Королева в оковах

Через полчаса Алисента свободна. Не полностью. Ее запястья все еще скованы, соединяющая их цепь позвякивает при каждом шаге, а один из Белых плащей Рейниры идет позади, держа руку на эфесе меча; но с ее лодыжек сняты оковы, и ее ведут по залам Красного замка вместо того, чтобы запереть в каменных подземельях. За ней всюду тянется кровавый след; кровь течет из ран, оставленных оковами на лодыжках, капает на плиты пола, окрашивая их в насыщенный бордовый, но Алисента видит проникающие сквозь балюстраду лучики послеполуденного солнца и дышит воздухом, больше не пахнущим гнилью и экскрементами; она жива, и этого ей достаточно. Рейнира шагает рядом, держа ее за руку, и на мгновение они вновь становятся молодыми. Они — словно дети, что, переплетя пальцы и соприкасаясь плечами, идут на уроки, в Драконье Логово, в богорощу, на пиры и турниры, и Алисента ощущает тепло тела Рейниры; они вместе, всегда и наконец вместе. Алисента припоминает те дни, когда Рейнира отказывалась куда-либо идти в одиночестве, когда просила дождаться ее с заседаний совета, на которых исполняла роль чашницы, когда пыталась показаться на глаза Алисенте, кружа на Сиракс над Королевской Гаванью, когда даже не поворачивала голову, чтобы убедиться, идет ли рядом с ней Алисента, потому что нисколько в этом не сомневалась. Как молоды они были! Укрывающий плечи Алисенты плащ чернее чернил и тяжелее каменной глыбы. Она не смогла разглядеть, красуется ли на нем какой-нибудь герб, — глаза ее слезились от яркого света после столь долгого заточения в темноте, — но без сомнения знает, что на плаще трехглавый дракон, вышитый темно-малиновой нитью. Это знак каждому проходящему мимо слуге, каждому малоземельному лорду, горничной и пажу. Когда они видят закутавшуюся в плащ своего врага вдовствующую королеву, они понимают, что так Рейнира говорит им: «Моя. И всегда была только моей». Вполне правдивые слова, и Алисента подольше бы о них поразмыслила, если бы они не остановились перед двойными до боли знакомыми ей дверями. Покои королевы, до недавнего времени принадлежавшие ей самой, покои, которые, как думала Алисента, достались Деймону. Как надулся бы Деймон Таргариен, как исказилось бы от отвращения его лицо, осознай он, что он — королева Рейниры, каковой была для Визериса Алисента, а для Джейхейриса — Алисанна! Алисента многое бы отдала, чтобы увидеть, как подожмет он от горечи и ненависти губы, когда поймет, что никогда не станет кем-то большим консорта. — Скажите горничным, чтобы приготовили ванну, сир Лорент, — повелительно, как всегда, произносит Рейнира. Ее корона сверкает в ярких лучиках солнца. Куда бы ни шла, она всегда требовала к себе внимания, а теперь — излучает его. Она — королева. Она всегда была королевой. — И еду с кухни пусть принесут. Вино и персиковые пирожные. Склонив голову, сир Лорент исчезает в коридоре, на удивление легко ступая для человека, фигурой и ростом походящего на медведя, а Рейнира открывает двери и, положив руку Алисенте на спину, проводит ее в покои. Персиковые пирожные. Алисента всегда их любила; в Староместе персики росли в изобилии, и она так сильно тосковала по ним после повышения отца и переезда в Королевскую Гавань, что Рейнира приказала посадить в саду персиковые деревья, чтобы Алисента могла есть пирожные, когда пожелает, при условии, что сперва она позволит ей съесть тонкие хрустящие ломтики с их верхушек. Алисента думала, что Рейнира об этом забыла. Ей не следует больше так заблуждаться. — Пойдут толки, — тихо замечает Алисента, как будто не Рейнира нарочно провела ее обнаженной, завернутой в один только плащ Таргариенов, по залам Красного замка. Она следует за Рейнирой в комнаты, наблюдая, как блестят на свету серебристые волосы, и быстро оглядывается по сторонам. Ее бывшие покои ни капли не изменились: с каждой стены на нее смотрят семиконечные звезды, плотные зеленые занавеси пропускают рассеянные лучи солнца, и даже деревянный