Клинкор

Июль 1575. И как прекрасна беспечная тихая ночь

Римфесу не принять медленный и стабильный образ жизни Кастера, поэтому он помогает ему принять правильное решение. И эта помощь повлияет на Кастера даже больше, чем рассчитывал сам Римфес.

      Римфес ненавидит ждать, и я прекрасно знаю это, но ничего не могу поделать: она не удосужилась пригласить меня заранее, из-за чего я был вынужден оторваться от дел и теперь опаздываю, как последняя тварь. Мать будет в ярости из-за моего неожиданного побега, но Риму это никогда не беспокоит, ведь если Рима зовёт меня, то я обязан явиться, и одному только Богу известно, что она мне устроит, если я вздумаю проигнорировать приглашение.       Уф, бля, я даже говорить начинаю, как она.       Я ныряю под воду, ведь знаю, что Римфес ни за что не станет ждать меня на поверхности, и ни капли не ошибаюсь: вот она, тут же передо мной на случайном камне. Я замечаю знакомый затылок издалека, улыбаюсь своей драгоценной находке и устремляюсь к ней, но единственное, что меня настораживает — по её скрещенным рукам, напряжённой спине и всей позе в целом я уже отсюда вижу, что она на взводе. Принцессу либо кто-то обидел, либо она не в духе без видимых на то причин, и, что самое главное, это не сулит ничего хорошего для меня.       Я решаю применить нейтралитет, подплываю ближе и собираюсь игриво-приветственно коснуться её плеча, но прежде, чем я успеваю это сделать, она срывается с места и шустро уплывает куда-то от меня подальше. Она плавает намного быстрее меня, зато я быстрее думаю, и тут же устремляюсь в погоню за ней. Я уже потерял её из виду. Плыву наугад, и понимаю, что принцессу обидел кто-то конкретный, либо она не в духе по вполне видимой причине, и, что самое главное, теперь мне явно несдобровать.       Что-то мне подсказывает, что наша сегодняшняя встреча может быть хуже всех предыдущих.       Я выныриваю на поверхность воды, можно сказать, с ходу сдаюсь, ведь знаю, что не догоню её — и мне везёт, я снова вижу её затылок перед собой. Дражайшая Рима не собиралась начинать разговор, но, какая честь, предоставляла возможность проявить инициативу мне. А мне, честно говоря, хотелось психануть, послать её куда подальше и уплыть, но вместо этого я, влюблённый идиот, промямлил не своим голосом:       — Ты… звала меня.       Я надеялся, что для неё этого будет достаточно, но ей не понравилось. Она всё ещё даже не посмотрела на меня, и вот тогда я начал нервничать ещё сильнее.       — Рим, я жертвую всем ради этих встреч, и каждый раз надеюсь, что ты рада меня видеть, а не зовёшь только для того, чтобы выёбываться и молчать в моём присутствии!       Игнорирует. Она просто делает вид, будто меня нет. Вся моя любовь на несколько мгновений улетучивается.       — Да в чём, блять, дело!.. — я хватаю её за плечо, чтобы развернуть к себе, и у меня это получается, но вместе с тем Рима с разворота заезжает мне по лицу. От неожиданности я тут же затыкаюсь, а когда щека и челюсть начинают неприятно ныть и я понимаю, что произошло, я закрываюсь руками — на случай, если моя любимая не ограничится одним ударом. Отец всегда мне говорил, что у хорошей женщины должна быть тяжёлая рука — но я так и не понял, как это связано, да и Рима была женщиной только на полставки.       — Не смей ко мне прикасаться! — шипит Римфес. Она ниже меня на голову, но по авторитету выше на три. — Жертвуешь? «Выёбываться»? А я что, должен сказать: «спасибо, Кастер, что нашёл аж десять минут, которые сможешь уделить мне и только мне, а не своей поехавшей семейке, по зову которой всё равно уплывёшь в любой момент», или как?!       — Пизди меня почаще, так я вообще буду, как ремора, вечно рядом с тобой! — вырывается из моего рта, и я тут же отплываю немного назад, мало ли. С Римой шутки были плохи, ведь сарказм она едва ли понимала, а синяки после неё у меня долго сходят.       — Если такова цена твоего внимания, то будь уверен, я готов её заплатить. Потому что я не представляю, что я должен сделать, чтобы ты был со мной, а не с ними.       Но и я не могу себя контролировать — я ненавижу, когда она начинает учить меня жизни. Я ненавижу, когда она упрекает меня моей блядской семьёй. У меня всё хорошо, лучше и быть не может!       Я и сам знаю, насколько я ничтожен.       Я и сам бы рад оказаться свободным, подальше от ёбнутой матери и всех неприятностей, что я пережил — но и одномоментно отказаться от всего этого не могу. Я знаю, чем это может кончиться для меня, если ошибусь, и пока что я не готов. Я прекрасно знаю, что мамуля мне устроит, если я попытаюсь сбежать.       