и понимал уже, что больше не отвертится. Не после репортажа новостей и явного вида разрушений, в которые превратился их прошлый дом, а могли и их жизни. Поэтому, вздохнув несколько шумно, ощущая все еще прожигающий себя взгляд матери, Абрам поерзал на месте и поджал губы. – Я… Я ослушался тебя. Ты тогда ушла, а мне стало скучно, и я прошелся до того заброшенного храма. Он больше походил на склеп, если бы не колонны, но… да не суть! – тут же выдал он, скорее продолжая, пока Мэри не потеряла терпение: – Там был алтарь и жаровня, целые на удивление, но в песке и плюще. Я их чуть-чуть почистил, проявил уважение к богу, на чьей территории мы были… – тараторил он, резко вскидывая взгляд и со всей искренностью признаваясь: – Я даже не знаю, чей это был храм! Я ничего не резал и не жег, честно! Но, когда я смахивал песок с алтаря, меня… Я не знаю, как описать. Скрутило, я ничего не слышал и не видел вокруг несколько секунд. А потом я увидел тот наш домик, как ты заходишь в него, я внутри. А потом нас окружают люди, тот твой знакомый, который дал нам документы и ключи от дома, был в их числе и отдал приказ стрелять. Абрам всматривался в глаза мамы, чтобы понять, верит ли она ему, надеясь, что верит. Мэри хмурилась, ее руки сжимались в кулаки все то время, что лежали на столе, а взгляд очень угрюмо упирался в него в течение какого-то времени еще даже после того, как он закончил говорить. Абрам заерзал в неуверенности. – Мам, я-я… Я правда не знал. Ну, чей это храм. Я просто испугался! Не в нашей ситуации не верить своим ощущениям! – пытался он оправдываться, но Мэри заставила его замолчать одним лишь движением руки. – Это был храм Аполлона. Мы были на его земле, – хрипло сказала она и поджала губы. – Неужели… Неужели тебе показали видение? Да еще и за просто так? Не верю, – фыркнула и поднялась с места, обходя стол, чтобы, оказавшись на коленях перед Абрамом, приняться изучать его руки глазами. – Никаких ран? Уверен, что ничего не подносил? – Нет, – покачал Абрам головой и повтори: – Ничего не делал и не подносил. Только немного очистил жаровню и алтарь. Однако, видимо, этот ответ также не порадовал, но больше Мэри ничего не сказала. Только поднялась на ноги и прижала его так крепко к себе, что на пару мгновений Абрам забыл, как дышать. – Мы живы. И разберемся со всем. Я не позволю ни Натану, ни его посыльным, ни этим мерзким богам навредить тебе, – словно давая клятву выдала она, оставляя короткий поцелуй на его макушке. Еще несколько следующих дней после того вечера они не говорили много с Мэри. Она только смотрела на него с подозрением, словно ожидая повторения ситуации с храмом. Непонятно только, ждала она очередного акта непослушания или предсказания. Впрочем, когда ни через неделю, ни через две не происходило ничего особо выдающегося – Абрам всегда мог почти с точностью предугадать задания на контрольной или приход соседей на знакомство, и он тем более всегда был достаточно осторожным, чтобы избежать падающего мяча или ножа или увести Мэри с траектории. Поэтому женщина ослабила свое внимание, снова начиная позволять себе спать по ночам, а не ждать незваных гостей. Той ночью Абрам засыпал с ощущением спины матери, плотно прижатой к его. Только вот ночью никакого расслабления не было, как бы он не пытался. В какой-то момент он снова открыл глаза, глядя в стену перед собой, пока весь мир по краям сознания все еще немного плыл. Это было похоже на пленочное изображение. Абрам усиленно пытался вспомнить, где видел такое, но не мог: мысль постоянно убегала от него, словно они играли в кошки-мышки. Тело ощущалось тяжелым, словно наполненное свинцом, но неприятный зуд в затылке заставил поднять руку. Как жаль, что нельзя было почесать голову изнутри, чтобы разогнать этот беспорядок. От крайней абсурдности мысли он моргнул и сел в постели. Вернее, он все еще спал, но сел во сне на кровати. Что ж, таких снов он еще не видел и не знал, что хотел бы или мог бы поделать. Впрочем, раздумывать ему оказалось совершенно незачем, ведь спустя мгновение все вокруг засветилось, словно кто-то включил сразу все лампы в комнате. – Слишком ярко? Я иногда забываю, какие хрупкие эти смертные! – весело проговорил голос, после