январский

По привычке руки тянутся обратно в карман, не ощущая ни грамма тепла от подаренных кожаных перчаток, губы кривятся от холода, в груди давление на нервной почве, и Сынмин жмурится от ненавистного ветра, почти сдувающего его с ног. Стремится идти лишь ввысь, прямым наклоном перешагивая через свое не хочу. Огоньки в небольших ресторанчиках медленно зажигаются от начала квартала до самого конца, заманивая к себе, согреться изнутри и снаружи. Думать не хочется ни о еде, ни о длинной очереди, как это бывает обычно в обычный день вторника. Шмыгнув носом, вбирая в свою сдавленную от мыслей грудь, Сынмин продолжает идти вперед, ввысь, проклиная старое поколение, но тут же извиняясь за свои же слабые колени и невыносливость. Хоть по истории у него не возникало никаких проблем и по географии ниже четверки не приходилось получать, Киму все еще ненавистны эти корейские дороги в гору. Его бабушка-соседка без какого-либо труда лезет вверх и спускается, когда ей понадобится сбегать за продуктами, у Сынмина же нет сил элементарно дойти домой. — Не я был виной ставшей нашей историей, — вздыхает, жмурясь после своих слов. Ему лишь чуточку стыдно за свою эгоистичность, но то, что было в прошлом, должно оставаться в прошлом. Да и что с того, что он жалуется на эти чертовы подъемы? Ему нелегко даже по утрам, но он старается, заводя по инерции не только будильник, но и таймер, чтобы точно быть уверенным, чтобы не проспать. Ведь доверия ни себе, ни будильнику. Сынмин заглядывает к одной взрослой женщине в овощной, измученно кланяется и тянется руками к лимону. Единственное, что он хотел сейчас — прочувствовать всю кислятину у себя во рту и обжечься руками о кружку с медведями. Стоит скорее бежать домой. — Поздно заходишь в последнее время, не думаешь? Вопрос с усмешкой, граммов двести волнения в чужих глазах — видит в нем своего сына, иногда, наверное. Сынмин неловко кладет на весы небольшую коробочку с пятнадцатью клубничными шариками. Это время года можно было простить лишь из-за сезона их большой клубники, только из-за этого. — Проспал свою остановку, пришлось пересаживаться на метро, потому что довольно далеко уехал, — глаза цепляются за среднюю цену клубники, все равно дорого, но терпимо. — Да и пешком дошел от станции метро. Так было логичнее и быстрее дойти до дома, чем дождаться автобуса. — Холодает, — она тяжело вздыхает, пряча все в пакет, как и небольшое количество апельсинов. — Береги себя! — Не стоит! Сынмин тянется к чужим потрескавшимся рукам, сжимает их и пытается протолкнуться, взять все лишнее из будущего своего скромного пакета. Его уверяют, что нет ничего страшного, чем замерзнуть и быть одиноким в такую пору. Ким не совсем согласен, качает головой, настаивает все вернуть, но в душе тепло разносится, слюни накапливаются во рту от мысли о сочных апельсинах. Как оказалось желание сильнее стыда. Доставь свои ключи с брелками вишни и арбуза, ему с четвертого раза повезло открыть входную дверь. В дом запускается уставшее тело, ноябрьский ветер и запах свежих фруктов. Кошка встречает его сонными глазами, соскучившимися чувствами. Как лежала на полке у двери утром, так и лежит, возможно поела пару раз из миски, сходила в туалет, похозяйничала в его шкафу и вновь вернулась на свое место, ожидать его. — Долго ждала, малышка? В ответ ему тихонько мяукают, совсем сладко, сжимая его сердце от вины. Последние два года ему приходится извиняться каждый раз, когда он задерживается в университете. Его родители развелись три года назад. Мать постоянно путешествует, видимо, уставшая от вечно тянущего ее вниз отца и Сынмина, что был бременем для нее. Мать хорошо чувствует себя в Каппадокии, а отец заходит в гости чисто чтобы провести время с кошкой. Порой ему становится дико смешно из-за конца истории их семьи, но, по крайней мере, ему живется спокойно. Номер сестры давно заблокирован и в мыслях даже не было, ни одного раза, чтобы разблокировать человека по своей крови. — Сынмин-а, я отправлю тебе через месяц открытки и снимки со всех выставок! Хочешь, отправлю тебе натуральные соки и финики? Они тут обалденные, тебе бы здесь понравилось, — сияет она улыбкой, ее голос чист и высок, чувствуется свобода ее души, чего она всегда так желала. Сынмину немного жаль ее и себя. — Не нужно, лучше отправь мне что-нибудь с ракушками, пожалуйста? — Я разузнаю насчет твоей просьбы, можно ли вообще такое отправлять. — Хорошо. Она заглядывает ему в глаза, улыбаясь. Эта улыбка вызывала в нем тепло и грусть одновременно. Она снова спрашивает у него как дела, хватает ли денег ему на жизнь и сколько ей отправить в следующем месяце. Сынмину стыдно до сих пор просить у нее денег, но он оправдывает себя тем, что она бросила его, улетев далеко. Сынмину, конечно, не пятнадцать лет, но, как ребенка или же человека, его понять можно. — Жаль все-таки, что ты не можешь познать всю прелесть здешней природы. Ты даже не позвала меня с собой. — Так тебе отправлять же финики, да? Тут их так много, что глаза разбегаются… Это не он любил финики. Сынмин ненавидел финики, и… Сынмину ничуть не жаль.

