Apologise

Ну сиди так, сквозь зубы зло матерясь да всхлипывая, словно

глина, что не нашла себе гончара,

чтоб крутилась в башке цветная нарезка клиповая,

как чудесно всё было в жизни еще вчера. Приключилась опять подстава, любовь внеплановая, тектонический сдвиг по фазе –

ну глупо ведь: это жизнь по тебе катается, переламывая,

а ты только и можешь дёргаться и реветь.

Вера Полозкова "Выговор с занесением в личное дело"

Демоны не умеют прощать — это всегда был удел ангелов. Демонам же чуждо благородство и сострадание. Они твою душу выпивают и прогладывают, не поморщившись. Демоны тебя тянут на самое дно, прямо под землю, прижимают к себе крепко-крепко, схватившись за грудки одежды так смертельно больно, что вот-вот задушат. Демонам от тебя нужно одно — их собственное веселье, подпитывание бесконечно голодного эго. Плевать они хотели на законы и правила Небес, если демоны иногда не соблюдают даже свои. Они будут с тобой всегда — не позволят упрятать самый потаённый грех, посмеиваясь, медленно вытянут его из тебя, тонкими кровавыми ниточками прямо из плоти, и швырнут в лицо, чтобы больше не пытался отрицать, чтобы больше не притворялся. Чтобы стал таким же, как они. Кроули был неправильным демоном. Никогда и не пытался им быть. Несправедливость выжигала его ежечасно — его раз за разом затыкали, игнорировали и подавляли. С каждым разом он всё меньше хотел говорить. Сперва падение его напугало. Напугали внезапный гнев и в ту же секунду погасшие звёзды. Его творение. Напугали чувство свободного падения без белых крыльев за спиной и громкий хруст, когда эти крылья у него из спины вырвали. Напугала невыносимо сильная боль и липкая, остывшая от холодного ветра кровь, залившая все лопатки, затёкшая даже под небесное одеяние, выданное напоследок земному телу. Это одеяние с него в Аду брезгливо содрали, а его самого кинули в котёл с кипящей серой. Гостеприимством демоны никогда не отличались. Он думал, что внизу найдёт своё место, но из века в век там становилось всё более невыносимо, поэтому он всё чаще поднимался наверх. Особенно сильно радовало, если наверху его встречал любопытный до всего людского ангел с дурацкой привычкой приписывать Кроули хорошие дела. Этим он его раздражал, иногда доводя до самого кипения, но они непременно встречались вновь и вновь, никак не находя в себе сил признать их дружескую связь невозможной. Ангел оказался с чертинкой — это веселило Кроули до безумия. Он не делал ничего, чтобы это случилось, но Азирафель прекрасно справился с этим сам — глядя в глаза, соврал руководству, чтобы спасти несчастную кучку людей, уже предвкушая, как рухнет вниз и далеко под землю в саму преисподнюю. Кроули на такое лишь посмеялся, прощая ангелу этот грех, ощущая, как всё глубже утопает в неизвестном болоте. Демон погружается в эти чувства по самую макушку и неожиданно находит то, что когда-то давно в прошлой жизни ему подарили его звёзды. Наконец, он находит смысл, и все вопросы, на которые он так и не получил заслуженного ответа, становятся уже не так важны. Забота об ангеле внезапно перекрывает законы Ада и его собственные принципы. Пусть даже в пустяковом бюрократическом деле, простой прихоти Азирафеля или прямой угрозе сохранности ангела — Кроули мчит к нему на всех парах, шипя и зло подпрыгивая от едкой боли, разъедающей телесную оболочку на освящённой земле. Демон запрещает называть свою помощь благим делом, но всё же не упускает возможности мельком взглянуть на перепачканное сажей, расцветшее в случайной радости и нежности лицо Азирафеля, прижимающего к себе сумку с драгоценными книгами. Кроули понимает, что, не задумываясь, взорвал бы ещё пару церквей, лишь бы снова увидеть эту растерянную благодарность на лице ангела. Демон прощает себе этот хороший поступок. В охваченном пламенем книжном магазине Кроули мечтает о том, чтобы спалить весь остальной мир к чертям — без ангела он больше не видит в нём смысла. Гнев кипит в венах, вырывается наружу оглушающим воем, только больше распаляя огонь, пожирающий всё то, чем так трогательно дорожил его мёртвый друг. Кроули покидает сгоревшую лавку, готовый убивать. Видеть живого ангела, пусть и застрявшего в теле старухи — его высшая награда. Злость, пеленой застлавшая глаза, в миг спадает, обнажая слишком облегченную для демона улыбку. К этому моменту он уже всё понимает. К этому моменту ему становится плевать. Спасать мир бок о бок с Азирафелем почти так же приятно, как было приятно восторженно показывать ему только что родившиеся в небе звёзды. До того, как у него отобрали крылья и проход на Небеса. До того, как его окрестили неправильным. До того, как всё стало сложно. Приятнее всего покинуть и Небеса, и Ад, и быть на одной стороне с его ангелом. Мягкость Мэгги помогает мыслям в его голове встать в нужном порядке, она вслух говорит то, о чем он шесть тысяч лет боялся даже думать. Разговор с Ниной помогает набраться сил и смелости. Среди всего прочего в голове всплывает догадка, насколько же он жалок, раз две малознакомые женщины раскусили его главную слабость лишь за пару дней. Кроули так старается подавить обиду и злость на ангела, вот только, кажется, у него не выходит. Когда слова не помогают, он хватает Азирафеля за ворот костюма и прижимает к себе. В поцелуе мало того, что Кроули действительно хотел сказать — чистое отчаяние с примесью надежды, горечь спора и желание вернуть всё так, как это было лишь полчаса назад. Он цепляется за него, его запах и тепло, не оглушающий жар Ада, не холод бесконечно гладких стен Небес, а простое, почти человеческое и такое незнакомое чувство любви. Кроули цепляется за ангела так сильно, потому что на подсознании понимает — это последний раз, когда ему сделать это дозволено. Потому что, если отпустит, Азирафель к нему не потянется, оттолкнет. В слезах напротив Кроули читает сожаление и желание. Он хочет потянуться к ангелу ещё раз, но послушно ждёт. — Я прощаю тебя. В словах, вырвавшихся из ангела, Кроули читает лишь разочарование. Кроули надевает очки, чтобы прикрыть глаза, которые шесть тысяч лет не видели звезд. Он выходит из лавки, чувствуя, как остро и страшно снова ноют лопатки. В районе человеческого сердца впервые болит настолько сильно. Он садится в машину, мечтая влить в себя галлон святой воды. Азирафель был неправильным ангелом. Он никогда не умел прощать.