Синица в руках

Пахнет пылью. В носу зудит и почти болит, будто в воздухе металлическая стружка — режет слизистые. Глаза щиплет. Хочется кричать, но Хёнджин молчит. Тишина хрупкая и нежная — страшно нарушить. Она слоится от звука сдавленного дыхания, рябит помехами, дрожит. Она обнимает холодом, но даже он теплее, чем руки, которых хочется касаться. Венистые, с шершавой тыльной стороной ладоней, всегда чуть влажные, будто волнуется, но это ложь — ему плевать. На всех плевать. Хёнджин знает, потому что он главный в списке — Минхо плевать на него в первую очередь. Есть лишь один человек, который волнует его, и это не Хёнджин. Никогда не он. Сколько бы ни пытался быть рядом, выслужиться, заполучить доверие и привязанность — не он. Минхо не привязан к нему, не влюблён, не нуждается. Хёнджин один в этом. Один в чувствах, в жажде, в карусели эмоций от запаха терпких духов, в дрожи от касаний его рук, даже кратких и мимолётных, каждый раз. Один. От мыслей об этом только сильнее жжение в глазах и носу, и крик ползёт по горлу — крик усталости и беспомощности. Неизвестно, как долго выйдет сдерживаться. Неизвестно, как скоро внутри с хрустом обломится ещё одно ребро — Минхо так беспечно ломает кости Хёнджина. Те едва успевают срастаться, как новые болезненные травмы множатся внутри. — Что у вас с Хёнджином? — голос Чанбина чуть заинтересованнее равнодушного, будто вопрос вынужденный, но необходимо притвориться, что искренний. Кому необходимо — вопрос другого порядка. — С Хёнджином? — Минхо прозвучал в разы безучастнее друга. — Ничего. Трахались пару раз. Глаз положил? — Нет, — Чанбин рассмеялся, снова чуть живее безразличного, и Хёнджину начало казаться, что это единственная его интонация. — Просто заметил, как вы вместе уезжали пару дней назад. — Ага, просто подвозил его, — индифферентность голоса Минхо проколола лёгкие в сотне разных мест — решето. Пластиковое, бесполезное, как в коробках с детской мозаикой. Хёнджин не имел привычки подслушивать и уже возненавидел себя за то, что зачем-то уловил этот разговор. Он не хотел знать. Не хотел ломать свою иллюзию взаимности. Хотел продолжать верить, что заслужил чувства Минхо, хотя бы толику его чувств. Пускай не любовь, но хоть бы слабая привязанность, которую тот просто не спешит показывать. Однако это глупый самообман. И вот оно, подтверждение: «Ничего. Трахались пару раз». Хёнджин никогда не «трахался» с Минхо. То, что было между ними, всегда значило для него больше. Не секс, а возможность каждым касанием показать, насколько много внутри эмоций. Он целовал его плечи, руки, шею, жался с отчаянием душевнобольного. Целовал его губы со всей нежностью, какую смог выучить из книжек и случайных прошлых чувств. Он ощущал его сердце своей грудью, частой дробью между своими рёбрами, давил всхлипы бесконечного счастья от ощущения его ладоней на своих бёдрах. Он любил его. С первого дня любил и почти умирал от счастья каждый раз, когда получал в ответ те редкие часы близости. Почти поверил, что эта близость — путь к большему. Знал, что Минхо занят мыслями о другом, но наивно надеялся втиснуться между этими мыслями и стать важным тоже. Так хотелось быть важным для Минхо. Быть тем, о ком он думает с трепетом и уважением, тем, кого хочет видеть и касаться. Быть тем, другим парнем. Но то недоступно: Минхо не впустит внутрь своего сознания, не позволит влезть туда, где намертво забетонирован другой. И так обидно, что все попытки безуспешные. Жутко хотелось верить в их успех. — Все ещё сохнешь по Джисону? — ухмылка Чанбина острая, даже Минхо, кажется, порезался: — Иди нахуй, Со Чанбин. Конечно, сохнет. Они с Хёнджином в одной лодке, если рассудить: безответно любят тех, кто любит кого-то другого — единственная общая черта. Ладно, есть ещё одна: оба нежны в