К тому же, я знаю, что этим пунктики у Римы не закончатся: дальше она потребует, чтобы я бросил пиратствовать, ведь для её окружения такие, как я — натуральные враги народа, а я возьму и откажу ей, потому что не знаю, как мне жить без того, чем я занимаюсь всю свою проклятую жизнь, и в итоге мы снова окажемся в этой точке. Она бесконечно будет чего-то от меня требовать и ссориться. И бить. И ссориться. И бить. И бить. И бить.       Я вырываюсь из этого потока мыслей — слишком сосредоточился на том, как сильно забилось моё сердце.       — Мы уже говорили об этом, Рим, — мой голос начинает звучать чересчур опустошённо и забито, но я никак не могу себя приободрить или хотя бы сделать вид, что со мной всё в порядке. — Я не могу так. Ты и сама…       — Сам, Кастер, — поправляет она меня. То есть, он. Он уже просил меня, но я напрочь забыл об этом, ведь уже привык. — Прояви ко мне хоть каплю уважения.       — Прости. Не хотел.       — А я не хотел снова выслушивать твои оправдания.       Из-за этого небольшого отступления я понадеялся, что Римфес успокоился, но тут я взрываюсь. Да он меня вообще не слушает!       — Это не оправдания, если это прямая угроза моей жизни! Даже не смей пиздеть что-то о том, о чём ты не имеешь ни малейшего понятия! — Римфес был единственным, кому я старался не грубить, но он в очередной раз стал перегибать палку. Я в этом не виноват. Он напросился сам. — Я не собираюсь… блять…       Ярость застилает глаза, и я больше не могу связать даже двух слов. Я готов кинуться на Римфеса прямо сейчас, и мне плевать, что он дерётся намного лучше меня. Я всего лишь выжидаю, когда он замахнётся на меня, чтобы успеть дать сдачи перед тем, как снова выйти проигравшим. Я ведь знаю, что именно на этом моменте нашего разговора он всегда начинал меня пиздить.       Но что-то не так. Он меня не трогает, даже не сокращает дистанцию между нами. Поверить не могу, что мне становится тревожно от того, что меня не бьют.       — Я уплываю завтра утром, — говорит мне Римфес, и я замечаю, как у него дёргается глаз. Всё-таки чесались руки меня ударить.       И только через мгновение до меня доходит, что он только что сказал. Хотя, я всё равно не до конца понимаю.       — В смысле?       — В прямом. Я хочу начать новую жизнь, — удивительно, как он перескочил с темы на тему, — но готов забрать с собой кое-что из старой.       Он протягивает мне руку — так, чтобы мне было удобно вложить в неё свою ладонь, и смотрит мне прямо в глаза. Во мне было столько эмоций — гнева, эйфории, тревоги и других, что я переставал понимать, какая из них доминирует.       — Плыви со мной, Кастер, и тогда никто и ничто не сможет помешать нам быть вместе. Я больше не могу таить твои секреты, и терпеть твою родню я тоже больше не могу. Надеюсь, это взаимно, поэтому плыви со мной. Либо забудь меня навсегда.       Он шутит. Я клянусь, этот гад блефует, просто выдумал очередную манипуляцию, чтобы добиться своего — я на это не поведусь.       Я на это не поведусь, но мне становится так страшно.       — Что же ты молчишь? Это серьёзный шаг, но у меня нет времени ждать тебя. Решайся. Либо ты со мной, либо больше ты меня не увидишь.       Почему я никогда не оказываюсь тем, кто ставит ультиматумы другим?       — Рим, прекращай… — я звучу просто отвратительно, я звучу жалко, я звучу так, словно сейчас начну умолять его остаться. И я действительно начну.       — Так я и думал.       — Что ты делаешь…       — Ни секунды не сомневался в том, что даже так ты останешься безвольным и бесхребетным идиотом.       Чем я заслужил всё это?       — Пожалуйста, не уходи…       — Прощай, Кастер Клинкор.       — Римфес!       — Я тебя… ненавижу.       Это было слишком. Это переходило все границы. Лучше бы он меня поколотил в очередной раз, чем высказывал всё это. Он скрывается под водой, а я всё ещё думаю, что это какая-то жестокая шутка, и медлю с тем, чтобы рвануть за ним. Зря. Очень зря. Я ныряю вслед, пытаюсь нагнать, пытаюсь хотя бы понять, куда он направляется… нет. Мне кажется, я плавал так неприличное количество времени в его поисках, но ничего, даже намёка на его присутствие, не нашёл.       Он не вернулся на следующий день. Он не вернулся через неделю. Когда прошёл месяц, я стал понимать, что, наверное, он и вправду уплыл, оставил меня, бросил — но при этом я совершенно не мог выкинуть его из своей головы. Я скучал, ведь при всех недостатках, он был моим единственным лучом надежды. Дошло до того, что я даже наведался в его храм, но и там о нём не было никаких новостей. Он совсем-совсем пропал.       И горькое понимание начало настигать меня — это не он меня бросил. Это я упустил все свои шансы до единого.

