Королева в оковах

Чем дольше Алисента остается в цепях, тем сильнее она жалеет, что ее просто-напросто не предали мечу. Ее отца убили одним ударом клинка, брата рассекли от горла до живота, а потом выпустили ему кишки и оставили гнить среди лошадиного навоза и сена, для пущей убедительности лишили головы Джаспера Уайлда, а ее отчего-то оставили, заковали в золото запястья и лодыжки, а ключ от кандалов наверняка сожрала Сиракс или повесила на шею треклятая Рейнира. Ее оставили в живых, а их — нет, и Алисента отчаянно жалеет, что не умерла быстрой смертью, какой умер отец, что Неведомый не забрал ее в тот самый момент, когда пришел по его душу. Возможно, прошло уже несколько дней. А может, недель. Месяцев — вряд ли, главным образом потому, что у нее еще не наступил цикл, но, быть может, он прекратился из-за недостатка света, отдыха и плохого питания. В камере, в которой по приказу Рейниры сир Лорент и сир Лютор заперли Алисенту, нет ни единого окна; Ее освещает лишь слабый трепещущий свет факела в коридоре. И кормят Алисенту без всякого расписания, только тогда, когда тюремщик, кажется, вспоминает, что в его власти находится вдовствующая королева; он плюет в нее через решетку и предлагает попробовать на вкус такую мерзость, что по сравнению с ней хлебные корки и червивые яблоки кажутся изысканным блюдом. И хоть она избежала смерти от меча палача, Алисента лишилась не только королевского достоинства, но даже кровати и одеяла, которое согревало бы ее по ночам, и новая реальность оказалась куда болезненнее любой пытки, которую могла бы придумать Рейнира. Она может лишь ждать. Камера становится ее замком, расколотый табурет в углу — ее Железным троном, крысы — подданными, блохи — прислугой, испачканная сорочка — ее лучшим платьем, а въевшаяся в волосы грязь сияет ярче любой короны. Ей почти не удается заснуть — каменный пол сырой и холодный, как лед, ест она еще меньше — та скудная пища, которую ей дают, зачастую покрыта плесенью, и дни ее наполнены нескончаемой тишиной, тяжелой, как огромные валуны. Раньше Алисента нередко жаждала тишины: дети плакали, визжали и болтали без умолку, слуги задавали вопросы или задерживались в покоях, Визерис кряхтел и сопел над ней по ночам, а после нескольких жалких минут засыпал и невыносимо громко храпел. Теперь же она умерла бы за то, чтобы еще раз услышать шепот Хелейны, плач Эйгона, возню Эймонда или даже прерывистое дыхание ее венценосного мужа, уткнувшегося холодным гниющим лицом в ее шею. Проходит не менее трех недель, прежде чем к Алисенте наведывается посетитель. — Рейнира. Имя оседает горечью на ее языке, повисает в воздухе между ними, пока тюремщик отпирает дверь камеры, позволяя Отраде Королевства переступить порог владений вдовствующей королевы. Отрада Королевства останавливается перед ней, высокая и прекрасная, в короне из кованого железа и золота, и Алисенте кажется, что любовь сочится из ее пальцев кровью. Она подносит грязный обгрызенный мизинец ко рту. Тюремщик затворяет дверь за Рейнирой с такой силой, что Алисента задается вопросом, не собираются ли ее отправить на встречу с матерью, отцом, внуком и братьями? Окажет ли ей Рейнира такую услугу? Казнит ли своими руками, перережет ли горло здесь, где никто, кроме нее, не станет свидетелем последнего вздоха поверженной королевы? — Алисента, — когда-то Рейнира произносила ее имя с большим благоговением, чем молитвы, когда-то шептала его так, будто каждая буква была шелком и медом. Но после того, как Визерис накинул на плечи Алисенты плащ и скрепил их