Чужая кошка в зеркале

Дежурство в больнице выдалось трудное да ещё именно сегодня решили провести комитет комсомола. Юлька почти засыпала, слушая очередные планы на очередной субботник. Секретарь комитета Толик Носов возмутился: - Вот ты, Сафронова, зеваешь, а того не знаешь, что в своём выступлении на Генеральной Ассамблее ООН президент США Рональд Рейган назвал СССР империей зла. - А если бы я знала, что-нибудь изменилось? - равнодушно спросила Юлька, и ребята прыснули. - Ты, Сафронова, последнее время ведёшь себя пассивно, не участвуешь в жизни комсомольской организации. - Толик, ну чего ты прицепился к ней? - заступился кто-то. - Она же с дежурства. Юлька шла домой и всю дорогу мечтала о том, как поужинает и ляжет спать. Задумавшись, не заметила, что кто-то преградил ей дорогу. Подняв глаза, она увидела незнакомого мужчину, высокого, статного, с лицом и одеждой городского человека. - простите, как пройти на Заречную улицу? Я больницу ищу, - тот улыбнулся. Его глаза, серо-голубые, как июльское небо в дымке, встретились с её глазами. - А что случилось? - Ничего не случилось. Кажется, я заблудился в вашей деревне. - Это не деревня, а посёлок. - Хорошо, исправим, - улыбнулся мужчина. - Я заблудился в вашем посёлке. - Когда шли, стадион видели? - Если это поле с коровами можно назвать стадионом... - Раньше там был стадион, - невежливо перебила Юлька. - Так вот, перейдёте через него - выйдете на Заречную. Жёлтое здание - это больница, вход по центру. - Ну что ж, милая девушка, спасибо большое. Мужчина, подняв чемодан, пошёл по дороге лёгкой походкой свободного человека. Она, замерев, смотрела ему вслед. Сердце невнятно сжималось, словно с улыбкой незнакомца в него попала заноза. Юлька любила свой дом. Отец сам срубил его и обшил вагонкой. Затейливая резьба наличников делала дом похожим на игрушечный. Летними ночами Юлька спала на веранде, и даже невыносимо пробирающий комариный писк не мог разбудить её. Мать Юльки, Татьяна Владимировна, обожала цветы, и всё лето через раскрытые окна дом наливался ароматом жасмина, шиповника, флокс. А по ночам воздух густел пьянящей волной душистого табака и ночной фиалки. После смерти отца прошло два года. За несколько первых месяцев после его гибели Татьяна Владимировна страшно похудела, просто высохла, глаза её застыли, и в таком облике она словно замерла. Ей можно было дать и тридцать пять, и все пятьдесят. Как могла, Юлька старалась оберегать мать, не волновать её понапрасну. Но жизнь брала своё. Хотелось и в кино пойти, и на танцы. Вроде, нет сил пошевелиться, а как подумает, что подружка Каринка - продавщица из продуктового - сейчас с парнями танцует, будто что-то под руки подхватывало и несло в дом культуры. Поужинав, Юлька высунулась в окно. На улице слышались женские голоса. Кто-то привычно-монотонно причитал. - Ах, ты ж гад окаянный! Да чтоб у тебя руки поотсыхали! Да чтоб тебя об землю треснуло! - расслышала Юлька голос одной из соседок - тёть Нади, что работала на хлебзаводе. - Слышь, Надежда! - это голос тёть Зои Гусаковой из дома напротив. - Что стряслось? - Да этот чёрт окаянный меня выгнал из дома и дверь запер. - Что, Надька, ты ему опять выпить не дала? - Да неее... пристал ко мне "Ляг со мной". А я ему "Отстань!" А он меня за ворот - вон опять халат порвал - ругаться начал "Супружница ты мне или чёрт с полки? Ложись, стерва!" - Ну и легла б, да он, пьяный, пока до кровати ползёт - забудет, чего хочет. А теперь опять в огороде ночуй. Ты, Надежда, слышь, землянку себе рой, у тебя в ей полжизни прошло, партизанка ты наша отечественная. - Ты б, Зойка, лучше за своим мужиком присмотрела, - завелась Надежда, - а то вчерась иду со смены, а твой красавец вокруг Любкиного