Только начало

— Эй, пробежка, говнюк! — Сходи нахер, пробежка ему! — Ты че, я же видел! — Да всё равно минус очко! — Я тебе сейчас организую минус очко! — Дотянись, — сука, а это нечестно, разница в 5 см всего. — Может ты нагнешься, шпала белобрысая? — Ага, а ты опять будешь пялиться, извращенец! — Сам извращенец, лишь бы жопой крутить! — Такой грех не крутить! — О, а ты разбираешься? — Ты заткнись и мяч отдай, я буду штрафной бить! — А нихуя! — Сугу, я тебя ебну! — Да я скоро сам ебнусь, я ровно в два шага бил! — Да я че по-твоему в глаза долблюсь, я видел третий! — Да сходи нахер! Сёко славно пополнила свой словарный запас и ей было пора. Эти двое просто невыносимы с первых дней их знакомства. Она сочла за благо исчезнуть из спортзала, пока всё окончательно не превратилось в подобие уличных разборок. Перепирались они часами, вот буквально, изобретая всё новые прозвища, оскорбление и всё более гейские сравнения для другого. Если в первый год они как-то держали себя в узде, возможно, пытаясь освоиться в новой среде, то на второй — забили на все рамки дозволенного. Они то дрыхли вповалку на одной кровати в одних трусах, то крыли друг друга отборным матом, то чуть ли не ели из одной тарелки. Сатору умудрился вывести из себя даже такую скалу вежливости как Сугуру, который теперь ругался как заправский матрос. Белая пустоголовая, но чертовски привилегированная, феечка с небесными глазами баловалась магией направо и налево, тыкала пальцем в смугловатые щеки друга и жизнерадостно улепетывала от тяжёлых кулаков. Брюнет не отставал, отвешивал подзатыльники (и это сильнейшему!), с ухмылкой награждал прозвищами из серии имён стриптезёрш, перекидывал через бедро в стычках, выкручивая руки и со смехом требуя признать поражение. Разумеется, Годжо никогда поражения не признавал, везде был прав и Гето смиренно принимал какое-то невнятное бубнение за приемлемый результат. Их дружба была какой-то невероятной серией адских аттракционов, от американских горок до комнаты страха, постоянными касаниями будто невзначай, резкими отдергиваниями и возней на татами в зале. И в этот раз Годжо силился выкрутиться из захвата мускулистых рук Гето: — Зачем вообще нам это, если мы шаманы? — Чтобы стоить чего-то и без магии, — Сугуру был поражён недальновидностью блондина, который был уверен в своей неприкосновенности. — Так если я лишусь магии, то я просто умру, — самым скучающим тоном, как будто не о смерти говорит в 16 лет. — Но если не умрешь, то должен иметь то, что тебя защитит и это твои физические навыки, — ого, менторский тон так подходил этому строгому лицу с миндалевидными, почти чёрными глазами. — А тебя так волнует моя сохранность? — не то издевается, не то заигрывает, его не разберёшь. Но Сугуру каждый раз почему-то смущается. Смущённо даёт сочный щелбан, оставляя красную отметину на безупречной белоснежности лба: — Ты не ерничай, я тебя опять сделал, — от Сугуру насмешки почему-то не обидные совсем, они… Они приятные. Это внимание к нему, к Сатору, внимание личное, не просто как к однокласснику, как к спарринг-партнеру. — Я просто сегодня добрый, — Сугуру в курсе, что имей Годжо хоть малейшее желание всерьёз подраться, летели бы клочья и ошмётки, ревела бы Бесконечность и живые бы позавидовали мёртвым. Он разумеется выпустил бы несколько самых мощных проклятий, чтобы ответить оппоненту. Разумеется, он бы боролся с ним. Обязательно бы боролся. С этим невозможно наглым, красивым шаманом подставленного-сюда-самого-крутого ранга. — Отпусти, твой стояк мне спину натирает, — Сугуру растеряно