союз сухим поцелуем, Рейнира ни разу не называла ее по имени. Какая бы любовь их ни связывала, она исчезла в тот день, погибла в крови и рыданиях, точь-в-точь как часть души Алисенты в первую брачную ночь, когда между ее бедер остались красные и белые разводы, а на щеках — горькие слезы, которые довольный Визерис, засыпая рядом с новообретенной женой, даже и не заметил. Она плакала не от боли, ведь ту можно было вытерпеть без труда — та боль едва ощущалась по сравнению с иглами, которые она однажды вонзила себе под ногти, — но из-за взгляда Рейниры на свадебном пиру, из-за любви в ее бледно-голубых глазах, когда Визерис взял Алисенту за руку и, не оглядываясь, вывел из зала. Рейнира втягивает носом воздух так деликатно, словно запах страданий Алисенты ее тяготит, и щеки Алисенты заливаются краской прежде, чем она успевает взять себя в руки. Ей хочется дотянуться до Рейниры, схватить ее за подол, измазать грязью платье и разодрать его в клочья, но ее запястья скованы, а руки слабы, и потому она смотрит, как Рейнира усаживается на простенький деревянный табурет и поджимает ноги так, чтобы их прикрывали юбки платья. Алисента помнит, как выглядят эти ноги, помнит мускулистые бедра, гладкие мягкие икры и шрам на лодыжке, который Рейнира получила, случайно поранившись о спину Сиракс. Алисента неподвижно наблюдает, как Рейнира кладет руки на колени и молча устремляет на нее свой пронзительный взгляд. — Оковы идут тебе больше всякого платья, — после долгого и тягостного молчания произносит Рейнира, тщательно изучив золото обвивающих запястья и лодыжки Алисенты кандалов и задержав взор на натертой покрасневшей коже, тонкой полоской виднеющейся под ними. Неудивительно, она всегда уделяла Алисенте больше внимания, чем учебе. Рейнире никогда не нравилось сидеть на занятиях; она с удовольствием отвлекала и Алисенту, часто делая на клочках пергамента непристойные пометки, заставлявшие хохотать их обеих. Алисента до сих пор помнит, как новая септа взяла ее за запястья и хлестала розгой по ладоням до тех самых пор, пока на коже не выступили крупные капельки крови. Это был первый раз, когда кто-то ударил ее, не осмеливались даже братья, играя с ней в детстве, и едва септа закончила свое наказание, как Рейнира повалила ее на землю и закричала, чтобы лорд Вестерлинг лишил ее рук. В десять лет Рейнира защищала Алисенту так рьяно и яростно, как самый благородный из рыцарей, а теперь, спустя столько лет, Алисента подозревает, что Рейнира, возможно, велела бы той самой септе бить посильнее. — Уверена, то же самое можно сказать про тебя, — Алисента медленно впивается в кожу большого пальца, упорно отводя взгляд, когда зазубренный край ногтя открывает затянувшуюся рану. Рейнира издает звук, который можно было бы принять за смех, не звучи он так глухо. От нее пахнет кровью и вином, будто бы она смаковала кубки того и другого, сидя на по праву принадлежащем ей троне. О, как Алисента мечтала о Рейнире на этом троне! Как мечтала о ней, с короной Эйгона Завоевателя на белокурой голове, сидящей среди искривленных мечей и верных знаменосцев, как хотела бы сесть ей на колени! Как мечтала стоять рядом с троном Рейниры-правительницы, как ее верная королева, как мечтала объединить их дома и слиться с Рейнирой телами! Рейнире она была бы гораздо лучшей женой, какой, несмотря на все свои старания, стала Визерису. Рейнире она принадлежала бы с наслаждением. — Деймон хочет, чтобы я убила тебя, — Алисента не особенно этому удивляется, ведь Деймон желает убить ее с того самого дня, как она