чего свечение за его веками прекратилось, превратившись в мягкий ночник. Потерев глаза несколько раз, чтобы отогнать все круги и мелкие светящиеся точки, Абрам наконец посмотрел на нарушителя его сна. И тот, кто предстал перед ним, оставил его безмолвным. – Здравствуй, Натаниэль. Ты знаешь меня, не так ли? – проговорил молодой мужчина с бронзовой кожей и самыми золотыми кудрями, которые только можно себе представить. В одно моргание на нем была тога, которую до этого Абрам видел только в музеях на каменных статуях, в другое – ярко-желтая футболка с изображением солнечной системы и самые обычные джинсы. От постоянной смены образа перед глазами он ощутил тошноту, поднимая руку ко рту. – Можете пожалуйста прекратить? Просто… определиться уже наконец? – недовольно пробурчал он, пытаясь глубоко дышать. – А? Ой, точно! Прости, мальчик, – с еще одной короткой, но резкой вспышкой света, а затем и смеха Аполлон – а это был, без всякого сомнения, именно он, – все же остался в футболке и джинсах, так и опускаясь в кресло за своей спиной. – Что вам надо? – без промедления спросил тогда Абрам, садясь ровнее и вглядываясь в лицо бога… целой кучи всего. – Ну что ты такой подозрительный сразу? Или к тебе никогда не заглядывали боги в гости? А как же твой дедуля Арес? Ах да, – сперва с какой-то словно надменной и насмешливой улыбкой начал он, а затем ощутимо виновато потупился. – Прости, забыл. Ну и не суть! – провозгласил бог, вскакивая с кресла и теряя весь свой извиняющийся вид, начиная расхаживать по комнатушке. – Во-первых, я пришел поблагодарить за заботу о моем храме: давненько смертные ничего такого не делали для нас. А во-вторых, время пришло! – радостно объявил он, оборачиваясь на замершего в поражении и подозрении Абрама. – Время? Пришло? Для чего? – неуверенно осмелился уточнить он, хмуря брови. – Я бы сказал, что спать одному, но для этого тебе придется еще потерпеть, – весело парировал Аполлон, а затем в момент оказался перед лицом Абрама. – Пришло время отметить тебя, Натаниэль Абрам. Ты родился с редким даром видения будущего, – заявил торжественно бог, улыбаясь ярко и белозубо, впрочем, теряя не менее десяти уровней помпезности, когда принялся болтать, как семиклассницы из его школы: – Не уровень Дельфийкого оракула, но, если захочешь потом, поднимем твои таланты. Но ты не захочешь, – говорил и говорил он, пока уставший от звука английской речи с каким-то немного выделяющимся, но недостаточно для определения акцентом Абрам не закрыл самому богу рот рукой. – Ближе к теме. Что значит «отметить меня»? С каким это даром я родился и почему не знал о нем ничего столько лет? – недовольно расспрашивал он, хмуря брови. – Не дуйся, я не мог признать тебя, когда ты был совсем ребенком, – оторвав с легкостью руку смертного подростка от своего рта, Аполлон принялся объясняться: – А тут ты пережил такое видение и даже считал его! Более того, ты даже смог изменить событие. Такое не получится часто проворачивать, все же в нашем будущем есть не только множество веток вероятностей, но и определенные узелки событий, которые пройти придется. А для некоторых из твоих видений и вовсе придется работать не покладая рук, чтобы только оно сбылось именно так, как ты его видел, – предостерег бог, мигом теряя все свое баловство. В течение какого-то времени он просто смотрел на Абрама, изучая что-то в нем, и хмыкнул как-то по-своему печально. – Ты родился у двух могущественных в своих мирах служителей богам. Ты мог стать даже таким, как я. Твой отец очень на это надеялся. Но тебе было даровано нечто большее – возможность ведать, – вдумчиво проговорил он, внезапно снова выпрямляясь, чтобы снова заговорить уже более величественным тоном: – Что захочешь, будущее или прошлое откроются тебе. Таков твой дар. Используй его, но не навреди, и тогда не постигнет тебя и кара моя, – торжественно изрек Аполлон, поднимая руки над его головой. Однако, не получив никакой реакции, он закатил глаза. – Тут ты должен сказать, что принимаешь дар и благодаришь меня, – намекнул очень прозрачно, но, поймав скептичный взгляд парня, просто отмахнулся от него. – Нет, отказаться ты не можешь, я все решил и все сказал! – с весельем в тоне заявил бог