***

Миска оказывается пустой. Ким тянется за жидким кормом со вкусом индейки, облизываясь от манящего запаха. Порой признаться страшно, что ему самому хочется перепробовать каждый корм его кошки. Обвив его ногу своим хвостом, она пищала, требуя к себе внимания. Одной рукой он гладил ее макушку, зарываясь носом в свои колени. Всегда так ждет его, единственная, кто радуется его возвращению. — Я такой плохой хозяин у тебя. Как ты вообще меня терпишь? Никакой реакции. Все мысли о еде. Странно вести такой монолог, но это стало какой-то традицией. Возвращаться домой и чувствовать еще один укол вины перед голодным питомцем. Ему мяукают в знак благодарности, вызывая улыбку на лице, на таком уставшем лице. — Моя малышка вкусно поела? Мяу. И в сердце снова покой, а чайник кипит во всю. Как и мысли в его голове. Громкие, чужие, не всегда его, такие навязчивые. Кошка уместилась на мягкой подушке поверх кухонного деревянного стульчика, заранее продуманном ее хозяином. Кружка с медведями атакована кипяченной водой и лимонным чаем. Руки привычно обвиваются вокруг нее, согреваясь. На фоне слышится уведомление. Нехотя берет в руки свой телефон с потертым силиконовым чехлом пикачу и рассматривает уведомления. мама в 20:49 скажи какая из статуэток тебе нравится ? — Вообще никакая. Кому они нужны? Только пыль создают и занимают время при уборке. я в 20:53 вторая норм Лимон плавает в его кружке, а Сынмину кажется, что это он плавает в кружке судеб всех людей и ему остается лишь барахтаться на самом верху, до последнего удара, что проткнет его до конца, чтобы пуститься ко дну. Уже нарочно, безоговорочно, навсегда. Телефон снова вибрирует. Ким вздрогнул всем телом, когда кошка спрыгнула со стула и пошла прямо по коридору, топая своими лапками. Пора стричь ей ноготочки, пока она не расцарапала ему его руки. странный тип в 21:11 я тебя не дождался сегодня. все в порядке? Сынмин заглядывает, погружается в свои мысли, серьезно обдумывая свой ответ на данный вопрос. На такие щекотливые вопросы отвечают обычно привычным шаблоном, никогда всерьез, редко честность проскальзывает в людях, как и в нем самом. Хоть руки и сжимали телефон, но пальцы наотрез отказывались печатать это излюбленное, избитое: все в порядке. Единственное, что он хотел сейчас — прочувствовать всю кислятину у себя во рту и обжечься руками о кружку с медведями. Стоит скорее ложиться спать, чтобы избавить себя от честности.