сексе, но на том всё. Эта нежность и свернула Хёнджину голову, великодушно позволила поверить, что это не просто секс. Самообман — суперспособность, которую не хочется использовать, но контролировать получается скверно. Хуёвый из Хёнджина супергерой. — Почему не скажешь ему? — в голосе Чанбина в кои-то веки действительно неравнодушие, а не жалкая его реплика. Минхо молчал. Долго, и Хёнджин мог слышать звук движения его мыслей даже сквозь грохот собственных. Руки требовательно подрагивают — взять в них что-то и смять так сильно, как удастся. Взять нечего, кроме сотни библиотечных книг, между полками с которыми он и застрял. Их сжимать чревато, поэтому приходится впиваться короткими ногтями в кожу ладоней. — У него девушка есть, — хмуро, тяжело произнёс Минхо, когда безмолвие стало гнетуще-невыносимым. — Правда? — Чанбин двинулся — Хёнджин услышал шелест его одежды. Может, он удивлённо склонился к другу или пересел удобнее — неясно, сквозь плотные ряды книг не разглядеть. Однако это его движение как-то особенно резко сжало внутренности страхом. Не хотелось быть пойманным, но двинуться с места выше всех сил. Минхо угукнул в ответ, тоже пошевелившись. Его кожаная куртка скрипнула о деревянную спинку стула, и звук провернулся в висках шурупом. — Кхи Туён, — тон Минхо из тяжёлого перелился в будничный. За именем последовала пара фраз о девушке, но Хёнджин все равно понятия не имел, кто она. Чанбин же, кажется, понял и удивлённо присвистнул: — Она горячая. — Фу, — можно было услышать, как Минхо сморщился. Он изображал отвращение, но это притворство — внутри иное. Хёнджин знал, потому что притворялся так же: боль и обида. Обидно не быть первым в жизни того, с кем хочется срастись. Ещё обиднее не быть даже вторым или третьим. Минхо в жизни Джисона точно был вторым: они дружат с детства, а вот Хёнджин в жизни Минхо, кажется, не был даже десятым. «Трахались пару раз». Зажмурился. Крик всё ещё царапает горло. Хочется стечь на пол, больно ударяясь коленями о доски, и заплакать. Здесь такое себе позволить нельзя, а в общаге Сынмин. Снова позорно закрываться в туалете, чтобы выпустить пару кубометров рыданий, но лучше так, чем держать это в себе: Хёнджин не выдержит больше — слёзы скоро пробьют в груди дыру. Дальнейший разговор смысла слушать не было, да и сказанное прежде тоже, вообще-то, но Хёнджин уже услышал. Уйти стоило хотя бы сейчас, пока не выловил из воздуха больше душераздирающего равнодушия в свой адрес (хотя едва ли эти двое снова о нём заговорят). На улице дождь — поэтично. Ботинки захлюпали к моменту, когда здание общаги показалось из-за домов. Сынмин, конечно, в комнате и пытался даже спросить, почему Хёнджин не на парах, почему такой разбитый и где его зонт, но безуспешно. Не обидится: ему тоже плевать, как и Минхо. Хёнджин удивительным образом окружает себя людьми, которым на него плевать. Почему ему самому не плевать? Жуткая ирония судьбы. Никто ничего ему не обещает, но сознание всё равно глупо на что-то надеется, причём абсолютно всегда. Надеется, что можно выторговать привязанность, выкупить чувства, заплатив побольше своими, но никому этот обмен не интересен, кроме самого Хёнджина. Мама в детстве говорила, что деньги не важны, ведь главное — чувства, а они бесплатные. Наглая ложь. Чувства Хёнджина, может, и бесплатные, а вот ответные стоят космически, и никогда не хватает средств купить. Минхо написал вечером, к тому времени, когда Хёнджин уже успокоился, просидев добрых полтора часа в туалете и отправив своим пребыванием там несколько студентов по нужде в другой блок. «Хочешь приехать?» — горело в строке уведомлений. Конечно, хочет. Хочет приехать, прикоснуться, посмотреть в глаза и вдохнуть запах шеи. Хочет быть рядом абсолютно всегда, абсолютно искренне. Только вот