разжимает руки и смотрит вниз, но, конечно, это очередная дебильная шутка от Сатору. — Хах, купился, — Годжо щёлкает его по носу и перекатом уходит от кулака, который уже несёт возмездие за глупый юмор. «Как я вообще мог попасться, какой стояк, блять», — Сугуру чувствует как краснеют щеки. Нет, Сатору и раньше выдавал комментарии, заставляющие краснеть от их… мммм… физиологичности, но для девственного Сугуру это оставалось вспышками смущения и небольшого шока. Ему всего-то 16 и он по уши занят в учёбе, так что романтических свершений в жизни было очень негусто. Если только не считать пару свиданий с невинными поцелуйчиками от одноклассницы. Сугуру медленно и глубоко дышал, стараясь не поддаться окончательно гневу и не натворить дел. А вот Годжо был совершенно доволен произведённым эффектом, поднялся на ноги, приняв гордую позу, решил, что риск дело благородное: — Ты че такой красный? Ну случается, я очень даже ничего, подумаешь, встал, — Сугуру закипал, но к злости примешивалось что-то ещё, — всё бывает, я приму за комплимент… Сугуру поднялся в полный рост. Если когда-нибудь Сатору суждено было оказаться перед разъяренным быком в узкой колее испанской улочки, то это была репетиция этого самого момента. Глаза сузились в щели, ноздри раздувались, челюсти сжаты до скрипа, а кулаки подрагивают от желания проехаться по этой оборзевшей в край мордашке. Но вместо удара Гето вдруг открывает рот: — Ты почем знаешь как бывает, если ты девственник? — уголок рта ползёт вверх, обнажая зубы, растягивает рот в издевательской ухмылке, — в книжке читал? А вот теперь момент для кинематографа. То, что стоило бы запечатлеть на плёнку, на холст, изваять в камне, в граните, мать его так и разэдак. Сатору Годжо заткнулся и покраснел. Да, вот оно. Этому маленькому чудищу был знаком стыд, было что-то, что могло задеть его, да, дамы и господа, его чувства. Они были у этого воплощения любви ангела и пьяного писателя-фантаста, было что-то потаенное, что он не вытаскивал на свет Божий никогда и ни с кем. Сатору резко схватил сумку с пола и рванул на выход, хлопая дверью в зал. В ушах у Сугуру зазвенело от хлопка и такой неожиданной реакции от друга. Он ожидал очередной напряжённой перепалки и упражнений в обсценной лексике, но никак не бегства. Он озадаченно поднял свой рюкзак и побрёл на выход в полной растерянности. Сатору он нашёл только вечером, тот скрючился на лавке, используя для размещения верхний край спинки и составив длинные ноги в дорогущих кроссовках на сидение. Одноклассник не умел пользоваться уличной мебелью, но зато усиленно пытался курить. Да, кашлял до невозможности вдохнуть, да, давился дымом и, то и дело, смаргивал набегающие слезы, да затягивался поднимая плечи, но пытался, черт возьми, не отступая. «В этом весь Сатору, с дуру и х… " — Сугуру одернул себя от мата. Пора бы привести свои манеры в порядок. Гето тихонько подошёл к лавочке, садясь около ног Сатору. Тот усиленно его не замечал, стряхивая пепел куда-то за деревянную спинку. Сугуру достал свою пачку, щелчком выбил сигарету, прикурил. Затягивался долго, смакуя дым, выпустил через нос, стряхнул мелкие крошки прогоревшего табака. И пихнул острым локтем стоящую рядом голень: — Ты че надулся? — примирительный тон просто великолепно подошёл к этой глубокой фразе. — Ниче не надулся, на тебя-то? — Сатору опять закашлялся после очередной затяжки, — я вообще уже много раз… — Да? — а, вот, насмешливый тон, вот он подходит для извинения за резкий выпад. — Пизда, — глубокомысленно изрек Сатору, — у меня девок было как грязи