дома ошивается, так и вьётся, что жук навозный. А она-то сиськи вывалила из ночнушки, да грудями по подоконнику так и елозит, так и елозит, коза драная! Слыхала, что бабы на днях ей сотворили? - А что сотворили-то? Подробностей Юлька не услышала, но через минуту раздался заливистый женский смех, а вскоре голоса и вовсе стихли, наверно, тёть Зоя опять пустила Надежду в свою баню переночевать. На улице, где дома аккуратно стоят друг напротив друга, не было ни одной семьи, где б мужики не пили. Частые скандалы в посёлке - привычное дело, соседи сочувствовали, но не встревали, бабы, собираясь у колонки в конце улицы, промывали косточки своим мужикам и соседкам, обсуждали последние новости и сплетни. Юлька вспомнила, как два года назад вернулся из армии Ромка Сабуров и привёз жену молодую, хотя дома ждала его Дианка - Юлькина подружка. Бабы у колонки всё подначивали скромную заплаканную Дианку, пока та в петлю не полезла. Откачать - откачали, языки чесать перестали, да только Дианка с той поры подалась куда-то, да так и сгинула. Юлька с Каринкой искали её, но следов не нашли. А Дианкина мать уехала к родственникам. Правда, когда Сабуровым кто-то дом подпалил, поговаривали, что это Дианкиных рук дело. Но не пойман - не вор. Однако с тех пор стали у Сабуровых большие неприятности твориться - то куры передохнут, то у коровы молоко пропадёт, то у всех урожай хороший, а у Сабуровых еле-еле что уродиться. Да ещё говорили, что по ночам в полнолуние возле дома Романа привидение ходит и палкой по яблоням стучит. Жена Ромкина не выдержала, собрала в конце зимы вещички и уехала к себе на родину. А Ромка запил по-чёрному, с Любкой спутался да вскоре утонул по пьяному делу. Стали говорить, что это Дианка на них порчу навела. Родители Романа дом продали и уехали куда-то в Подмосковье. Вспомнив эту историю, Юлька поморщилась. На краю улицы, в доме, что стоял у самого леса, жила молодая, красивая женщина Люба Звонарёва. Сколько ей лет - никто не знал, но выглядела она так, что хоть на обложку журнала "Огонёк". Мужики к ней ходили со всего посёлка, чаще - глубокой ночью. Говорили, что однажды даже секретаря местной организации ВЛКСМ за штанину поймали. Случалось, доставалось Любке от ревнивых жён и тумаков, и порванного белья, что после стирки сушилось в огороде. Только Любке всё было нипочём. Синяки замажет, глаза подведёт, наденет коричневое с алыми розами кримплёновое платье - и снова царь-птица. Накрывшись простынкой, Юлька размечталась. Вот она приходит на танцы в дом культуры и встречает там мужчину, которому сегодня дорогу до больницы показывала. И возникает у них любовь. Он, как в кино, красиво ухаживает за ней, осыпает цветами, а по ночам они гуляют в поле и плетут венки у реки. Что будет дальше, Юлька потом придумает. Последняя мысль была о серо-голубых, как июльское небо в дымке, глазах. Разнося по палатам лекарства, Юлька столкнулась в больничном коридоре со вчерашним незнакомцем. - Ба-а! Какая встреча! - он развёл руки и красиво улыбнулся. - Здравствуйте, - Юлька покраснела от неожиданности и смущения, словно он мог знать, о чём она вчера мечтала перед сном. - Ну что ж, значит, месте будем работать, - он приобнял её за плечо. - Я ваш новый терапевт. Зовут меня Семизоров Игорь Юрьевич. А вас как зовут? - Юля Сафронова. - Очень хорошо, Юля Сафронова. Ну, расскажите мне о пациентах. Тяжёлые есть? - Нет. Была старая Нана, цыганка, да неделю назад умерла. - Сколько сейчас больных? - Пятеро: две стенокардии в женской палате, ангина и два бронхита - в мужской. - Та-ак, - он неприлично окинул её взглядом. Юлька совсем смутилась. Лето выдалось жаркое, температура переваливала за тридцать, и под халатом у неё были только трусики и