и приложил руки к голове Абрама: пальцами закрывая уши, а центром ладони – глаза. Свет окутал его, и внезапно он увидел: страны, куда им предстояло пойти, дом, из которого Мэри убегала, и как познакомилась с Натаном. Все было перед ним, но одновременно и так далеко. От калейдоскопа перед глазами его замутило, и тогда он ощутил давление на лоб. – Засыпай, Натаниэль Абрам. И хорошо поспи, – последние слова словно физически проникли в его уши и повторялись, пока видения не поблекли под этим звуком и не позволили ему провалиться с сон. Утром он не чувствовал ничего нового в себе, также, как и не увидел ничего такого, пока всматривался в свое отражение приличные минут 10, заняв ванную. Мэри даже отругала его, назвав, почему-то, озабоченным подростком и приказав держать в руках свои гормоны. Абрам не понял, что случилось, но расспрашивать не стал, просто опустив голову. Также он не сказал матери и о необычно реальном сне с участием Аполлона, о его благословении и полученном даре. Он решил, что незачем беспокоить Мэри из-за его разыгравшегося воображения, хотя и начал против воли чаще прислушиваться к себе. Так, они не стали заказывать еду из их обычной забегаловки, а прошлись до ресторана местной домашней кухни. На следующий день в новостях появился репортаж, что была убита семья в соседнем с ними доме через улицу и виноват в этом, предположительно, был курьер из привычной им с Мэри кафешки. Та списала все на совпадение, но Абрам насторожился и стал еще более параноидально вслушиваться в свои мысли и ощущения, чтобы не пропускать видений. Обстановка накалялась между матерью и сыном не сразу, но уверенно и постепенно. Сперва она заметила его вдумчивость и возросшую паранойю. Затем обратила внимание на то, как перед ответом он стал словно уходить в себя. Так делала она, когда хотела пообщаться с Сехмет годы и годы назад. И в том, что в сыне сейчас нет никакого бога, она была уверена. Мэри не знала, что происходит, а Абрам ей не отвечал, даже если вопрос ставился ребром и задавался прямо в лоб. Иногда он говорил немного запутанно о том, что им стоит и не стоит действовать по задуманному ей плану или идти по уже предоставленному маршруту. Ее сын, очевидно, гадал и изучал глупые прорицания или как там эта чушь зовется, что ей совершенно не нравилось. А на попытки и требования прекратить это Абрам реагировал слишком бурно, вступая с ней в настоящие и очень громкие споры. Они были сейчас в Штатах уже четыре недели, когда Мэри, наконец, смогла связаться со своим контактом вопреки всем словам сына и договорилась о документах, чтобы отправиться туда, где Натан их искать не будет – в Австралию. Только нужно было отправиться в Сиэтл, чтобы забрать в условленном месте папку и там же оставить затем деньги. А оттуда бы они отправились сразу в порт, где сели бы на корабль и покинули эту проклятую страну. Ей план казался отличным, тогда как ее упертый сын противился этой идее едва ли не до скандалов, не желая объяснять причину и только умоляя мать ему довериться. Но она не могла. Не после пули, пришедшейся в плечо Абраму уже почти год назад, когда он убедил ее в своей правоте. Поэтому она схватила его и посадила в машину, направляясь в последний свой пункт назначения до, как она верила, свободы: в Сиэтл. Чем ближе они были к городу, тем мрачнее себя чувствовал Абрам, однако ни одна его мольба развернуться, отправиться снова в Канаду или вовсе улететь в чертову Австралию другим путем не действовали на Мэри. Тяжелое чувство неизбежности давило на его плечи и затылок, заставляя вспоминать разговор с Аполлоном. Есть в судьбе каждого свои узелочки, обойти которые не получится. И неизбежность надвигающегося пропускного пункта в следующий отрезок его жизни пугала. Он не рассматривал город, не смотрел в сторону океана и не разговаривал с Мэри. Она наверняка считала это его подростковым бунтом, он же боролся с тошнотой от одной мысли о том, что предстояло. В воздухе уже тянуло гарью. Папка с их новыми и последними документами была в оговоренном месте по направлению в порт со стороны заводских доков. Но она не лежала в груде макулатуры, а использовалась в качестве веера Лолой, которая слишком уж довольно ухмылялась, когда