Имитация

      Хосок не знает сколько времени прошло с ужина. По его ощущениям около трех часов. Высокое бескрайнее небо засыпало звездами. Волны набегали на песчаный берег. В траве слышался стрекот цикад. Здесь было спокойно. В любой другой день он бы порадовался такому вечеру, но не сейчас. Новость, полученная за ужином как незначащее замечание, сработала как разорвавшаяся бомба. Хосок не мог избавиться от ощущения, что от него просто пытаются избавиться. Попытка позвонить отцу упёрлась в глухую стену: «Абонент временно недоступен». Охрана у гаражей, обычно почтительная, на этот раз лишь вежливо, но непоколебимо преградила ему путь, объяснив, что все машины «на техническом обслуживании». Самое унизительное пришло ещё в день отъезда — уведомление о блокировке всех его счетов. Даже призрачная возможность сбежать в город, утонуть в шуме и свете, чтобы забыться, была отрезана. Поэтому он оказался здесь, как ему казалось на краю света. Деревянная лестница, ведущая вниз к пляжу, была оплетена гирляндами тёплых жёлтых фонарей, но по мере спуска их свет становился всё слабее, превращаясь в тусклые, размытые пятна, освещавшие лишь маленькие островки песка. Здесь были расставлены шезлонги, натянут гамак, но Хосок с презрением отверг эти намёки на комфорт. Он рухнул на ещё хранящий дневное тепло песок, чувствуя его крупицы под рубашкой, на лице. Он лежал, уставившись в бесконечную черноту неба, чувствуя, как гнев и бессилие медленно выедают его изнутри. — У тебя нет рефлексов как у дяди или Чонгука.       Голос прозвучал тихо, почти нежно, но от неожиданности Хосок вздрогнул. Он открыл глаза и увидел тёмный силуэт, вырисовывающийся на фоне лунной дорожки на воде. Её волосы развевал порывистый прибрежный ветер, и в скупом свете казалось, что они светятся собственным, призрачным сиянием. Он совсем не слышал как она приблизилась. Суджин стояла, слегка склонив голову, и всё её существо излучало виноватую осторожность. Её взгляд скользил по его фигуре, будто она искала синяки, ссадины, признаки того, что он в ярости крушил всё вокруг. Выросшая в этой среде, она, должно быть, привыкла, что гнев мужчин — шумный, разрушительный, направленный вовне. Хосок же просто лежал, и в его неподвижности была куда более страшная, всепоглощающая ярость. — Рефлексов? — уточняет парень, аккуратно приподнимаясь, чтобы сесть. — Они всегда начеку. К ним просто так не подойдешь, — усмехается девушка. Она опускается на песок рядом и накрывает босые ноги юбкой своего платья. Её балетки остаются аккуратно стоять рядом.       Хосок молча рассматривал её. В тусклом свете её профиль казался хрупким и отточенным: маленький острый нос, пухлая, упрямо сжатая нижняя губа. Крошечные серёжки-гвоздики в её мочках ушей ловили лунный свет и отбрасывали крошечные блики. — Ты не поел, поэтому я принесла тебе это, — она протягивает ему бумажный белый пакет с парой бутербродов. — Мне это не нужно. — Ты злишься? — спросила она, и в её вопросе была не наивность, а скорее попытка классифицировать его состояние, понять правила игры. — Нет, радуюсь, — прошипел он, сгоряча, считая вопрос идиотским. — Танцую от счастья. Не видишь?       Суджин тихо фыркнула, и в этом звуке было нечто удивительно взрослое, почти покровительственное. — Это сложно, я понимаю. — Ты ничего не понимаешь. Ты в этом месте желанный человек, которого не заставляют прогибаться под правила и подчиняться чей-то воли. А я… А я, черт возьми, здесь на перевоспитании.       Суджин резко подняла на него взгляд. Иллюзия хрупкости исчезла. Её глаза, обычно такие спокойные, вспыхнули обидой и внезапной яростью. Она поджала губы, резко очертив их линию, и нахмурила брови. Те легкость и мягкость, что она излучала ранее растворились в набегающих на берег волнах. — Вместо того, чтобы страдать и устраивать сцены, ты бы мог поступить по-взрослому и взяться за решение проблемы, — резко отзывается девушка. — Никогда не бывает одного правильного выбора. И если тебе действительно так важно быть свободным и вернуться домой, то действуй так, чтобы ни у кого не осталось сомнений в твоих решениях. В отличии от многих, ты можешь их принимать.       Она поднялась с песка одним резким, упругим движением, отряхнула ладони о платье и, не оглядываясь, пошла прочь, назад к гирляндам фонарей, оставив его в одиночестве. Ошеломлённый Хосок проводил взглядом её удаляющуюся фигуру. Лишь тогда он заметил, что она оставила свои балетки и ушла босиком.       Он глупо смотрел на них, потом на смятый пакет с бутербродами, который она сунула ему в руки. Хосок вздохнул, с силой потер глаза, смахивая и песок, и усталость, и неожиданный стыд. И вдруг горько усмехнулся. Суджин знала его меньше часа. И уже пыталась накормить. И понять. И даже прочитать нотацию. Какая же наивная и добрая девочка. И какая, чёрт возьми, бесстрашная.