***

Таймер срабатывает с первого раза, будильник снова остался крайним. Ноги мерзнут, касаясь холодного утреннего пола. Кошка сонно, чуточку недовольно привстала на месте, получая утренний поцелуй с извинениями. — Снова разбудил тебя в такую рань, малышка, — в ответ, зажмурившись, мяукают, утыкаясь мокрым носиком в его холодные ладони. Немного совсем хочется полежать еще в кровати, но ему в шесть двадцать уже нужно стоять на остановке, чтобы не пропустить редкий автобус — единственный, который доезжает до его университета. Умывшись, первым же делом он ищет как можно более теплый свитер из всей его коллекции, не забыв под него надеть майку с рубашкой. Сеулские ветра уносят далеко, аллергия покрывает все руки, надежда о быстром наступлении теплых деньков шепчется каждое мгновение. И вот он снова здесь, сидит на корточках, даже на коленях перед своей кошкой. Извиняется из раза в раз, целует мордочку и гладит ее по мягкому животику. Ему правда жаль, но учеба важна, не приоритетная штука конечно, но бросать все любимое по утрам нужно. — Прости-прости, малышка… Я вечером дам тебе штук пятнадцать витаминчиков, договорились? Мяу-мяу, мяу. — Я сегодня не задержусь, обещаю. Заглядывает она каждый раз прямо в душу, будто каждый из этих разов понимает о чем он говорит и за что извиняется. Ее глаза — изумруд, переливающийся на свету, настоящий хамелеон. Она смотрит по-человечески, осознанно каждый раз, когда Сынмин к ней обращается. — Не стой перед дверью, ладно? Мне очень страшно, что я прихлопну тебя и никто не сможет тебе помочь изнутри, если это и вправду случится. Дурак. Вот так скорее всего подумала про себя она. Сынмин вздыхает, точно такой же тревожный, как и его мать, запрещающая ему лишний раз открывать окно при пасмурной погоде. Она сидит на своем месте каждый раз, каждое буднее утро, сверкая своими глазами в темноте и тихонько мяукая, будто просила все же остаться. Иногда ей удавалось его разжалобить, но не всегда получалось, так как преподаватели нынче начали относиться к студентам, как к сотрудникам NASA. Блестящими глазами она ждала, когда Сынмин закроет металлическую дверь и исчезнет за ней. Закрывала свои глаза, оставаясь в полной тишине. Ждала своего замерзшего хозяина.