***

Октябрь 1575. К морю

Сколько стоит прыгнуть выше головы?

      Сегодня у экипажа был праздник — и я даже догадывался, по какому поводу. Мамуля заперла меня здесь ещё с утра, чтобы быть уверенной, что я никуда не денусь от своего чертовски важного обучения, а после этого, судя по всему, взяла кого-то на абордаж. Отсюда я прекрасно слышал звуки бойни, и был готов завыть от того, что не могу принять в ней участие — моим бременем сегодня было скучное черчение, которое мне, откровенно говоря, уже двадцать лет как настоебенило. Я всегда любил более активную деятельность, чем сидеть часами над картой и выстраивать маршрут, которые я и так строил идеально. Сейчас мне было попросту лень.       Когда бойня стихла и перестала меня дразнить, я снова сосредоточился на своём глупом задании, ведь за несколько часов я ничего дельного так и не начертил. Пытался вспомнить, что значат все эти точки, которые я поставил рано утром, стёр некоторые из них, чтобы сориентироваться заново… вот тогда-то я и понял, что я вновь начинаю отвлекаться из-за нарастающего гула, который теперь доносился не с палубы, а откуда-то снизу.       Ребята там явно веселятся, и я бы соврал, если бы сказал, что не хочу повеселиться с ними.       Я умел делать всё, и даже больше, но матери постоянно чего-то недоставало. Она говорила, что таким образом работает над моими очевидными недостатками, потому что иначе хорошим капитаном мне не стать — я же переводил это попроще: она прекрасно знала, что именно я делать не люблю, и заставляла меня заниматься этим тогда, когда я её не слушался. И самое смешное, что чем больше она меня заставляла, тем меньше я её слушался.       Поэтому, конечно же, она была бы в ярости, если бы я сейчас кинул все эти циркули и сбежал туда, вниз, на эту безбашенную вечеринку… они праздновали так яростно, что я сразу догадался, что мы захватили нечто очень ценное, если она даже позволила им повеселиться в честь этого. Возможно, она позволила им повеселиться назло мне.       Но ничего страшного! Я черчу несколько случайных линий, чтобы создать видимость деятельности, скидываю некоторые инструменты в ящик, в два шага подскакиваю, раскрываю пыльный шкаф в углу комнаты, и достаю оттуда совершенно другой инструмент — на этот раз не измерительный, а музыкальный. Отец тоже любил донимать меня обучением, поэтому однажды я потратил два десятка лет на то, чтобы освоить скрипку под его руководством — как оказалось, навык в основном бесполезный, потому что никакой магией я, как отец, не овладел, но раз в год и палка стреляет. С годами я даже полюбил играть на ней для ребят, и сегодня был мой очередной звёздный час.       Я сбегу только на одну песню, и сразу же вернусь к делу — мать и не заметит.       Выбраться из комнаты оказалось проще, чем я думал: я попросту не пытался раньше, потому что днём шансы встретиться с мамашей лоб в лоб были намного выше. Я уверен, что она сидит сейчас у себя в капитанской, и ей нет никакого дела до того, что происходит внизу. С отцовской скрипкой наперевес, я тихонько крадусь мимо её двери — да, свет горит, — и только преодолев это небольшое препятствие начинаю почти бежать.       С ребятами мне становится намного легче. Они уже подвыпившие, и никому не приходит в голову задаться вопросом, где меня весь день носило и какого чёрта я припёрся к ним, если ничем не помогал. Они просто рады меня видеть, поднимают шумиху — наша вечеринка в самом разгаре. Я подтягиваюсь к остальным играющим, и без всяких переговоров они начинают играть.       Мы с ними всегда играем одну и ту же песню просто потому, что это единственная, у которой партию скрипки я помню целиком и полностью. Ещё и вступать вовремя умудряюсь, хоть посреди ночи меня подними — я вступлю вовремя! Вообще немыслимо.       