прибыла в Королевскую Гавань. Свое желание он может оправдывать ее статусом вдовствующей королевы, но Алисента знает, что на самом деле он так долго мечтает о ее смерти из-за ненависти к Отто Хайтауэру. И хоть отца уже казнили по отданному Деймоном от имени Рейниры приказу, Порочный принц не из тех, кто склонен забывать и прощать. — Деймон был бы не прочь, чтобы ты убила всех мужчин, женщин и детей в Вестеросе, если бы перед этим ему дали возможность их трахнуть, — Рейнира почти не реагирует на эти слова, как будто соглашается с ними, как будто осознает, что ее муж может быть жестоким развратником, как будто наконец поняла, что мужчина, забивший свою первую жену до смерти и позволивший второй сгореть заживо, может поступить и с третьей женой в таком духе, королева она или нет. Ему всегда хотелось взойти на трон; он не позволит женщине встать у него на пути. — Мисария предлагает продать вас с Хелейной в бордель, чтобы вы понесли бастардов от простолюдинов, — продолжает Рейнира, словно не расслышала слов Алисенты, и Алисента вздрагивает. Деймон наверняка жалеет, что подобная мысль не пришла в голову ему самому, учитывая его аппетиты. О, ему бы точно понравилось увидеть прикованную к кровати беременную Алисенту! Он, без сомнения, счел бы это подходящим для нее наказанием, но вот для Хелейны? Для единственной дочери Алисенты, ее хрупкой, странной, полубезумной дочери, не сыгравшей в этом танце никакой роли, но имевшей несчастье выйти замуж за Эйгона? Алисента приняла бы наказание Мисарии за двоих, если бы это спасло Хелейну. — А твои лорды? — спрашивает она, склоняя голову набок. Рейнира смотрит, как рыжевато-каштановые пряди волос падают на обнаженное грязное плечо, и ничего не произносит в ответ. Она сидит на троне из расщепленного дерева, уставившись на волосы Алисенты, и молчит. Алисента не может понять, почему. Величайшим оружием Рейниры всегда был язык, безжалостно острый, как кинжал или меч, а сейчас этот язык по какой-то причине милует Алисенту. — Большинство соглашается с Деймоном, — в конце концов заявляет Рейнира, что опять же неудивительно. Предложение Мисарии для многих наверняка показалось слишком жестоким, особенно если она предложила обречь на такую же участь Хелейну. Знать называла Отрадой Королевства Рейниру, однако Хелейна владела сердцами простого люда. И никакая армия не удержит простолюдинов, если со светлой головы Хелейны упадет хотя бы один волосок. — Значит, ты пришла исполнить его приказ? Пришла притвориться, что это твоя идея, а не его, что ты отнюдь не королева-марионетка? — сплевывает Алисента, и быстро, подобно удару хлыста, Рейнира вцепляется в ее волосы, стискивает их в кулаке, впиваясь в кожу ногтями, запрокидывает ее голову и наклоняется к ней. Так близко, что от запаха крови и вина Алисенту тошнит, ее желудок начинает сводить, но она не показывает свою слабость Рейнире. Когда-то она бы перевернулась перед ней, обнажила бы нежный животик, продемонстрировала бы щели в доспехах, сама вложила бы нож в руку Рейниры и направила лезвие. Но это было когда-то. — Я ничьи приказы не исполняю, — шипит Рейнира, почти соприкасаясь с ней носом. Кожа на голове Алисенты горит, когда она с силой дергает ее за локоны. — Я королева, и если бы я хотела твоей смерти, я бы беседовала сейчас с привлекательным трупом. — Ну же, — Алисента встречается с ней взглядом, смотрит в глаза, когда-то являвшиеся ей в приятных снах, а теперь проникающие в ночные кошмары. Эти глаза напоминают средоточие пламени, пылающий голубым огнем лес, им под силу