***

Успевает согреться перед парой, обменивается взглядами со знакомыми и садится на свое место. Не совсем начало лекционной и не самый конец, всегда что-то среднее, что-то между. В этом весь был Сынмин. Не совсем жесткий, но и не мягкий; не любит холод, но и жару тоже; не любитель сладкого, но и есть острое дается тяжко. Неопределенный. — Я чуть не опоздал, — вздыхает его лучший друг, обнимая свой помятый красный рюкзак, прячась от взгляда преподавателя. — Еще бы немного и у тебя был бы недопуск к экзамену, — посмеивается Ким, ловя на себе осуждающий взгляд. — Мог бы задержать этого драматичного мужика, которому нравится с восьми утра истерить. — Мог бы вставать раньше. — Ким Сынмин, — Джисон шипит, сжимая рюкзак, намекая на быструю расправу, если тот не прекратит над ним издеваться. Сынмин подавляет смешок, облизывая свои губы от волнения и тока, пробегающему по всему телу, когда взглядом ловит чужое предупреждение. Джисон не высовывается, прячась за спиной однокурсника, выжидает момент начала пары, чтобы спокойно писать конспекты. Невозможное то, что Джисон любил писать конспекты, выделяя каждое слово маркером, в то время, когда у Сынмина каждое слово было перечеркнуто, замазано, перемазано. — Шипучечка? — Хочешь стать трупом? — Сынмин-а, я уже давно… Джисон драматично достает из китайской пачки шипучие конфеты с рандомными вкусами, обещая раздражение желудка. Ким незаметно указывает рукой на наушники друга, которые уж слишком светятся, почти сдавая его перед мужчиной, проверяющего их самостоятельные работы. И если честно, всех это радует, хоть немного пугает, ведь мужчина пыхтит и разочарованно комментирует каждое написанное рукой слово, точно списанное в самом первом же сайте. Сынмин умел расписывать все так, будто сам додумался до какой-то определенной темы, скрывая тот факт, что имеет в своем запасе сто тридцать семь вкладок, с которых по-маленькому списывал только самое нужное. У Джисона же был принцип все писать самому, страдать из-за этого кризиса скудного словарного запаса. Списывание и самостоятельность важна, когда ты есть и там, и там. — Еще одну? Стоит задуматься, вытерпят ли их языки еще одну шипучую конфету. Ким уверен, что его друг чудик, успел еще до начала пар съесть пару штук. Лицо морщит, головой качает, отказывается. В лекционной необычно тихо. Понятное дело, что никто не хочет злить и так хмурого преподавателя, который сверлил взглядом его работу. О боже, вдох-выдох. Мурашки пробегаются по всему телу, а дыхание замедляется; он сжимает край парты своими замерзшими пальцами. Сынмину бы привыкнуть к такому, но ему всегда непривычно, вечно по-новому дается это. Шушуканье доходит и до его ушей, даже рядом сидящий Джисон прекращает слать кому-то спамные смс, поднимая голову. Лекционные в их университете были огромными, поэтому некоторым везунчикам было удобно проскальзывать через вторую дверь, садясь на самые ближние парты. Неудачно бывало лишь в моменты, когда зал полностью был заполнен, и кому-то приходилось садиться третьим за парту, получая штрафные баллы. Сынмин с Джисоном были теми людьми, кто в основном получали штрафные баллы со своим удачным невезением. Но Хван Хёнджин всегда проскальзывал мимо следящих глаз, его даже было тяжело услышать, он передвигался уж слишком изящно тихо, немного сгорбившись, проходя мимо парт людей. Каждый на потоке удивлялся тому, что Хёнджин никогда не попадался преподавателям на глаза. Ходили даже слухи, что его отец был директором университета, но его тут же опровергли тем, что видели отца Хвана с другой женщиной, не его матерью. Корейское общество ублюдочное, но не категорически. По крайней мере это было то, что встречалось буквально во всех семьях. Джисон как-то поделился тем, что не хотел бы заводить семью, чтобы в конце иметь сексуальное влечение не к самому близкому человеку, кто проносил его ребенка все девять месяцев, а к кому-то совершенно чужому, грязному во всех смыслах. Хану не совсем хотелось погрязнуть в этих взрослых вещах. Ким отчасти его понимает. У Хёнджина вечное недовольное, хмурое и бледное лицо, с болезненными синими мешками под глазами. Черён как-то один раз предложила ему замазать эти синяки, но эта мрачность и синева была настолько глубоко выражена, что корректор от диор не справился с этой бездной под его глазами. Его глаза имели свойства притягивать к себе, заманивая свою добычу прямо в руки зверя, всасывая все чувства и мысли словно черная дыра. И даже сейчас, сидя на втором ряду, чувствует себя загнанным в клетку, ведь Хёнджин окутывает полностью все его сознание своим одеколоном, душит его. Сынмин сглатывает, ловя изучающих, чернеющих каждое мгновение глубоких глаз, взгляд. Мужчина все еще не замечает, без какого-либо чувства резкого давления в лекционной, продолжая сверлить взглядом работу Кима. Находит с каждым прочитанным предложением свое смирение с деградацией этого поколения. В глубине сознания немного стыдно. Можно было взяться всерьез за эту задачу, но вчера самое главное для него было вовремя медленно выдохнуть, чтобы его сердце не остановилось к чертям. Самостоятельная работа не стоит его проблем с сердцем в будущем. Сынмину не до дрожащих коленей от зачеркнутых красным фломастером наполовину рукописных бумагах, ему еще далеко до осознания собственной заваленной самостоятельной работы. Напряжение ощущается в его кончиках пальцах, которые ранее касались чужой бледной кожи, а губы исцеляли разбитый лоб. Хёнджин все помнит, в душу заглядывая, крадя, кажется, самый последний кислород в чужой беспокойной груди. Хёнджин проходит мимо него, усаживаясь на свое место. Толкает в бок Чонина и больше не смотрит в его сторону. Сынмину бы прекратить так открыто пялиться, но не отпускает странное чувство дежавю. — Ким Сынмин, подойди на пару минут, — отрезвляющий выстрел. Хван цепляется за чужое имя, выстреливая всем своим равнодушием прямо в сердце дрожащего от собственных чувств Кима. Ты чокнулся? Вылетело в сторону черной бездны. — Вы поссорились? Джисон удивленно тормошит его за плечо, еще и напоминая о преподавателе, ранее позвавшего его. На душе паршиво, как и от мысли о заваленной самостоятельной работе. — Черт его знает, — вздыхает Ким, отворачиваясь вперед и собирая себя по кусочкам заново, чтобы встретиться с настоящей проблемой. — Я все никак не могу понять, что в голове этого больного. — Ким Сынмин, мне еще долго вас ждать? — Простите, Сонун-сэм. Если что-то можно испортить одной ссорой, значит, портить было нечего. Но, когда дело касается чужого взгляда, что портит все прошлые воспоминания, это заставляет засомневаться в каждом своем чувстве, а мысли круговоротом начинают дышать в затылок. Середина лекционной остается позади его хрупких, гордых плеч. Сынмин больше не пытается заглянуть в бездну, но эта бездна начинает уже смотреть в ответ на него. Хёнджин прожигает целую дыру в нем, как и его пустом сердце.