уже. — А у меня нет, — кто-то же должен сказать взрослую, прямую правду, пока это пускание струй на дальность не превратилось в драку и полный разлад. — А парней? — Сатору не издевается. Это ещё одно удивление, но он правда интересуется, почти с любопытством. Сугуру даже перестаёт затягиваться, только медленно поднимает голову на блондина, смотрит снизу вверх на наигранно-спокойное лицо. Годжо не опускает взгляд, высматривает что-то на горизонте, вражескую авиацию, не иначе. — И парней нет, — Сугуру снова ровным тоном сообщает факт своей биографии. — Ну ладно, — ого, а потока издевок не будет? Подозрительно, как зелёная корова на крыше, чем-то тут пахнет не тем. — И всё? — Сугуру выгибает бровь, как будет делать ещё тысячи раз в общении с Сатору. — А че, мне тебе предложить невинность потерять? — это облегчение? Сугуру слышит в дешевом спектакле нотки расслабления? — Да нет, просто удивительно, — Сугуру пожимает плечами, стряхивает пепел, — так всё нормально? — Да всё и было нормально, — Сатору зло стряхивал пепел, уже почти сломав остаток сигареты, — просто ты всякую хрень несёшь. — Я? Я хотя бы не вру, — Сугуру никогда не поймёт, какую надо иметь уверенность в себе, чтобы продавливать дальше принятую собеседником ложь. Ок, он готов «поверить», но имей ты совесть остановиться. Сатору чувствует хлипкость своей лжи. В целом, непонятно зачем он врёт, непонятно даже ему самому, ребяческое нежелание признавать, что многое из взрослой жизни ещё не опробовано, недоступно, что за пару месяцев от шестнадцатилетия он только и научился добывать сигареты у Сёко, но никаких девушек и в помине не было. Даже не целовался ни разу, раз на то пошло. Девчонки были странными, вешались на шею, пищали что-то внизу, втискивали влажную ладошку в его руку на прогулке, но в прелести женского общества Сатору пока вообще не разобрался. — Выкинь уже её, — Сугуру не хочет проверять свои навыки сердечно-легочной реанимации когда спазм от табачного дыма окончательно перекроет дыхательные пути Сатору. — Раскомандовался… — но смятый окурок летит куда-то в сторону, — лааадно, я тоже. — Что тоже? — Сугуру правда забыл о чем они беседовали минуту назад. Он наслаждался своей сигаретой, думал о планах на завтра и об очередной миссии в глушь, которая, как пить дать, прилетит в ближайшее время. — У меня не было парней и девушек, — Годжо раздражённо ведёт худыми острыми плечами, — обязательно было это услышать, да? — Ты сам сказал, — Гето вообще не понимал чем он виноват на этот раз. — Ну и всё. — Хорошо. Сатору слез с лавки, хрустнул пальцами, пихнул Сугуру в плечо: — Дай попить. — У меня только вскрытая, — Гето поднимает взгляд на нависшего над ним Сатору. — Да я сейчас подохну, как вы вообще эту срань курите, — от никотина во рту пересохло, слюна стала мерзко-вязкой, — мне хоть какую. Гето порылся в рюкзаке, доставая маленькую пластиковую бутылку, в которой осталась только половина воды и протянул её однокласснику. Годжо странно медленно её взял. Открутил своими длинными пальцами крышку, не отводя глаз от лица Сугуру поднёс горлышко к губам, сделал большой глоток. Сугуру гадал, существует ли вообще такое явление как эротичное питьё воды. Сатору сделал ещё пару глотков, кадык плавно ходил под тонкой кожей, сопровождая движение жидкости по пищеводу. Наконец, он отвёл бутылку, завинтил крышку и протянул владельцу. Гето уже было взялся за пластик, едва коснувшись пальцами руки Годжо, как этот смертный бог молний и разрядов с глазами цвета лагуновой воды обрушил на него шторм в трёх словах: — Вот и пососались.