лифчик. Сейчас она показалась себе голой. - Приготовьте истории болезней и принесите мне в ординаторскую,- посвистывая, Семизоров направился в комнату врачей. С того дня Игорь Юрьевич стал проявлять к Юльке повышенный интерес. Застав её одну, присаживался рядом, заводил незначительный разговор, будто ненароком поглаживая руку. Поначалу Юлька пугалась этого, но постепенно привыкла. Если их дежурства совпадали, они подолгу пили чай в ординаторской, делились новостями. И совсем незаметно для себя она стала думать о Семизорове всё чаще, а порой и вовсе мечтательно застывала где-нибудь, глядя в пустоту. Когда они встречались в больничном коридоре, он подмигивал ей, а она в ответ улыбалась. Однажды, долго ворочаясь в постели, Юлька поймала себя на мысли, что представляет его руки. Вот они ложатся ей на голые плечи, спускаются к груди, едва уловимо проводят по животу и скользят ниже. Жаром полыхнули щёки, тяжёлыми толчками забилось сердце. - Дура, - тихо выругалась Юлька в томной ночи. - Коза шкодливая! Он был красив, мягок, движения его порой напоминали кошачьи, глаза всегда лучились весельем. Встречаясь с ним на дежурствах, Юлька бессознательно следила за ним взглядом. Ей хотелось, чтобы он прошёл рядом, обдав её лёгким, едва уловимым ароматом одеколона, прикоснулся к руке. Она мечтала о совместных ночных дежурствах, когда рядом никого нет и можно вдоволь смотреть на него, слушать его голос, обволакивающий, проникающий в каждую клеточку её души и тела. Заметив высокую спортивную фигуру где-нибудь в магазине или на улице, замирала, приветливо кивала, но проходила мимо. А потом, лёжа на кровати, снова и снова перебирала в голове минуты их встречи. И чувствовала, как странное, тянущее душу чувство возникало под рёбрами и стискивало сердце, отчего оно замирало, а потом бешено колотилось. Она касалась своего тела вспотевшими руками, стыдливо отдёргивала их и снова дотрагивалась до груди. Однажды Семизоров, как всегда шутливо, приобнял Юльку за плечи: - Говорят, у вас здесь речка красивая? - Красивая. - Далеко? - Да нет,минут двадцать ходьбы. - Завтра у нас выходной. Давай с тобой сходим с утра на речку? Покажешь дорогу? Отказы не принимаются! Завтра в десять утра я буду тебя ждать у развилки в поле. Договорились? Смущённая и счастливая, Юлька только и смогла, что согласно кивнуть. Боясь оглянуться, она почти бежала домой, чувствуя, что Семизоров смотрел ей вслед. - Юлька, привет! - окликнули её. Ей так не хотелось отрываться от своих мыслей, что она пулей пронеслась мимо своей подруги Каринки. Та удивлённо кинулась следом. - Юлька, подожди! Что случилось? - А, это ты? - она остановилась, и, прижав руки к груди, перевела дыхание. - Ничего не случилось. А что? - Да ты несёшься, как оглашённая, словно тебя черти подгоняют! Пойдёшь на танцы вечером? - Не, Карин, не охота, я с дежурства, устала очень. - Ну смотри! А я в прошлую пятницу с таким парнем познакомилась - красавчик просто! - А чего не рассказала? - Да тебя застать в разуме невозможно! То носишься, как ненормальная, то пропадаешь где-то. Ладно, пошли к тебе, расскажу всё в подробностях - упадёшь! - Не, Карин, не сегодня. Ладно? - и боясь, что подруга увяжется за ней, Юлька понеслась домой. Там, в тишине, она сможет помечтать о том. как они с Семизоровым завтра пойдут на речку. Боясь проспать, Юлька крутилась полночи, но поднялась легко, улыбнулась настойчивому лучу, пощекотавшему нос, и, напевая, начала прибираться. Время тянулось нестерпимо медленно. Ещё только восемь утра, а дом убран, полы надраены, половики вытряхнуты. Ещё час ушёл на сбор малины. Тревожно и волнительно сжималось сердце, подрагивали пальцы. И она ничего не могла с собой поделать. Когда Юлька вышла