превратить ее в кучку пепла. — Убей меня. Убей меня и этим предопредели свой исход. Убей меня, и мои сыновья отомстят за меня кровью и пламенем. Рейнира ослабляет хватку, но не отпускает волосы Алисенты. Пару секунд она выглядит так, будто Алисента задела ее за живое, и это куда хуже любой изощренной расправы Мисарии. На короткий миг она вновь становится девушкой, стоящей на заседании Малого совета и слышащей, что отец собирается жениться на ее ближайшей подруге. Ее прекрасные валирийские черты искажаются от боли и скорби, и Алисенте становится трудно дышать. — Я не желаю тебя убивать, — на грани слышимости произносит Рейнира, касаясь дыханием губ Алисенты, и та неосознанно морщит лоб. Рейнира никогда, никогда не боялась убить человека; она позволила своему мужу разрубить голову Веймонда Велариона надвое, приказала испачкать кровью Отто Хайтауэра ступени Красного замка, насадила черепа предателей на пики на городских стенах; конечно, она запросто убила бы Алисенту, если бы захотела. — Тогда чего же ты хочешь? Чтобы я преклонила колено? Чтобы молила тебя о пощаде? Чтобы стала блудницей, и семя простолюдина пустило корни в моем животе? — Чего я хочу? — смех Рейниры горче лунного чая, в нем нет ни капли доброты и тепла. Когда-то, столь давно, что Алисента почти успела забыть, он звучал совсем по-другому. — Я хочу того же, чего хотела с тех пор, как твой отец представил тебя ко двору. Это — единственное, чего я когда-либо желала. Я хочу тебя, Алисента. В моих объятиях, в моей постели. Я хочу, чтобы ты была подо мной, теплая и мягкая, отчаянно нуждающаяся, чтобы я к тебе прикоснулась. Я хочу улететь с тобой на Сиракс и питаться одними пирожными. Я хочу, чтобы ты была первой, кого я увижу, открыв утром глаза, и последней, на кого я взгляну перед сном. Я хочу, чтобы моя корона была на твоей голове, а твое сердце — в моих руках. Хочу, чтобы ты была моей. Моей королевой, женой, консортом, любовницей — кем угодно, но только моей и моей безраздельно. Решимость Алисенты мгновенно улетучивается, как только Рейнира сливается с ней в поцелуе. Этот поцелуй больше напоминает нападение, и Алисента сдается в момент, когда их губы соприкасаются, и когда каждая частичка ее рассудка говорит ей, что ее обманывают, дурачат и унижают, что она ненавидит Рейниру, что Рейнира уже причиняла и ей боль и причинит ее снова, Алисента только и может, что приоткрыть рот, позволяя Рейнире исследовать языком ее небо, и ахнуть, когда та резко тянет ее за волосы. Двадцать лет танца, тоски, боли и вожделения, и в первый раз Рейнира целует Алисенту тогда, когда она скована по рукам и ногам и готова погибнуть от ее рук. Алисента не в силах представить менее подходящую обстановку, чем эта, но Рейнира целует ее, и весь мир вокруг, кажется, исчезает. Мир исчезает, и остаются только они, как предначертано, как Алисенте хотелось всегда. — Я могла быть твоей, — едва различимо проговаривает Алисента у рта Рейниры, на губах — вкус железа и соли. Одна из них плачет, они обе плачут, и кровь, обагряющая язык Рейниры, кажется Алисенте островатой и горькой, а сковывающие запястья золотые оковы — еще туже, чем раньше. Ей хочется прикасаться и осязать, хочется взять лицо Рейниры в ладони, скользнуть грязными пальцами под ворот ее платья и жадно изучать кожу, и Рейнира обхватывает свободной рукой ее шею, притягивая еще ближе. — Никто бы мне этого не позволил, — Рейнира прижимается губами к слезе, стекающей по щеке Алисенты, ловит кончиком языка следующую, и Алисента наклоняется, чтобы дотронуться до