зачем? Зачем это Минхо? «Потрахаться» можно с кем-то посимпатичнее, а он издевается над Хёнджином. Сложно поверить, что не знает о его чувствах: взгляд, которым на него смотрит Хёнджин, думается, весьма очевидный. Но Минхо плевать, вообще-то, так что вряд ли задумывался об этом даже единожды. Мутит. Пальцы набрали привычный ответ сами, и Хёнджин вывернул бы эти пальцы в обратную сторону: «Буду через час». Гадко ныло в груди всю дорогу, на пороге сердце принялось стучать где-то в черепе, а от вида домашнего Минхо терпко на языке. Под челюстью горит эгоистичное желание сказать, что думается, может, накричать, ударить — сделать что угодно, только бы дать понять, что больно, но нет на это прав: никто никому ничего не обещал. Хёнджин сам придумал, что может купить эти чувства, пусть и втридорога, сам прогорел, сам виноват. — Голодный? — Минхо никогда не ждёт, пока гость разденется, не стоит на пороге — сразу проходит вглубь квартиры. Знает, что за ним последуют. — Нет, — голос, благо, не дрожит — лишь ослаб от усталости. На кухне вкусно пахнет мясом, и желудок, оставленный на весь день пустым, обличил ложь Хёнджина громким урчанием. Минхо только ухмыльнулся и без слов поставил перед усевшимся на стул тарелку с говядиной. В горле комок, но Хёнджин послушно взял вилку. — Случилось что-то? — учтивость Минхо сейчас некстати, а его почти натурально обеспокоенное лицо — и подавно. Хёнджин махнул головой, отправляя в рот еду. Вкусно. Минхо отлично готовит, и в этом они полные противоположности. Как и в миллионе других вещей. Разговаривать, например, Минхо не любит, в отличие от Хёнджина, а уж тем более о чём-то серьёзном. Сейчас спросил из вежливости, определённо, и ненавистно, что вопрос щемит в груди. — Ты ведь знаешь, что не умеешь врать, да? — скепсис поднял его идеальную бровь. Захотелось подавиться. С каких пор ему интересно? С чего вдруг на этот раз не плевать, как обычно? Мурашки покатились по плечам сотней крохотных зудящих бусин. Минхо никогда серьёзно не спрашивает, как дела. Формально — да, но ответа не ждёт и не повторяет вопрос, если получает молчание. Либо сегодня блядское Рождество, либо Хёнджин настолько жалко выглядит, что даже вековой лёд безразличия Минхо дал трещину.   И хочется ведь ответить. Сказать каждую болезненную мысль, бьющуюся о стенки черепушки, облить вязкой искренностью своих терзаний. Тут уже у Хёнджина есть полное право: спросили. Однако едва ли оно того стоит. Едва ли от этого будет легче — как бы хуже не стало. Как бы не узнать чего больнее, чем уже известное.   — Просто устал, — с трудом проглотив говядину, Хёнджин дёрнул плечами.   Взгляд бесцельно заметался по тарелке: смотреть на Минхо совершенно не хочется. Мало ли, на его лице продолжит висеть это почти натуральное беспокойство или вдруг появится что смертельнее.   — Почему согласился приехать тогда?   Сегодня точно ебучее Рождество, и Хёнджин не заказывал чудо в виде неравнодушия там, где ему обычно нет места, — оно сейчас абсолютно некстати. Оно сейчас давит на грудь и заставляет руки мелко дрожать. Вилка чуть заходила, и хотелось бы, чтобы незаметно, потому что это выглядит ещё более жалко, чем всё прочее. Минхо обычно не обращает на такие мелочи внимания, однако он обычно и лишнего не спрашивает, а сегодня дохуя непредсказуемый. Сегодня беспощадно играется битыми стёклами Хёнджинова сердца, и ведь не склеит — только покалечит сильнее, но так тянет верить.   Так хочется алогично надеяться, даже когда уже знаешь достаточно, чтобы перестать навсегда.   Будь проклята эта ебучая суперспособность.   Хёнджин вдохнул, насколько вышло, и поднял взгляд: да, на лице Минхо всё ещё это неоткуда взявшееся почти натуральное беспокойство. Будь оно неладно.   — Хотел увидеться, вот и приехал, — вышло, кажется, почти буднично. Почти так, как прозвучало бы в любой другой совместный вечер.   Минхо же в ответ совершенно не так, как в любой другой совместный вечер: долго, внимательно, со странной эмоцией. Что бы это ни было, у Хёнджина закололо в животе и сильнее заходила в руке вилка. Хотелось надеяться, что всё ещё незаметно. Или уже не хотелось. Впрочем, немногим после Минхо именно так, как в любой другой совместный вечер, промолчал и кивнул.   Хёнджин протолкнул в забитую чувствами глотку ещё несколько кусков говядины в многозначительной тишине. Плохо. Чертовски плохо чувствовать это пустое удовольствие от случайного неравнодушия, так некстати ударившего в грудь именно сегодня, когда надежда пошла трещинами. Не разбилась окончательно, хотя к тому близко, и Минхо как будто понял и решил подклеить. Вот так просто: ударил, а потом словно бы невзначай залепил скотчем, чтобы постояло до тех пор, пока не захочется ударить снова. И будто бы ничего не было. Хёнджин придурок, что ведётся. Придурок, что позволяет собой играться так очевидно грязно.   Минхо, конечно, справедливости ради, едва ли всё это делает намеренно. Так хочется думать, чтобы был повод его обвинить (всегда ведь хочется кого-то обвинить, чтобы стало легче), но он ничего, в сущности, действительно неправильного не сделал. Он ничего не обещал и ничем Хёнджину не обязан. Он не знает о его любви и не должен знать. Какими бы очевидными чувства не казались тебе, глупо винить другого, что тот не заметил. Пока не озвучено — считай, не существует. Для Минхо не существует, и вполне оправдано. Ему просто удобно с Хёнджином, а тот позволял всё это время, и с чего бы отказываться. Это не преступление. Со стороны Минхо, вероятно, это не грязная игра — вообще не игра, а просто желание хорошо проводить время с тем, кто согласен на это. Без большего. Просто так.   Хёнджину со своей стороны от того не легче, конечно, а только паршивее, потому что уже совершенно неоспоримо, что он идиот. Придумал себе надежду там, где не стоило, поверил в собственные безосновательные догадки, и теперь больно. Сильнее даже от того, что всё ещё хочется позволять себе быть для Минхо удобным. Быть тем, с кем он будет проводить время. Пускай и просто так. Идиот.   Полнейший идиот, потому что дожевал ещё один кусок мяса и поднялся, чтобы подойти к Минхо. Подойти, оседлать колени и поцеловать.   Ничего ведь не поменялось в фактах от того, что Хёнджин получил подтверждение уже давно известному. Минхо всё равно, как было всегда, Хёнджин хочет быть с ним рядом, как и обычно. Да, осколки потрескавшейся надежды больновато колют лёгкие, но это лишь вымышленное ощущение из-за вымышленной надежды. В реальности всё просто осталось таким, каким было. И если Хёнджина прежде устраивало, то сейчас глупо разыгрывать драму. Всё так, как и всегда.   Минхо так, как делал всегда, ответил на поцелуй, оборачивая руками талию и притягивая теснее. Как и всегда, почти сразу влез языком в рот, мешая слюну с кучей несказанных Хёнджином слов. От него пахнет орехами и искренностью — он ведь всегда был до жути искренним в своей относительной заинтересованности и отсутствии обещаний. От Хёнджина, вероятно, пахнет треснувшими надеждами и отчаянием — он всегда был отчаянным в попытках выторговать любовь. Всё как всегда.   Минхо привычно подхватил под колени и усадил на стол, не переставая целовать. Скользнул ладонями под футболку, огладил обнажённые бока и живот. Его губы требовательные, горячие, сначала на скуле, потом ниже — на шее. Как и всегда. Хёнджин запрокинул голову, жмурясь то ли от шума в голове, то ли от удовольствия. Руки дрожат, притягивая Минхо за плечи ближе. С каждым его тяжёлым выдохом жарче и больше мурашек на спине. С каждым поцелуем сильнее нехватка воздуха и желание сшиться намертво в этой нежности.   