к развилке дороги, Семизоров уже ждал её. Она невольно окинула его взглядом. Спортивное тело с крепкой мускулатурой, волосатые прямые ноги в шортах. Через плечо перекинута футболка. - Привет, красавица! - улыбнулся Семизоров, но ответить Юлька не успела. Он прижал её к себе, и, склонившись, крепко поцеловал в губы. - М-м, какая ты вкусная! - Игорь Юрьевич, ну что вы! - она смутилась, покраснела, попыталась сделать шаг назад, но он не отпускал её плеч. - Денёк-то какой, ты посмотри! - Семизоров глубоко вдохнул ещё свежий воздух, крутанул Юльку и засмеялся. Они шли по пыльной дороге, о чём-то разговаривали, и она не понимала смысла, только слушала его голос. Нет, не голос, воркующие нотки в нём. И каждая клеточка её тела отзывалась на них. Дорога постепенно превращалась в тропинку, затейливо вилась меж кустов краснотала. Чуть в стороне начинался лес. В тени деревьев стояла прохлада и свежесть утра. Заливисто пели птицы, ветер шевелил кроны берёз. Высоко в небе трепетал жаворонок. - Может, передохнём? - оглядываясь по сторонам, спросил Семизоров. - Можно, - пожала плечами Юлька, свернула с тропинки и вскоре остановилась. Ровным круглым пятачком, скрытая от любопытных глаз жимолостью и черёмухой, перед ними расстилалась лужайка с ромашками и колокольчиками. Сквозь траву местами проглядывали просыпанные бусы земляники. Мягкая трава приятно щекотала ноги. Юлька потянулась, прикрыла глаза, делая глубокий вдох. Семизоров расстелил полотенце, сел, и она поймала его взгляд. Что-то отчаянно заскребло в душе. - Иди сюда, - поманил он. - Отдохнём немного и пойдём купаться. Юлька села рядом, не понимая, отчего так колотиться сердце. Хотелось прижать руки к груди. А ещё - вскочить и убежать. Но ноги словно залило свинцом, и холодком заполнило душу. Семизоров сорвал травинку и принялся щекотать Юлькину шею. Она засмеялась, а он сдвинул с её плеча лямку сарафана и коснулся губами загорелой кожи. Ей было неловко, страшно, и...сладко. Стучало в висках, сердце сжималось, и Юлька не знала, что делать. Будь на месте Семизорова кто-нибудь из местных парней, она бы врезала тому по физиономии и убежала. Но тёплые губы взрослого мужчины скользили по её шее, его руки осторожно коснулись грудей. Юлька испуганно замерла, почти не дыша. - Какая ты красивая! - выдохнул Семизоров и поцеловал в губы. Долго, страстно, жадно. Он что-то шептал, одной рукой обнимая за плечи, второй - расстёгивая сарафан. Она не понимала его слов. Ей нестерпимо хотелось подняться и убежать, но Семизоров был силён и настойчив. Он стащил с неё сарафан, лифчик от купальника и навалился, тяжёлый, сопящий. Казалось, его руки были везде - на груди, животе, где-то внутри неё. Он скользил языком по её груди, втянул сосок, и Юльку словно ударило током. Она пыталась подняться, но его руки больно давили на плечи, не давая сесть. Юлька отбивалась сначала отчаянно, затем - обречённо. - Не надо! - отталкивая его, испуганно просила она. - Игорь Юрьевич, не надо, прошу вас! - Девочка моя, не бойся, я буду с тобой очень нежен. - Не надо, Игорь Юрьевич! - Игорюша, зови меня Игорюша, - жарко шептал он. - Ну, ты же любишь меня, любишь! Я знаю! И я тебя люблю! - Пожалуйста...пожалуйста, не надо...- плакала Юлька, но ему было всё равно. - Какая ты спелая! - непонятно сказал он, больно раздвигая коленом её ноги. - Какая ты вкусная! Ну, чего ты? Не бойся! Ей было тяжело, страшно и...