нее. — Никто. Даже если бы ты не вышла замуж за моего отца, тебя бы выдали за какого-нибудь Стокворта, или Редвина, или чертова Ланнистера и отослали в Западные земли, так далеко, что я никогда бы не смогла с тобой повидаться. Думаю, твой отец об этом бы позаботился. — Ты убила его, — произносит Алисента, зарываясь пальцами в юбки Рейниры. Женись Визерис на Лейне, отец отправил бы ее в королевскую постель в качестве шлюхи, так он ей и сказал, но если озвучить это Рейнире, та, скорее всего, перестанет целовать линию ее подбородка, и потому она просто гладит крепкие бедра под черным бархатом, несомненно, пачкая ткань грязью и кровью, засохшей и свежей. Ее пальцы безнадежно изодраны, но Алисента уже испытывала боль прежде и непременно ощутит ее снова, так что она впивается ногтями в кожу Рейниры, приветствуя жжение. — Мне следовало убить его, когда он впервые поднял на тебя руку. Следовало скормить его Сиракс, чтобы он больше не смог причинить тебе вред. — Пожалуй, Сиракс бы воспротивилась. Она не любит свинину. — Избалованное животное, — на этот раз смех Рейниры звучит мягче. До чего мелодичный звук! Алисента выпивает его, ловя губы Рейниры своими и, затаив дыхание, целует ее, гоня прочь мысли об отцах, мужьях и драконах. Есть только они, вместе, как было всегда, и Рейнира соскальзывает с табурета, прижимая Алисенту к твердому полу так, что все еще скованные руки оказываются над ее головой. Алисента вздрагивает от холода камня, но лежащая на ней Рейнира горячая, словно пламя, в ее жилах — драконья кровь, и лишь когда губы Рейниры касаются ее горла, Алисента вспоминает, как давно не принимала ванну. — Не надо, — говорит она, позвякивая цепями в попытке оторвать от своей кожи губы Рейниры, но Рейнира не обращает внимания. Ее теплый язык влажно скользит по пульсу на шее Алисенты, будто желая обратить ее в жидкость; одной рукой Рейнира до сих пор запутывается в ее волосах, а другой — блуждает по ее бокам, обжигая прикосновениями сквозь тонкую грязную ткань сорочки. — Рейнира, прошу. Не надо. Я грязная. — Тс-с-с, — Рейнира прикусывает ее кожу зубами, отчего по шее у Алисенты пробегают мурашки, и она очень непристойно всхлипывает от этого ощущения. — Ты можешь убирать конюшни голыми руками, и я все равно буду боготворить тебя, Алисента. Алисента только и может, что оценить комплимент. Из горла у нее вырывается громкий унизительный стон, когда Рейнира опускает голову и обхватывает ртом ее упругий сосок. Губы Рейниры теплые, а язык обжигающий, словно пламя, и Алисента выгибается навстречу прикосновению, а грубая ткань сорочки становится влажной под губами Рейниры, царапает чувствительную кожу груди и вызывает тугой жар в ее животе. — Ох, — Алисента изгибает спину, когда Рейнира кусает ее сильнее, но это хорошая боль, такая, от которой отчаянно хочется большего. Рейнира переключается на другую грудь, целует, облизывает и посасывает ее, как младенец, и от каждого движения языка Алисента всем телом извивается под ней. — О, Рейнира, пожалуйста! — Красивая, — та отстраняется ровно настолько, чтобы вцепиться пальцами в ткань сорочки и резко рвануть, разрывая с ужасным треском, от которого Алисента вздрагивает, а Рейнира бросает на нее такой взгляд, что она плотно сводит бедра, чтобы уменьшить пульсацию между ног. — Мой отец никогда не знал, что делать с красивой женщиной. Он был слишком хорошим. Слишком благородным. Сорочка спадает с тела Алисенты, открывая ее голодному взгляду Рейниры, и грудь Алисенты вздымается, когда она молча наблюдает за тем, как Рейнира снимает