***

      Утро выдалось ничуть не лучше прошлого вечера. Хосок сидел на кухне, лениво подперев голову, и наблюдал за суетой вокруг. Ему показалось забавным, что среди прислуги и экономки крутилась тётя. Женщина активно участвовала в приготовлении завтрака и весело общалась со всей прислугой, словно с близкими людьми. — Хосок, зайди ко мне в кабинет, — просит дядя, мимолетно заглядывая на кухню. Но даже пары секунд ему хватает, чтобы поймать взгляд жены и ответить на её улыбку своей.       Парень недовольно морщит лицо, но не перечит. Он поднимается следом за ним в кабинет. Массивная широкая фигура дяди замирает посреди комнаты. В напряженной тишине кабинета, Хосок продолжает молчать. Он привык к таким очным ставкам с отцом. Обычно он быстро выходил из себя, злился и кричал, но всё это не имело никакого эффекта для воспитания Хосока и повторялось вновь и вновь. Но дядя не садится на своё место за столом, лишь с каким-то интересом разглядывает племянника. — Откуда Дана всё это знает? - решает задать беспокоящий вопрос Хосок. — Мне тоже интересно это. Она довольно шустрая. Несмотря на все мои старания, ей все равно удаётся быть там, где она не должна. Садись. — Я не хочу. — Сядь, Хосок, - спокойно, но с легким давлением произносит дядя вновь.       Скрепя сердце, он опустился в кожаное кресло напротив. И лишь после дядя занял место в кресле напротив. — Я не женюсь на этой сумасшедшей, — заявил Хосок, продолжая сопротивляться, словно несмышлёный котенок. — Это не твой выбор. Это твоя обязанность. — Голос дяди не повысился, но каждое слово падало, как молот. — Чувствуешь гнев? Это то, что ощущаем мы все, когда сталкиваемся с твоим поведением. Никто не запрещал тебе следовать своим порывам, но мы просили быть тише. Незаметнее. Вместо этого ты стал главной звездой жёлтых газет. Люди всё видят, Хосок. Они воспринимают твоё поведение как слабость. А слабости у нас быть не должно. — Вы все мне говорите, что я обязан делать. Но почему я должен следовать этому? Я не выбирал где мне родиться и кем быть. Я хочу просто жить так, как мне хочется. — А готов ли ты нести ответственность за это? — Что? — Уйти из семьи. Остаться без денег, власти и влияния, чтобы самому жить и строить свою империю.       Хосок стискивает зубы. Горькая правда обжигает горло. Конечно, он не готов. Он вырос с золотой ложкой во рту. Мать жила с ним до семи лет и баловала как единственного и любимого сына, а после, когда отец отправил её с дочерями в отдельный дом. В редкие встречи с сыном она задарила его подарками и позволяла делать всё, что вздумается. Отец часто был слишком занят работой, поэтому тоже откупался от него подарками и деньгами. Множество нянь не могли дать правильного воспитания и заложить в нём необходимые ценности. Хосок крутился среди детей чеболей во вседозволенности и власти, не понимал смысла и важности семьи, считал отцовские наказы глупыми истериками и топил все обиды в дорогих подарках и алкоголе.       И даже это сходило ему с рук, до момента обряда инициации. Хосок не смог убить человека. Выстрел сделал отец. Хосок лишь наблюдал, чувствуя тошнотворный ужас и стыд. Эта метка была не символом силы, а клеймом его слабости. И теперь, когда от него требовалось лишь одно — жениться, он снова всё провалил. — Хосок, я хочу услышать твой ответ. Готов ли ты уйти из семьи? — Нет. — Тогда прими гнев своего отца достойно. И больше никогда не позволяй себе подобного поведения. Ни мои дети, ни моя жена не обязаны терпеть твои выходки.       