Намертво никогда не выйдет — треснувшие надежды больно колются под рёбрами, но это ничего. Любовь купить не вышло, так пускай хотя бы уже приобретённое останется. Есть там в фольклоре что-то про синицу в руках, вот это, наверное, в тему. Хёнджин будет для Минхо синицей в руках, коли до журавля Джисона не дотянуться, а равнодушие пополам с желанием Минхо будут синицей для Хёнджина, раз с журавлём-любовью не получается.   Минхо сдёрнул с Хёнджина футболку и, припав к груди, начал вырисовывать губами мягкие линии от живота до ключиц. Оставил в нескольких местах едва заметные красные пятна и снова потянулся к губам. Жадная нежность его касаний восхитительная. Стук его сердца прямо в грудь дробит рёбра. Хёнджин влез пальцами в волосы на затылке Минхо, упиваясь вкусом губ. Шум в ушах оглушительный, но даже сквозь него слышно мягкие стоны в поцелуй, и ради этого можно потерпеть режущую крошку треснувшей надежды внутри, пожалуй. Пускай без привязанности, без чувств, но просто удовольствие Минхо уже того стоит. То, как он касается, как дышит, как смотрит. То, с какой осторожностью подхватывает под бёдра и, не переставая целовать, несёт в спальню так легко, будто Хёнджин ничего не весит. То, как укладывает на простыни, будто что-то безумно дорогое и ценное. Каждый раз.   Нет, Хёнджин всё же не беспочвенно навоображал себе глупостей — нельзя было не. Когда Минхо такой, просто невозможно не верить. Эта фальшивка до того реалистичная, что трещит позвоночник. И пускай всё остальное время Минхо плевать, в такие моменты кажется, будто единственное, что ему нужно, — это Хёнджин.   Будто действительно боится ранить, ведь смотрит жаждуще, но гладит мягко, с трепетом. Скользит пальцами по коже, впечатывая тепло до костей, целует всюду, оттесняя чувства. Хёнджин в каждом отпечатке не может не видеть любовь, даже зная, что ложь.   Он приподнял бёдра, позволяя снять с себя джинсы и бельё, и стащил после с Минхо футболку. Тот сам стянул с себя домашние штаны и снова уволок Хёнджина в поцелуй, скользя горячими ладонями по голым плечам. Его руки невыносимо впору, невозможно подходят, словно только для того и существуют, чтобы оставаться на теле Хёнджина. Касаться, сжимать, вылеплять из него что угодно. Не претит гнуться под его пальцами, мяться глиной, принимать форму — любую, какую захочет. Главное, чтобы он хотел. Главное, чтобы не переставал целовать.   Минхо спустился к груди, рассыпал пригоршню поцелуев на ключицы, потом ниже — к животу, и ещё ниже. Медленно, горячо, с рваными вздохами, с чувством. Хёнджин стиснул простыни и выгнулся, сдавленно глотая восторг. Бёдра загорели от поцелуев и влажных касаний языком.   Так не трахаются. Хёнджин, вероятно, многого в жизни не понимает, но в этом уверен на сотню. Когда трахаются, не целуют так трепетно; когда трахаются, не смотрят так восхищённо; когда трахаются, не прикасаются, как к дорогому хрусталю. Что-то катастрофически не сходится, и от диссонанса ломит в висках. Или от гипервентиляции: Хёнджин забыл контролировать вдохи — язык Минхо оставил влажную полосу на члене, губы коснулись головки поцелуем и разомкнулись, принимая. Стон выломил одно из нижних рёбер — так звучно хрустнуло, что заложило уши.   Так, блядство, не трахаются. Не целуют каждый сантиметр, не сжимают кожу в пальцах с восторженной жадностью, не выворачивают грудину на изнаночную сбивчивым шёпотом:   — Хорошо?   Хорошо, чёрт возьми. Идеально. Пальцы Минхо двигаются внутри нежно, мягко, с чувством, блять. Что это за чувство? Почему Минхо смотрит так? Если он просто трахается, почему в его глазах так много всякого? Трепет, любование, жажда, приязнь. Не сходится, блять, совершенно не сходится. Хёнджин всхлипнул, выламывая самому себе позвонки:   — Хорошо.   