давным-давно выцветший дракон, с которым Эймонд любил играть в детстве, по-прежнему сидит на столике у кровати. Кажется, сюда не входил никто, кроме горничных, и это осознание ее одновременно пугает и радует. — Толки ходят всегда, — Рейнира ведет Алисенту через покои королевы, в которых когда-то жила ее мать, и Алисента ощущает тепло ее сильной руки даже сквозь плащ. — Как правило, я и не думаю их останавливать. Сплетни меня не пугают. — Тебя ничто не пугает. — Тебе когда-то удавалось меня испугать. Алисента в недоумении замолкает. Она пугала Рейниру? Быть такого не может. Рейнира бесстрашна. Рейнира летает на драконе, предает огню города и испепеляет целые армии. Она — бог, живущий среди людей, и Алисента пугала ее. Когда-то. — В детстве, — продолжает Рейнира, осторожно усаживая ее на мягкий диван. Алисента не сопротивляется, уже не требуя самостоятельности, и сжимает окровавленные кулаки на своих голых, дрожащих коленях. — Когда ты смотрела на меня. Всякий раз, когда ты смотрела на меня, я приходила в ужас. Я боялась, что кто-нибудь отберет тебя у меня, и тогда ты никогда больше так на меня не посмотришь. Я боялась, что тебя захочет заполучить все королевство, и ты больше не будешь моей. Алисенте нечего на это ответить. Она наблюдает, как Рейнира достает ключ из какого-то потайного кармана на платье, как длинными пальцами избавляет ее от кандалов, и те падают на ковер с глухим стуком, который, кажется, звучит громче крика. Королева освобождается от оков. Запястья тут же пронзает острая боль, и Алисента отстраненно смотрит на них, не признавая эту покрасневшую кожу своей. Это не могут быть ее руки, покрытые засохшей кровью и грязью. Это не ее обкусанные ногти. Запястья у нее тонкие и бледные, а вовсе не лиловые от синяков и не багровые от открытых ран. Это не она, обнаженная, неопрятная и дрожащая. Не она все еще чувствует нежные пальцы Рейниры внутри, не она остро ощущает следы от зубов и засосов на плечах, на груди и на шее. Не она голодна, не она изнывает от жажды и валится с ног от изнеможения. Она цела. Она не сломлена. Она в порядке. Всегда была в порядке и всегда будет, она Хайтауэр, королева, мать, дочь… — Алисента, — прорывается сквозь толщу горя и паники голос Рейниры, и Алисента открывает глаза, только сейчас понимая, что вообще их закрыла. — Любимая, будь со мной. Посмотри на меня. И Алисента смотрит. Рейнира глядит на нее, крепко сжимая ее ладони в своих, взгляд у нее такой же открытый и теплый, как годы назад, и Алисента прерывисто выдыхает. Она чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, от каждого вздоха грозящие потечь по щекам, но Рейнира подносит к своим губам ее руки, нежно целует сбитые костяшки пальцев, и к Алисенте снова возвращается способность дышать. — Пойдем. Твоя ванна готова, — говорит Рейнира, помогая ей подняться на ноги, и Алисента, оставив смятый плащ Таргариенов на диване, встает, чтобы последовать за Рейнирой. В комнате нет слуг, горячая ванна и блюдо с едой — единственное свидетельство того, что они вообще сюда заходили, и Алисента заливается краской, осознавая, что они, должно быть, видели ее на диване с закрытыми глазами, пока за ней, как за маленькой девочкой, ухаживала самая могущественная женщина в королевстве. Они, несомненно, видели нежность, любовь и близость, которые не полагается разделять женщинам, и, надо думать, засвидетельствовали весь позор Алисенты. Она забывает о своем унижении моментально, стоит горячей воде коснуться ее кожи. Погружаясь в ванну, Алисента забывает вообще обо всем, даже о рядом стоящей Рейнире, и, чтобы не застонать от наслаждения, прикусывает нижнюю губу. Жжение в запястьях и лодыжках становится едва ощутимым, когда вода обволакивает ее раны, это чувство прекрасно, и она, устроившись в ванне, глядит на Рейниру. — Завтра я попрошу мейстера осмотреть твои запястья, — Рейнира расшнуровывает рукава своего платья, дергая за красные ленты, пока те не выскальзывают из