Хосок выходит из кабинета дяди, ощущая себя отвратительно. В этот момент из комнаты напротив вышла Суджин. В простом желтом платье, с книгой в руках, она казалась воплощением того спокойствия и порядка, которые он так яростно отвергал. — Доброе утро, — тихо сказала она, встречаясь с ним взглядом, и тут же опустила глаза, направляясь к лестнице.       Воспоминание о вчерашнем разговоре на пляже и только что услышанные слова дяди заставили его на секунду задуматься. Возможно, он должен извиниться. Но мысль об этом казалась чужеродной и смешной. Он никогда ни перед кем не извинялся. Если эта девушка рассчитывала на что-то — это были её проблемы.       После суетливого утра в дом неожиданно замер в тишине. Мальчики отправились в школу, Чонгук уехал в колледж. Дана занималась в библиотеке, так как обучалась полностью на дому. Тётя и садовник были заняты на заднем дворе, пока дядя работал у себя в кабинете. — Я думал ты тоже будешь на занятиях, — пытается завести разговор Хосок, словно ничего и не было, когда застаёт Суджин на кухне.       Девушка бросает на него взгляд, но ничего не отвечает. — Кажется меня тоже должны были перевести, — продолжает Хосок, стараясь не обращать внимание на то, как его задевает её молчание. — Это что? Какао? — удивляется он, заглядывая в её кружку через плечо девушки.       Суджин собирается обернуться, думая, что между ними есть какое-то расстояние, но поздно понимает, что прижата сзади телом Хосока. Девушка оказывается почти нос к носу с парнем. Взгляд Хосока замирает на глазах напротив. Он впервые видел у азиатки такой цвет глаз. Орехово-зелёные с мелкими золотистыми крапинками. Суджин стремительно краснеет от неловкости и прижимается плотнее к кухонной столешнице. — Ты не мог бы отойти? — Так мы нарушили нашу молчанку? — Хосок, я прошу тебя отойти. Ты стоишь слишком близко, отчего мне некомфортно, — просит она вновь. — А если не отойду?       Суджин на него взгляд, и в её глазах вспыхнуло нечто новое — не страх, а разочарование. Острая, жгучая обида. Это задело его сильнее, чем он ожидал. Хосок усмехается, пытаясь не злиться.       Девушка резко разворачивается, желая выскользнуть в сторону, но он выставляет руку. Обычно такие игры казались забавными. Многие девушки ломались прежде, чем оказаться с ним в постели. Их нелепое кокетство и попытки набить себе цену были бесполезными и скорее забавными. Хосок просто знал, что ему нужно отвлечься, и, если где-то в подсознательно отчетливо понимал, что Суджин другая, он всё равно пытался действовать привычным способом. Упираясь взглядом в светлую макушку, он разглядывал её красиво заплетенную косу, спускающуюся вниз по напряженной спине. На шеи чуть ниже роста волос у девушки была маленькая родинка. Он отрывает вторую руку от столешницы, намереваясь коснуться её.       И в следующую минуту горячее какао из кружки растекается по столешнице. Суджин приходиться действовать опрометчиво, цепляясь за выигранные секунды времени. Она опрокидывает кружку с горячим напитком рядом с его рукой. Это заставляет Хосока инстинктивно отпрянуть и отступить, и позволяет ей отойти в сторону и занять более безопасную позицию. — Ты серьезно? — догадываясь, что она поступила так специально, злится парень. — А если бы ошпарила нас обоих? — Ты ведешь себя как животное, — смело заявляет девушка. Её голос едва дрожит, но разъяренного взгляда она не отводит. — Я ведь просила тебя. Хочешь быть услышанным, когда сам никого не слышишь? Тебя что, пять лет?       Она уходит прочь из кухни, и Хосок успевает лишь заметить как мелькнул подол её желтой юбки в дверном проеме. Парень ощущает себя круглым идиотом. Если до этого Суджин просто обиделась, то теперь... теперь она его презирала. И хуже всего было то, что он понимал — она была абсолютно права.