корону и, не глядя, бросает ее через всю камеру, будто это не самый желанный кусок металла во всех Семи Королевствах. Тысячи людей отдали жизни за эту корону. Десятки тысяч. А Рейнира бросает ее, как старый плащ. — Я не хорошая, — продолжает она, обхватывая ладонью одну из грудей Алисенты и проводя большим пальцем по твердому розовому бугорку. Ее руки грубые и мозолистые. Это руки драконьей всадницы, казнившей ее отца, пленившей ее и приказавшей обезглавить ее внука, руки той, чье сердце всегда всецело принадлежало ей, и Алисента вздрагивает, когда Рейнира сжимает ее грудь большим и указательным пальцами. — Я не благородная. Я знаю, что делать с красивой женщиной, и знаю, что делать с тобой. При этих словах она наклоняется, и пряди ее волос завесой падают на их лица, отгораживая от всего мира, а губы снова касаются губ Алисенты. Визерис никогда не целовал ее так. Его поцелуи были влажными и прохладными, а язык скользил по ее языку, словно слизь. Он целовал ее только в момент высшего наслаждения, и во рту у него был привкус горького гноя. Она ненавидела целовать его, но поцелуи с Рейнирой… Алисента скорее выберет смерть, чем жизнь без ее мягких губ. Она и погибнет, и, скорее всего, от рук Рейниры, от рук, скользящих сейчас вниз по ее животу, к изгибу бедер и темно-рыжим завиткам, к которым никто, кроме Визериса, ни разу не прикасался. — Развратница, — шепчет Рейнира, касаясь Алисенты с поразительной нежностью. Ее пальцы гладят короткие кудрявые волоски, сжимают ягодицы, а затем самыми кончиками дотрагиваются до чувствительной плоти между ног Алисенты, отчего та закрывает глаза и стонет отчаянно и протяжно, почти по-животному. Рейнира целует ее в уголок рта и улыбается в щеку. — Верно. Он никогда не прикасался к тебе там, правда? Алисента не отвечает, но ее лицо начинает гореть, и Рейнира, задыхаясь, смеется, потираясь носом о ее скулу. Визерис только смазывал свой член слюной или маслом и входил в нее, даже годы спустя нередко встречая сопротивление и пуская кровь, прямо как в первую брачную ночь. Он никогда не доставлял ей удовольствия, женщинам в целом не полагалось в супружеской постели испытывать удовольствие, им следовало терпеливо лежать, а после — вынашивать мужу ребенка, однако Рейнира склоняет голову, будто бы ожидает ответа. — Нет. Нет, конечно же, нет. — А я прикасалась бы. Будь ты моей женой, стоны твоего наслаждения были бы слышны в Дорне, — Рейнира вновь прижимает ладонь к тому самому месту между ног Алисенты, и слетающий с ее губ вскрик вполне могут услышать в Солнечном Копье. Она поднимает голову, чтобы взглянуть Рейнире в глаза; ее грудь вздымается, когда Рейнира дотрагивается до нее, и уголок алого рта Рейниры приподнимается, точно как в детстве, когда между ними были только любовь, смех и свет солнца. Рейнира прикусывает мочку ее уха, опускаясь на Алисенту, и тяжесть ее тела приносит вместо отвращения удовольствие. Два пальца кружат у ее входа, а губы Рейниры ласкают нежную кожу между горлом и челюстью. Звук, который получается, когда пальцы плавно погружаются в Алисенту, распутный, непристойный и отвратительно влажный, такой, какого Алисента до этого ни разу не слышала, и Рейнира посасывает ее шею, входя в нее еще глубже. — Боги, — Рейнира жарко выдыхает ей в ухо. — Какая же ты мокрая, Алисента! Видели бы тебя сейчас подданные, вдовствующая королева! Приветствовали ли они бы тебя, как обычно, если бы увидели, как сильно ты меня хочешь? С Алисентой не следует так разговаривать. Если бы кто-нибудь сказал королеве такие слова, его