петель, словно змеи. Алисента знает, что самостоятельно она одевается редко; много лет она сама зашнуровывала корсеты и застегивала плащи Рейниры. Алисента следит за тем, как Рейнира проделывает то же самое со вторым рукавом и неспешно закатывает его до локтя. — Нам с тобой прекрасно известно, что может случиться, если не лечить раны, как следует. «Я лечила его раны», — хочется сказать Алисенте, и в ушах у нее оглушительно стучит кровь. — «Я промывала и обрабатывала их. Я позволяла ему забираться на меня, даже когда его тело уже разлагалось. Я кормила его, одевала и приходила к нему по ночам. Его лицо гноилось, зубы почернели, а глаз вывалился из глазницы, но я все равно заботилась о нем, все равно прикасалась к нему и признавалась в любви, пока его плоть поедали личинки. Пока ты рожала бастардов на Драконьем Камне, я была прикована к трупу, звавшему меня именем покойной жены». — Да, — вместо этого говорит Алисента, подавляя холодный праведный гнев, пульсирующий в животе. Она водит пальцами по воде, наблюдая, как с ее кожи отслаиваются кровь и грязь, а Рейнира, закончив закатывать рукава, тянется к блюду с пирожными и снимает с верхушки тонкий ломтик персика таким плавным движением, что оно кажется инстинктивным. Она съедает его, почти по-девичьи улыбаясь Алисенте, а затем подносит кусочек пирожного к ее губам. Протестовать бесполезно; руки Алисенты мокрые и грязные, так что она позволяет Рейнире положить пирожное ей на язык и прикусывает кончик ее пальца зубами. От сладости персиков она едва не падает в обморок, но кожа Рейниры солоноватая от пота и, как понимает Алисента, от ее влаги, потому что именно эти пальцы входили в нее до тех пор, пока она не увидела звезды. Осознание не ужасает ее так, как ужаснуло бы раньше, и она слизывает крошки с пальца Рейниры, а потом выпускает его изо рта с таким громким вульгарным звуком, что на губах у Рейниры вновь возникает улыбка. — Завтра ты сможешь увидеть Хелейну, — Рейнира скармливает Алисенте еще один кусочек пирожного, на этот раз с нетронутым ломтиком персика, и Алисента приобретает самый благодарный вид, на какой только способна с набитым ртом. О, ее Хелейна. Ее единственная дочь. Дочь, на которую порой она едва могла взглянуть, дочь, большую часть своей жизни как две капли воды походившая на Рейниру. — Клянусь, она в безопасности. Сир Гаррольд дежурит у дверей в ее покои денно и нощно. С ней ничего не случится. — Спасибо, — Алисента с трудом проглатывает пирожное. Вероятно, Хелейне не слишком хочется ее видеть, она никогда не была с ней близка, всегда сосредоточенная на насекомых, драконе и вышивке, даже в детстве она проявляла беспокойство только тогда, когда Алисента брала ее на руки, но Хелейна — ее единственная дочь. Сыновья покинули ее, ушли на войну, которую, возможно, не выиграют, а Хелейна по-прежнему здесь, и от встречи с ней Алисенте стало бы гораздо спокойнее. Рейнира молча дает ей отпить из кубка вина и вытирает большим пальцем с ее губ красную капельку. Однажды в детстве она сделала то же самое: тайком достала вино из замковых погребов и убежала в богорощу, чтобы, посмеиваясь, отхлебнуть из кувшина, а после обвела пальцем контур губ Алисенты, вытирая пурпурную жидкость. Прерывисто дыша и порозовев, они смотрели друг на друга широко раскрытыми глазами, пока момент не был испорчен криком обнаружившего их слуги. Они убежали прочь, держась на бегу за руки и хихикая. На следующее утро Алисенте сделалось очень плохо; голова болела так сильно, будто раскололась надвое, но Рейнира, такая же прекрасная и веселая, как всегда, устроилась рядом с ней на постели и нежно погладила ее по волосам, и недомогание вдруг перестало казаться таким уж ужасным. Алисента успевает откусить еще половину пирожного, прежде чем ее желудок начинает протестовать — она почти месяц не ела ничего, кроме червивых яблок и черствого хлеба, и когда ее организм отвергает изысканные пирожные, Рейнира с кивком головы доедает последний