заметила их. За их спинами раздались знакомые тяжелые шаги и скрежет небесной бронзы о металл. Все произошло слишком быстро: вот Мэри и Абрам оба схватились за пистолеты, вот они уже бросились бежать в разные стороны. Он не знал, что происходило с его матерью, только слышал, как за ним бегут двое – брат Лолы, Ромеро Малькольм, и телохранитель отца по имени Патрик Димаччио. Оба мужчины были крупные и уже не молодые, чем он и воспользовался, когда принялся петлять, проскакивать в узкие проемы и обрушать за собой всеми возможными способами доски и бочки, пока не смог оторваться. И на счастье Абрама остановился он у пустой машины с оставленным внутри ключом зажигания, словно хозяин отошел всего на секунду. Задумываться о том, правда ли это, он не стал, вскакивая в машину и моментально ее заводя. Он знал, где найти маму, он знал, в каком состоянии должен ее найти, но все равно надеялся. Вытянув руку из окна, не отрываясь от ведения машины ровно прямо, только ускоряясь, он безжалостно нажал на курок раз, два, еще, в боковом зеркале видя, как падает раненный Ромеро прямо на Патрика, сбивая его с толку и немного заставляя покачнуться и затормозить, предоставляя еще времени на то, чтобы оторваться. Мэри нашлась возле входа в один из огромных контейнеров с, что удивительно, очевидно мертвой Лолой у ее ног, если судить по луже крови. Однако в этот момент Натан уже занес топор над ней, совершенно безоружной и почему-то держащейся за живот. Абрам не раздумывал. Он направил капот автомобиля на отца, сбивая и чуть-чуть откидывая того, резко ставя машину на ручник и открывая дверь для матери. – Быстрее! Мама, пожалуйста, запрыгивай и поехали! – взмолился он и выдохнул только тогда, когда Мэри оказалась на соседнем кресле, а ее дверь была закрыта. Тогда Абрам сдал назад, сразу набирая скорость, и помчался прочь из чертовых доков, из мерзкого Сиэтла. Он так гнал, что не сразу заметил, как приехал на побережье в нескольких десятках миль от города. – Абрам, – подала сиплый голос его мать, заставив сбросить скорость от удивления и оглянуться. Она была вся бледная, а моргала все медленнее и медленнее. – Мама? Ты… Он тебя ранил? Серьезно? Ты-.. Мы-.. Я отвезу нас сейчас в больницу! – затараторил он, глядя с испугом в глазах на Мэри. – Ты знал, не так ли? У тебя было видение? – на удивление спросила она вместо обвинения. Видя, как сын поджал губы и отвел на миг глаза, женщина хмыкнула. – Аполлон тебя пометил, я права? В храме или позже? – Позже, – услышал он свой голос. Мэри на это только криво улыбнулась. – Я должна была догадаться. Ты всегда был на удивление прозорливым и догадливым, я не могла и подумать… – Аполлон сказал, что я родился с даром предвидения. Когда я проявил себя, он одарил меня возможностью видеть или-.. Или как-то так, мам, – признался Абрам, глядя растерянно, не понимая, к чему эта светская беседа. – Ведать, – через может минуту сказала Мэри. – Что? – Не видеть, а ведать. Тебе открыто будущее и прошлое. – Откуда ты знаешь? – выдохнул напряженно Абрам, стиснув пальцами руль. – Ты всегда знала? Тогда почему ты не послушала меня, мама? – под конец его голос почти сорвался. – Я не знала, но читала о таком. Еще по молодости. Если бы я знала… Нет, я бы все равно не поверила. Боги не дают ничего бесплатно, и заставила бы тебя отказаться, – покачала она головой и внезапно закашлялась, выплевывая кровь. – Мама! – вскрикнул Абрам, но был остановлен поднятой рукой Мэри. – Время пришло, – сказала она каким-то потусторонним тоном. – Уже ничего не сделаешь, Абрам. – Мам, какое время? Для чего? Нет, мам, пожалуйста, – принялся умолять он, хватая холодную руку матери, что сжалась напоследок. – Обещай мне не попасться в руки своему отцу. Беги и прячься, верь себе и помни все, чему я тебя научила, – быстро начала говорить Мэри, начиная задыхаться. – Да прибудут с тобой боги, Абрам, – проговорила она и коротко притянула к себе сына, но силы покинули ее прежде, чем она бы успела дать ему последнее объятие. Рыдание прорвало грудную клетку, и Натаниэль Абрам отдался ему, позволяя себе скорбеть по матери хотя бы несколько секунд. Не было смысла в эту секунду прятаться за именами: больно было ему всему. Потом он вышел из