очень стыдно, что она лежит перед чужим мужиком голая, и её трусы под его коленом. Юлька даже не поняла, что произошло. Боли. о которой столько было прочитано в книжках и переговорено с подружками, не было. Лишь неприятное ощущение инородного тела где-то там, внутри. Она закрыла глаза, чтобы не видеть его сопящего, покрасневшего лица. И уши бы закрыла, чтобы не слышать тяжёлого придыхания, но руки судорожно вцепились в траву и не хотели от неё отрываться. Он двигался над ней, что-то хлюпало, в уши лезли стоны Семизорова, похожие на мычание. Вдруг он задвигался быстрее, застонал протяжно, будто из него тянули жилы, на миг отстранился, и что-то тёплое пролилось на её живот. И она снова заплакала. А взрослый мужик в изнеможении навалился на неё, и юлька задыхалась под его весом. - Ну вот, а ты боялась, - усмехнулся Семизоров. слезая с неё. - Да не реви ты! Теперь-то уж чего реветь, глупенькая? Не думал, что ты девственницей была. От этих слов Юльке стало стыдно и очень обидно. Она думала, что после того, что произошло, он должен покрывать её страстными поцелуями, шептать нежные слова. Но он был почти равнодушен, и от этого становилось ещё горше. - Да, была...- она боялась посмотреть ему в глаза, почему-то казалось, что теперь он будет её презирать. - Предупреждать надо. Да ладно, всё равно это когда-нибудь случилось бы. А я хоть не порвал тебя. Перестань реветь, глупышка! Тебе что, было страшно? - Очень, - прошептала Юлька. - Ничего, теперь всё будет нормально, и тебе даже понравится. Ты научишься любить меня по-настоящему. Семизоров лежал рядом, лениво поглаживая Юлькино бедро и время от времени небрежно целуя её в плечо. - Ну, успокоилась? Всё будет хорошо, - он бесцеремонно провёл пальцами между её ног. - Отлично! Крови нет. Можно купаться. Семизоров поднялся, помог Юльке встать. Усмехнувшись, обтёр её живот травой. Ещё раз как-то по-хозяйски поцеловал, словно ставил на ней клеймо распечатанной девственницы, и, обняв за плечо, повёл к реке. Тропинка круто уходила вниз - к песчаному пляжу с огромными валунами. На берегу веселилась группа мальчишек и девчонок. Они катались в песке, а затем разбегались и с визгом влетали в воду, поднимая кучу брызг. Семизоров выбрал место в некотором отдалении от ребятишек, расстелил полотенце, разделся и пошёл к воде. Юлька с жадным любопытством рассматривала его, словно видела впервые. Она сняла сарафан и почувствовала себя неуютно: казалось, ребятишки смеются именно над ней. Присев на полотенце, закрыла глаза и подставила лицо солнцу. - Эй, королева! - Семизоров зашёл в воду по колено и звал Юльку с собой. Стараясь скрыть смущение, она поднялась и медленно пошла к нему. - Давай, давай, трусиха! - он красиво нырнул, через мгновение его голова показалась над водой. Осторожно зайдя в воду, Юлька решительно поплыла к нему. Они долго купались, валялись на песке, снова купались, и Семизоров ничем не выдавал своего отношения к Юльке. В конце-концов она успокоилась - что было, то было, что ж теперь, сама виновата. Солнце стояло высоко, когда Семизоров позвал Юльку домой. Он шёл впереди, подавая ей руку, чтоб помочь подняться в крутых местах. Когда дорога стала шире, обнял за плечо. Так они молча шли до самой развилки. - Ну ладно, королева, пора по домам, - Семизоров заглянул ей в глаза, увидел немой вопрос и улыбнулся. Прижал её к себе, очень крепко, почти властно, поцеловал спокойным поцелуем и ушёл, ни разу не обернувшись. Придя домой, Юлька бросилась на кровать и заревела. "Он теперь на меня и смотреть не захочет, - думала она. - Кто я для него? Так, провинциальная наивная дурочка, с которой он не против позабавиться... А что, если кто узнает?! Что, если до мамы слух дойдёт?!.. Но ведь он говорил, что любит меня... Игорюша...Он просил называть его Игорюшей...". Так, раздирая в кровь душу, металась Юлька, роняя на подушку слёзы. Ей было горько и обидно, что Семизоров её даже не проводил. И ещё что-то острыми кошачьими когтями скребло в сердце. Странное чувство, названия которому Юлька не знала.