кусочек сама. Алисента наблюдает, как она жует и проглатывает, и ее охватывает неожиданное и непреодолимое желание поцеловать ее, схватить, затащить в ванну и утонуть с ней вдвоем. Она бы с радостью умерла за Рейниру, если бы Рейнира погибла с ней вместе, и пусть Неведомый дарует им в смерти покой, которым им не суждено насладиться при жизни. Желание Алисенты удовлетворяется, когда ее губ нежно касаются губы Рейниры. Это прикосновение похоже на призрачный поцелуй; к уголкам рта Рейниры все еще прилипают крошки, а на языке остается кусочек пирожного, и Алисента слегка трется носом о ее нос, прежде чем они отстраняются друг от друга ровно настолько, чтобы встретиться взглядами. — Моя, — произносит Рейнира, заправляя прядь волос за ухо Алисенты, и та согласно кивает. — Нет. Скажи это. Пообещай мне. — Твоя. Клянусь. Рейнира скрепляет обет поцелуем поглубже, таким, от которого тело Алисенты грозит обратиться жидкостью, а кровь — пламенем, таким, от которого Алисенте хочется, чтобы ей обладали; но она еще не вымылась как следует, а ванна к тому времени, как они закончат, остынет, и потому она неохотно тянется к пузырькам с мылом и маслом. Она позволяла слугам купать ее только тогда, когда вот-вот должна была лечь на родильное ложе или совсем недавно встала с него, и, обнажаясь перед людьми, она всегда ощущала себя ребенком. Чужая помощь не нравилась ей даже в детстве, а уж после замужества страх перед тем, что горничная заметит синяки от пальцев или засохшую кровь и семя на ее бедрах, часто перевешивал трудности, с которыми она сталкивалась, пытаясь помыть свою спину. — Позволь мне, — стараясь не задеть израненное запястье, Рейнира осторожно хватает Алисенту за руку, прежде чем та успевает прикоснуться к бутылочкам. — Рейнира, — полушепотом проговаривает Алисента, так тихо, что сама едва слышит свой голос, но Рейнира подносит ее руку к губам и невесомо целует ладонь. С руки Алисенты на ее платье стекает вода, несомненно, пачкая черный бархат, но Рейниру, похоже, это ничуть не волнует. Она еще раз целует внутреннюю сторону запястья Алисенты и отпускает ее. — Это было бы… Прошу, позволь мне помочь, Алисента. Ты многие годы заботилась обо мне, о моем отце и моем королевстве. Позволь и мне хоть раз позаботиться о тебе. На это у Алисенты не находится ни остроумного возражения, ни протеста или претензии, и Рейнира, зайдя ей за спину, откупоривает флакон, наполняя воздух нежным ароматом розовой воды. Ее ловкие пальцы уверенно перебирают локоны Алисенты, смачивая их маслом, и Алисента откидывает голову, наслаждаясь прикосновениями Рейниры. В комнате повисает долгая тишина. Слышно только прерывистое дыхание Алисенты и редкие всплески воды, когда Рейнира набирает воду в чашу, чтобы смыть с ее волос масло. Раньше Рейнира ненавидела тишину, она требовала, чтобы Алисента читала вслух или чтобы для них пел какой-нибудь шут; ей нравились танцоры и музыканты. По ночам они разговаривали до тех пор, пока глаза Рейниры не закрывались сами собой, а теперь она, кажется, наслаждается молчанием, даже не пытаясь прервать его, как когда-то. Алисента полагает, что виной этим переменам могут быть дети, особенно такие шумные и жизнерадостные, как дети Рейниры. Она помнит, как Джейс и Люк постоянно кричали и ссорились, с радостным самозабвением затевая жестокие драки. Рейнира останавливала их и лечила раны только тогда, когда у одного из них был в кровь разбит нос или под густыми каштановыми кудрями вырастала шишка размером с драконье яйцо. Визерис никогда не утешал поранившегося ребенка. Несколько лет он души не чаял в своих детях, восхищался пускавшим слюни Эйгоном и добрыми фиалковыми глазами Хелейны, но к моменту рождения Эймонда Рейнира забеременела Джейсом, и Визерис отказался от своей новой семьи в пользу внука-бастарда. Даже когда Джейс родился кареглазым, темноволосым и с кожей, по цвету напоминающей молоко, Визерис лелеял его куда больше, чем всех их детей вместе