- Ты думаешь... Это правильно? - Что правильно? - То, что мы женимся. Я чувствую странный, волочащийся под заданным вопросом посыл, и спрашиваю в ответ: - Ты не чувствуешь, что это правильно? Ты поднимаешь на меня свои добрые-предобрые глаза, и я вижу, что они тронуты поволокой сомнения. - Я не знаю, - от твоей честности у меня по позвоночнику пробегает жар.

Кевин просыпается с затекшей шеей. Он стареет? Через него перекинута пара ног с разных сторон кровати, а на груди покоится чья-то рука. Судя по росчерку шрамов на костяшках и поднимающихся по предплечью старых следов ожогов, рука принадлежит Нилу. С другой стороны кровати, наполовину оккупировав подушку Кевина, бесшумно сопит Эндрю, поджав под себя расслабленные ладони. На часах только семь утра, и Кевин ненавидит себя, за то что сам проснулся в такую рань.

Робин всегда слишком много. Слишком громко, слишком размашисто. Нэнси долго думает, что хочет быть такой же, но скоро понимает, что это не зависть. Что ей достатосно просто быть рядом с Робин, не обязательно быть ей самой, чтобы грудь не разрывало от отвращения к себе. Чуть позже она думает, что спутала зависть с ревностью.

Биты из наушников настойчиво бьют по воспаленному разуму. Взгляд неотрывно цепляется за белые полоски на дороге, мигом скрывающиеся за капотом несущейся по трассе машины. По спине липко стекает капля пота, теряясь сначала между лопатками, а затем в поясе шорт, только подбадривая невыносимо сильное желание распрощаться с сегодняшним завтраком. Я прикрываю глаза, концентрируясь только на своем дыхании. ИЛИ история о том, как найденная семья растила ребёнка.

У Зимнего Солдата страха нет и никогда не было. Его выкорчевали вместе со всеми чувствами, со всеми нуждами, с сантиментами и ненужными эмоциями, на выходе оставляя голое, всегда взведённое оружие. У Наташи чувств много, но они почти всю жизнь были ей недоступны. Теперь она свободна и ей страшно легко дышать.