Хорошо бы не забывать, что это всё неправда; помнить про синицу и журавля, про слёзы в общажном туалете, про выжженную задавленным криком трахею, но Хёнджин кошмарно забывается. С каждым движением, с каждым горячим выдохом губы в губы, с каждым поцелуем. Снова забывается. Игнорирует острую крошку треснувшей надежды, пропитывается касаниями и дрожит. Жутко трясётся, когда Минхо невозможно медленно, глядя глаза в глаза и разомкнув губы в удовольствии, входит с сиплым стоном.   Весь он Хёнджину впору, совершенно немыслимо подходит. Горячий, жаждущий, нежный. Какой же он чертовски нежный. Двигается плавно, длинными волнами, целует, стонет, дышит, смотрит. Так смотрит, будто видит не Хёнджина, а что-то из книг про богов. Что-то нечеловечески прекрасное.   Это неправда — пора бы приметить кровоточащие раны внутри от краёв-лезвий крошева треснувшей надежды. Но так, блядство, не трахаются. Горло толчками сжимается от подступающих слёз.   Хёнджин не должен плакать. Это жалко, это глупо, это лишнее, но, когда оргазм вышиб винты из тела, слёзы потекли сами. Концентрированные, как крепкий кофе, горько-солёные, с намешанными в них обидой на катастрофическую несправедливость, болью в исполосованных органах и восторгом. Совершенно ебаная двойственность: до вывернутых суставов больно и до немоты губ хорошо.   — Ты в порядке? — это проклятое натуральное беспокойство видно даже сквозь густую послеоргазменную дымку во взгляде, и Минхо бы заканчивал с этим: он и так уже перевыполнил годовой план по демонстрации неравнодушия. Хёнджину от этого нисколько не лучше — только сильнее капает из глаз.   Он стёр с висков влагу трясущимися пальцами, будто в этом есть смысл, и кивнул — настолько беззастенчивая ложь, что до́лжно пристыдиться. Минхо глянул так, будто готов пристыдить, но ничего не сказал — лёг рядом и, взяв в охапку, прижал к груди. Вспомнилось его: «Ты же знаешь, что не умеешь врать, да?» Хёнджин ткнулся лбом в ключицу, шмыгая носом и дрожа.   Тишина пахнет бессмысленностью, а Минхо — всё ещё искренностью и орехами. Он до того искренний в своём молчаливом принятии Хёнджинового глупого обмана, что подташнивает. И до того нежно гладит при том спину, что стенки желудочков сердца идут корявыми разломами. Жмёт к себе, будто нужное, и Хёнджин жмётся, даже зная, что нет. Даже зная, что, может быть, Минхо думает сейчас о Джисоне, воображает в своих руках его плечи.   Хёнджин идиот. Безутешный отчаявшийся идиот.   — Останешься на ночь? — шепнул Минхо в макушку, молчаливо впитав несколько литров Хёнджиновых слёз и сломив, вероятно, несколько косточек о дрожь его тела. Легко же ему удаётся это малозначительное игнорировать. Будто и не было. Будто Хёнджин просто лежал всё это время в его объятиях, а не плакал и трясся. Поразительно.   Хёнджин хотел ответить привычное «да», чтобы без лишнего, без драмы на пустом месте — всё ведь так, как было всегда, — но с губ зачем-то сорвалось другое:   — Зачем тебе это? — глупое, жалкое, бессмысленное.   Хёнджин и без того знает зачем. Знает, что лучше синица в руках, и, коли утолить тактильный голод с тем, с кем хочется, не выходит, подойдёт любое. Подойдёт Хёнджин. Всегда подходил, и никаких причин что-то менять. Можно игнорировать лишнее, не думать о большем и просто хорошо проводить время. Всё логично, всё просто — Хёнджин знает. И не знает, на кой чёрт спросил, но слов обратно не заберёшь. Хотелось бы: слова эти опасные. Пока между ним и Минхо висит воздушным шариком эта гигантская недомолвка, ещё есть возможность хотя бы как-то быть рядом. А что будет, если недомолвку лопнуть?   Минхо из рук не выпустил, но чуть отстранился, чтобы заглянуть в глаза, и Хёнджин не представляет, на кой чёрт посмотрел в ответ. Взгляд Минхо до того спокойный, что выскрести бы это спокойствие и пустить по вене. До того понимающий, что хочется истерически расхохотаться. До того уставший, что Хёнджину должно быть за свою вселенскую усталость совестно — там больше.   — О чём ты? — спросил Минхо всё ещё шёпотом, будто боится кого-то излишней громкостью растревожить. И этот глупый вопрос с прожигающим кожу пониманием во взгляде не сходится.   — Ты ведь знаешь, о чём, — Хёнджин мотнул головой. Кажется, отчаяние отключает страх потерять то немногое, что есть. Отчаяние тычет шарик остриём иголки — тонкая резина вот-вот не выдержит.   Минхо сколько-то молчал, вглядываясь в зрачки — что уж там пытался найти, чёрт знает. Потом поднёс к Хёнджиновой щеке руку и погладил скулу тыльной стороной ладони. В грудь набился ватой судорожный вздох, и снова захотелось плакать, но слёзные железы, кажется, иссушены до корки.   — Мне хорошо с тобой, — Минхо чуть повёл плечом, мол, это же очевидно. Хёнджин подавился мягкостью его тона и искренностью взгляда, но виду не подал. Ну, или попытался не подать. — А тебе со мной?   Какая же глупость. Минхо сегодня перевыполнил не только план по демонстрации неравнодушия — ещё и по вербализации совершенно дурацких вопросов. Конечно, Хёнджину хорошо. Конечно, блять, хорошо. Ему с Минхо так хорошо, что хочется пристрочиться телом к телу. Так хорошо, что не претит игнорировать чувство собственного достоинства и болезненные ссадины от крошева рухнувшей надежды. Ему хорошо.   Но единомоментно плохо, потому что «мне с тобой хорошо» с губ Минхо не значит «я люблю тебя» и не будет значить никогда: Минхо любит Джисона. А с губ Хёнджина значит. Жутчайший мезальянс. Невозможная несправедливость.   — Тоже, — шепнул Хёнджин, с трудом разомкнув слипшиеся губы. И зачем-то не замолчал после — отчаявшийся безутешный идиот: — Но ты ведь не любишь меня.   Прозвучало так жалко, что свело глазные яблоки. Лицо Минхо ровно на один миг стало сложным, а взгляд — внимательнее обычного, но так мимолётно, что Хёнджин бы пропустил, если бы не пялился столь усердно. Он, всё-таки, знал. Всегда знал, что Хёнджин в него по уши и безоговорочно.   — Ну и что? — наскоро вернув выражению прежнюю расслабленную усталость, шепнул Минхо беспечно.   Хёнджин задохнулся бы возмущением, не будь таким фатально утомлённым. «Ну и что?», чёрт возьми. Какая-то ужасно уничижительная насмешка.   — Разве это имеет значение? — выдохнул ещё один вопрос Минхо. Ещё один совершенно дурацкий вопрос.   — А разве нет?   Минхо уложил ладонь на щёку Хёнджина и принялся поглаживать большим пальцем. В его зрачках заискрило умилённое снисхождение, какое обычно появляется у взрослых, когда смотрят на неразумных детей. Хёнджин слишком устал, чтобы этим оскорбляться, да и, вообще-то, он такой взгляд, пожалуй, заслужил. Он и правда весьма неразумный.   — Думаю, имеет значение, что я хочу тебя видеть, проводить с тобой время, — заговорил Минхо вполголоса, скользя взглядом от линии челюсти по губам, носу, а после снова глаза в глаза. — Мне хорошо с тобой, — так твёрдо, будто забил гвоздь прямо в переносицу. — Это не любовь, наверное, но...это важнее, не думаешь?   Хёнджин не думает. Не в ответ на вопрос — в целом не думает. У него ощетинилась трахея, и захотелось закашляться, а в голове зашумело, будто кулер старого компьютера, когда запускаешь тяжёлую прогу. Та прогружается, прогружается, прогружается, раскаляет процессор, а потом выдаёт ошибку.   — С любовью вообще столько проблем, знаешь, — Минхо невесело ухмыльнулся.   Хёнджин не справился с выбором эмоции. Его закоротило между недоумением, возмущением и истерическим смехом. Сорвалась с губ в итоге ответная невесёлая ухмылка. Он знает. Отлично знает.   