взятых, ради которых он уничтожил Алисенту. Та же история повторилась и с Люком, и с Джоффри. Когда вылупились их драконы, Визерис, сияя от гордости, рассказывал сидящим у него на коленях внукам истории о Балерионе, прихрамывая, выходил на тренировочный двор, чтобы понаблюдать за их тренировками, а дети, рожденные от его скверного семени, отчаянно боролись за жалкие крохи внимания. Он зачастую звал Хелейну Рейнирой, отказался назначить Эйгона наследником трона, позволил Люку лишить Эймонда глаза без всяких последствий и, кажется, напрочь позабыл о существовании третьего сына — не проводил в Старомест и не ответил ни на одно письмо Дейрона. Визерис был отвратительным мужем и ужасным отцом. Не было и дня, чтобы Алисента не сожалела о том, что позволила лорду-отцу нарядить ее в платье покойной матери и представить Визерису как замену любимой жене. — О чем ты задумалась? — Рейнира проводит пальцами по волосам Алисенты и наклоняется, чтобы нежно поцеловать ее в макушку. — Что тебя беспокоит, любовь моя? — Все, — полуправдой отвечает она, и Рейнира смеется так громко и заразительно, что Алисента не может удержаться от смеха. Она не смеялась, наверное, с тех пор, как слуга сообщил ей о смерти Визериса, а может, и дольше, и Рейнира опять целует ее голову, прежде чем намочить тряпку водой и отжать. — В таком случае, ничего нового. Встань. Рейнира нежно убирает тряпкой запекшуюся кровь с ее кожи, протирает руки и ноги, ступни и кисти рук, смывает грязь с лица и горла, а, дойдя до грудей, омывает их так же неспешно и аккуратно. Алисента внимательно следит за выражением ее лица, ожидая увидеть, как приоткроются губы или расширятся зрачки глаз, но Рейнира лишь еще раз опускает тряпку в воду, прежде чем заняться бедрами Алисенты. Алисента прикрывает глаза, чувствуя, как мягкая ткань постепенно поднимается все выше и выше, пока макушка Рейниры не оказывается на уровне пупка, и Алисента не чувствует, как ее дыхание касается завитков лобковых волос, а нос скользит по тонкой нежной коже, украшенной серебристыми полосами растяжек. Алисенте едва удается устоять на ногах, когда на смену тряпке приходит горячий, влажный, восхитительный язык Рейниры. — О! — Алисента пошатывается, когда Рейнира проводит языком длинную полосу до самой точки постоянной пульсации между ее ног, и хватает Рейниру за голову, зарываясь пальцами в мягкие белые пряди, чтобы сохранить вертикальное положение. Рейнира мурлычет в ответ, и эти вибрации посылают по телу Алисенты еще одну волну наслаждения, какого она ни разу не испытывала до прикосновений Рейниры. Рейнира пожирает ее. Алисента не в силах подобрать более подходящего слова. Рейнира закидывает себе на плечо ее ногу, пальцами впиваясь в бедро, чтоб удержать на месте, и пожирает. Ее губы — теплые и мягкие, зубы царапают кожу Алисенты, а нос прижимается к мягким завиткам между ног, когда она снова и снова ласкает ее языком. Алисента с воем достигает разрядки. Вой этот не совсем настоящий, в силу обстоятельств он звучит весьма жалко, но, тем не менее, он заставляет Рейниру еще сильнее вонзить в ее бедро короткие ногти и продолжать свою ласку. Тяжело дыша и изо всех сил стараясь унять сильную дрожь, Алисента почти сгибается пополам, прижимая голову Рейниры к своему животу, когда ее захлестывает чистый экстаз. — Я подумала, — произносит, стоя на коленях с кривой усмешкой и глядя на нее снизу вверх, Рейнира, когда Алисента наконец ее отпускает. До чего же она прекрасна в эту минуту: ее губы — красные и влажные, подбородок блестит, волосы спутаны, а зрачки расширились до такой степени, что почти поглотили фиалковые радужки. Пожалуй, Алисента смогла бы привыкнуть к тому, что леди Семи Королевств, королева андалов, ройнаров и первых людей, Защитница Государства, Отрада Королевства поклоняется ей. Любит ее. — Что смогу помочь тебе немного развеяться. Отвлечься от переживаний. Получилось? Алисента снова смеется. Рядом с Рейнирой ей хочется только смеяться.