машины и попытался вытащить оттуда Мэри, но кровь уже успела пропитать обивку и накрепко прилепила ее к сиденью. Звук был таким мерзким, что его едва не вывернуло наизнанку. Оставив эту затею, он взял канистру из багажника и, прямо как в своем видении, старательно облил все внутри и снаружи, поджигая затем несколько спичек и бросая в быстро разгорающийся огонь. Туда же полетела несчастная папка с новыми документами, чтобы достать которые его мать умерла. В его бумажнике нашлось последнее неиспользованное ранее удостоверение: Нил Джостен. Вот кем он стал, потерянным ребенком, не имеющим важности и цены сиротой, Нилом Джостеном. Пока машина горела, он не стал покидать берег, а опустился возле большого камня, чтобы подумать, куда ему теперь идти. Наблюдение за костром внезапно его сморило, но вместо какой-нибудь напряженной дремы или прерывистого сна перед глазами предстало видение. В нем был он, с рыжими волосами и голубыми глазами, не скрываясь своей внешности, как делал это последние семь лет. Он сидел также у костра, но был в отвратительно оранжевой футболке и держался за руки с невысоким, но очень коренастым блондином в черном. Вокруг была куча людей, все смеялись и звали его этим новым именем, «Нил», но человек в черном рядом шепнул заветное «Абрам». А затем встал, – Абрам даже подался ближе, словно пытаясь убедиться, что это не ложь, – Кевин, поднял какой-то стаканчик и прокричал громкое: «за наш дом и за наш извещатель о надвигающихся проблемах, за Нила!». И все, кто сидел в кругу, рассмеялись только громче и подхватили тост, крича также громко: «За Нила!» – Эндрю, а ты не выпьешь за меня? – внезапно подала голос его версия из будущего, с явно игривым выражением плечом подталкивая того самого блондина рядом и ухмыляясь. – Я пью из-за тебя и без дополнительных тостов. Ты проблема, – голос этого Эндрю был хриплым и казался пустым, пока Абрам не присмотрелся, с каким трепетом в глубине взгляда ореховых глаз тот смотрел на его будущую версию. – Я твоя проблема, – его версия подмигнула, глядя прямо в хмурое лицо, даже на миг не теряя своей улыбки. Казалось бы, его должны были оттолкнуть, но вместо этого блондин тоже поднял свой стаканчик, говоря на манер тише, но со сбивающей с ног искренностью: – За Нила Абрама Джостена, нашу личную проблему. Абрам – нет, теперь он Нил и, если постарается, им и останется – открыл глаза, когда машина уже догорала. В груди разлилось что-то, похожее на лаву. Оно затопило его изнутри и согрело в один момент, зажигая что-то впереди его пути. Он не понимал своих чувств, ему была дика одна только мысль о том, как много людей окружало его в видении, как все смотрели на него и улыбались. Никто не делал так в его сторону с тех пор, как он перестал быть младенцем. Но эти люди… они смеялись, но не над ним, а вместе с ним. Еще и Кевин там, такой расслабленный. Интересно, как он сейчас? Как он ушел от Рико? Или он тоже там? Хотя Нил и не заметил иссиня-черной макушки, это все еще могло ни о чем не говорить. Но кроме друга детства его заинтересовал еще один персонаж, некий Эндрю, который сидел рядом с его будущей версией, держал за руку и говорил фразами с очевидно не двойным и даже не тройным дном, а куда более глубокими. Что он имел в виду? Чего хотел от него? И почему от его вида оба Нила, что настоящий, что из видения так расслаблялись? Вопросов было больше, чем ответов, а того, кто мог бы ему что-то подсказать, не находилось. Мама умерла, да и навряд ли она сказала бы что-то кроме «держись от него подальше» и «чувства – это ошибка, не допускай их, если не хочешь нарисовать на себе мишень размером с планету». А как можно было спросить у Аполлона значение это видения было непонятно. Да и навряд ли божество провидения бы хоть что-то ему сказал по делу. Первая и пока единственная их встреча состоялась только по милости самого бога, да и прошла больше похожей на… какой-то сюр, если не врать себе. Потряся головой в попытке выкинуть из нее ненужные мысли, Нил уставился в догорающее пламя. Разбираться придется самому. По крайне мере, до тех пор, пока судьба не сведет его с людьми из его видения. Теперь у Нила Джостена была конечная точка. Осталось лишь дождаться этого Эндрю.