В воздухе заклубилась удушливо-терпкая тишина. Минхо не отводил взгляда — нежно-рассеянно обводил им лицо, всё скользя большим пальцем по коже. Эти жест и взгляд интимные, приязненные, пережимают Хёнджину артерии, а слова Минхо противоречивые и колючие. Что на такое ответить? Что на такое, блядство, чувствовать?   Минхо буквально сказал, что не любит и не хотел бы любить Хёнджина, но держит, как хрупкое, в объятиях, целует с трепетом, глядит с нежностью и теплит пальцами щёку. Минхо буквально сказал Чанбину, что они «трахались пару раз», тем противно индифферентным тоном, а теперь говорит, что с Хёнджином ему хорошо и это важнее, чем любовь. Бессмыслица.   Хотя Минхо ведь прав: с любовью много проблем. Наверное, «мне с тобой хорошо», когда чистое, ни с чем не смешанное, лучше «я люблю тебя», разбавленного болью. Не нужно ни на что надеяться, ни во что верить, ни от чего страдать, ненавидеть себя за слабость — просто хорошо. Легко.   Хёнджин хотел бы знать, какое оно, но он, кажется, из другого сделан: у него сложности вшиты в ДНК. Нитки до того крепкие, что даже бензопилой не перепилишь. Ему обидно не быть первым в жизни того, с кем хочется срастись; больно не быть любимым тем, кого любит. Ему хочется блядского журавля, а не синицу в руках.    Минхо ведь тоже хочется. Не может не. Хочется быть с Джисоном, чувствовать его любовь, открыто отдавать свою в ответ. Это ведь нормально — хотеть любить и получать любовь. Хотеть большего.   — Но ты ведь хотел бы, чтобы он любил тебя, — соскочило с губ Хёнджина. Минхо почти не изменился в лице — только взгляд будто стал ощущаться горьковато на языке:   — Наверное.   Сердце Хёнджина подавилось кровью и неприятно закашлялось. Ужасная дурость: он ведь и так знает. Он, чёрт возьми, всё давно отлично знает, но всё равно больно. Ебучая суперспособность.   — Но я же не могу его заставить, так что какой в этом смысл? Каждый даёт столько, сколько может, — продолжил Минхо, отняв руку от щеки Хёнджина и уложив на плечо. — Я не хочу сидеть и страдать из-за этого. Это глупо.   Это и правда глупо, не доебёшься, и Хёнджин тоже бы не хотел, вообще-то, но как это выключить? Нет ведь никакого блядского рубильника, чтобы просто дёрнуть и перестать. Не думать, не чувствовать себя идиотом, не накручивать, не ощущать в крови брожение обиды от несправедливости. Минхо, наверное, тоже ощущает: вряд ли у него этот рубильник есть в базовой комплектации. Однако у него получается, видимо, гасить. У него получается делать вид, будто ему и без любви от того, от кого хочется, неплохо.   А у Хёнджина ничерта не получается. Не получается уложить чувства ни во что внятное; не получается понять, что делать с этой лопнувшей недомолвкой; не получается придумать, что сказать. У него, наверное, невозможно сложное лицо: что-то между задачками Гарднера и кубиком Девентера из книги рекордов.   Минхо, конечно, прав: нельзя заставить себя полюбить. Нельзя взять больше, чем другой может дать. Штука в том, что от этого нихуя не легче. Катастрофическая ирония жизни.   — И что делать? — коли уж Минхо сегодня перевыполнил план по глупым вопросам, Хёнджин решил, что тоже может задать один. У него всё равно, кроме вопроса этого, ни одной оформленной мысли.   — Не знаю, — Минхо дёрнул плечом и провёл мягкую линию пальцами по челюсти Хёнджина. Зазудело в межреберье. — Ничего.   И больше ничего. Какой вопрос, такой и ответ — Хёнджин, в целом, и не ждал другого. Он даже не понял, о чём конкретно спрашивал: о Минхо с Джисоном, о себе с Минхо, о страданиях в целом. И не придумал, что ещё сказать, а потому молчал. Минхо и не пытался, вероятно, придумать, потому молчал тоже. Гладил плечо, держа в объятиях, и молчал. Как же это всё абсурдно.   Скольким-то после Минхо шепнул в макушку:   — Так ты останешься?   Хёнджин мгновение молчал, катая острое крошево надежды между щеками, а после чуть кивнул:   — Останусь.