голова тотчас справедливо бы украсила собой пику. Если бы пальцы Рейниры не подгибались внутри нее, она, пожалуй, ей об этом бы сообщила. Но вместо возмущений она только стонет, сжимая в кулаки руки и забывая себя под прикосновениями Рейниры. Подушечками пальцев Рейнира касается того места внутри Алисенты, которого она ни разу не чувствовала и о существовании которого даже не подозревала, и Алисента вскрикивает. Этот унизительный звук эхом отдается в камере, громко отражаясь от каменных стен, и от ответной улыбки Рейниры Алисенте вдруг хочется закричать еще громче. Она впивается зубами в черный, как ночь, бархат на плече Рейниры и выгибает спину, отрываясь от каменного пола, когда Рейнира надавливает на ту самую точку так, что в глазах Алисенты вспыхивают звезды. Огонь разгорается в ее животе жарче драконьего пламени, теплее взгляда Рейниры, и Алисента дрожит, прерывисто выдыхая, когда наслаждение волнами накатывает на нее. Она, содрогаясь, сжимает мышцами пальцы Рейниры, и Рейнира убирает руку, когда тело Алисенты оседает на землю, а грубая ткань разорванной сорочки царапает чувствительную кожу ее спины, бедер и ягодиц. — Я умоляла его не жениться на тебе, — говорит Рейнира, стоя на коленях между ног Алисенты, неловко согнутых в коленях из-за цепей на лодыжках. Алисента хмуро глядит на нее, с трудом переводя дыхание и вдруг ощущая, что начинает озябать из-за проступивших на ноющей пояснице капелек пота. — За день до свадьбы я пришла в его покои, встала на колени и умоляла. Я обещала выйти замуж за того, за кого ему будет угодно, произвести на свет столько детей, сколько он пожелает, даже отказаться от трона, если только он позволит мне оставить тебя себе. Я сказала ему, что хочу сама устроить твой брак, что выдам тебя замуж за хорошего лорда, рыцаря или принца, если только он разрешит мне сделать тебя своей. — Он бы никогда на такое не согласился, — Алисента приподнимается, сгибая колени, садится прямо и подносит к лицу Рейниры руку в оковах. Кожа Рейниры горячая, ее щека теплая под ладонью, и Алисента смаргивает застилающие глаза слезы. Рейнира просила о ней на коленях. За день до свадьбы, вспоминает Алисента, сама она сидела в своих покоях и сдирала кожу у ногтей до тех пор, пока по пальцам струйками не потекла кровь, а Рейнира просила. — Тебе это известно не хуже, чем мне. — Да, — во вздохе Рейниры ощущается тяжесть короны, королевства, всего Вестероса, и она нежно целует ладонь Алисенты. — Но я слишком любила тебя, чтобы не попытаться. — И до сих пор любишь? На глазах Рейниры тоже проступает влага, слова повисают в воздухе между ними, и Алисента сглатывает через силу. Как быстро они перешли от секса к слезам, от бессмысленных слов к нежным, и, о, как же Алисента любит эту женщину, стоящую перед ней! Эту королеву. Ее королеву. Как любит и как будет любить до последнего вздоха! — Я никогда не переставала, — тихо проговаривает Рейнира голосом девушки, умолявшей отца и завоевавшей королевство, девушки, когда-то любившей ее. Девушки, что все еще ее любит. Алисента снова целует ее, чувствуя вкус слез на губах, и Рейнира заключает ее в теплые объятия, крепко прижимая к себе. До чего же странная они пара, — обнаженная и одетая, Черная и Зеленая, вдовствующая королева и Отрада Королевства, — обнимающаяся посреди своего собственного королевства, и Железный трон лежит у их ног. Когда они наконец отрываются друг от друга, Рейнира улыбается ей, глядя с обещанием и надеждой, и Алисента никогда еще не была так благодарна судьбе за то, что ее не предали мечу.