Полупьяная толпа подпевает нам, и чем дальше идёт песня, тем громче они становятся.       Магией музыки я, может, и не овладел, но каждый раз, когда играю, я чувствую себя просто волшебно. Меня ничто не заботит, и мне кажется, что я здесь самый лучший и крутой, ведь все смотрят на меня — даже если на самом деле они не смотрят. Батя бы мной гордился.       Удовольствие оказывается недолгим — последний куплет, за ним припев, и в конце я буду доигрывать абсолютно один. В моменте самой кульминации песни я оглядываю всех наших, их довольные лица, этот дух дружной компании, и я…       И я готов выстрелить себе в голову, когда замечаю, кто стоит у двери. Мать. Среагировала на то, что стало шумно, или просто пошла меня проведать и обнаружила пропажу… почему мне всегда так не везёт? Я смотрю ей прямо в глаза, и она прожигает меня взглядом в ответ, но я держу лицо, держусь изо всех сил сам и доигрываю свою последнюю, финальную партию. Опускаю скрипку — толпа присвистывает нам в полном восторге, и мать скрывается в дверном проёме. Кончилось моё веселье.       Я больше не пытаюсь извернуться, теперь попросту нет смысла. Я покидаю наш праздник, знаю, что она ждёт меня на палубе, и выхожу туда. Стоит у борта. Спиной ко мне. Я вижу, как она зла. Мне резко вспоминается Римфес, и это воспоминание бьёт меня очень не вовремя.       — Что тебе было сказано сделать? — ну, в отличие от Римфеса, мама хотя бы всегда начинала говорить, и при этом её слово всегда было последним.       Но мне это не сильно помогало, ведь я и не знал, что ей ответить. Если совру, то сделаю себе же хуже. Если скажу правду, тоже лучше не будет.       — Ты специально пошла на абордаж именно тогда, когда закрыла меня с этими блядскими картами, — огрызаюсь я. — А потом ещё и…       Она опасно оглядывается на меня — клянусь, я тогда вздрогнул из-за холодного ветра, а не из-за неё, — и перебивает, теперь спрашивая с уже бо́льшим напором и злостью:       — Я спрашиваю, что тебе было сказано сделать?       Я её не боюсь.       — Определить курс. Проложить маршрут до того острова, где мы были полмесяца назад, и… — я специально заминаюсь, будто мне совсем плевать, —…что-то ещё.       Я мог объяснить ей до мельчайших подробностей, что именно я должен был сделать, но я не хотел. Двадцать лет я занимаюсь этим дерьмом, и с её стороны это было полнейшее издевательство.       — С такими умениями из тебя не выйдет даже старпом, а музыкант из тебя попросту херовый.       Она сказала это с таким пренебрежением, что мне что-то неприятно кольнуло в самое сердце. Да, я ненавидел заниматься музыкой, но когда она это так сказала, мне стало обидно не только за себя, но и за отца, и я процедил сквозь зубы:       — Я отлично играю.       — Отлично ты играешь только на моих нервах, Кастер, — вот тут она уже обернулась на меня целиком, и она смотрела на меня так, что мне казалось, у неё глаза от злости горят, — и мой тебе совет: кончай с этим, иначе сильно пожалеешь.       Я ведь не хочу остаться безвольным и бесхребетным идиотом навсегда? Мне нужно оказывать больше сопротивления. Больше, чем какие-то мелочные непослушания.       — Чё я захочу, то и буду делать, — с ответным пренебрежением кидаю я, не разрывая с ней зрительного контакта. Я не боюсь её. Она мне ничего не сделает. Она…       Мама всегда держит своё слово, поэтому дальше у меня всё было, как в замедленной съёмке. Первый удар от неё приходится мне прямо по челюсти и сбивает меня с ног — честно говоря, этого мне достаточно, и я уже всё понял. Я чудом не падаю на скрипку, успеваю увести её из-под себя, но она всё равно ударяется о деревянный настил, что может ничем хорошим для неё не кончиться. Я пытаюсь поскорее вскочить на ноги, но мамуля мощно пинает меня в живот, выбивая из меня весь дух, а затем припечатывает мою голову к палубе каблуком и давит так, что мне и больно, и так просто выбраться я не могу.       — На моём корабле ты, пиздюк, будешь делать только то, что прикажу тебе я, — её голос впивался в мой мозг, пронизывая его, как острые лезвия. — Поживи с моё и собери свой собственный флот, тогда я, так уж и быть, позволю тебе открывать рот и говорить всё, что тебе заблагорассудится.       Я не собираюсь всю жизнь ходить под её руководством. Чем дольше я живу, тем больше начинаю понимать, почему отец выбрал смерть. Я тоже вот-вот лучше рискну и умру, чем буду терпеть это до конца жизни.       — Так вот скажи мне теперь, Кастер, — она надавила на мою голову ещё сильнее, и я всерьёз задумался, может ли она раздавить мне череп своим весом, — хочешь сыграть для меня ещё?       Больно. Больно. Тяжело дышать. Не знаю, хорошо это или плохо, что на палубе нет никого, кроме нас двоих — вроде как, я ни перед кем не позорюсь, но и помочь мне могу только я сам. Я хватаюсь за её ногу и совершаю конченую, жалкую попытку ослабить её напор, как-то увести от себя… у меня ничего не получается, а вместо слов удаётся только рычать и сипеть, и складывается у меня только тихое:       — Хо… чу…       И похоже, что именно этого мама и ждала. Она хмыкает и тут же убирает ногу с моей головы. Меня накрывает такое ощущение, будто меня казнят прямо здесь и сейчас. Мать, слишком громоздкая для таких изысканных инструментов, подхватывает скрипку, и у меня мигом находятся силы встать на ноги. Я замечаю, что по корпусу скрипки пошла трещина — точно от падения, а ведь она больше сотни лет была в идеальном состоянии. Хотя, я бы не удивился, если бы скрипка треснула от одного только нахождения в руках моей матери. Я не сильно привязываюсь к вещам, но эта — одна из немногих, которые мне сильно дороги, и из-за этой трещины меня накрывает такое сожаление, которого я не испытывал уже много лет.       И мать, с размаха, разбивает скрипку о фальшборт к хуям собачьим, а переломанный огрызок, который от неё остаётся, выкидывает за борт. Во мне всё обрывается. Единственная память об отце, которая у меня оставалась, разлетелась в щепки на моих глазах. Не знаю, что мною движет, но первым моим порывом становится кинуться за этими обломками в воду, но мать сильно хватает меня за руку и дёргает к себе, не позволяя прыгнуть.       — Стоять!       И всё, что было после этого, мой мозг попросту не запоминал в деталях. Мне стало так плохо, что хуже быть уже и не могло, что бы она мне ни устроила. Я дрался с ней так, как не дрался никогда. Кровь застелила мои глаза.

***

1605. Ожидание всего мира

Если самому Кастеру не хватает яиц принять свой потенциал, то его подсознание сделает всё за него.

      Мне снесло крышу, не иначе. Я проделываю свой кровавый путь через моих мучителей, экипаж Табака, потому что я тот ещё терпила, и снова очнулся только спустя тридцать лет этого пирабства, в котором они меня держали. На самом деле, я не целиком отдаю себе отчёт в своих действиях — я просто двигаюсь наугад и кромсаю каждого, кто встаёт на моём пути.       Я — не безвольный и бесхребетный идиот. Я — оружие к своей свободе.       За тридцать лет они чего только со мной не сделали, лишь бы извлечь из меня хоть какую-то выгоду — заставляли плакать, надеясь получить из моих слёз настоящий жемчуг, потом вдруг понадеялись, что я могу метать икру, а напоследок приказывали рыскать по дну в поисках сокровищ. Оказывается, мамуля продала меня этим блядям почти сразу после нашей кровавой стычки. Не знаю, посчитала ли она меня настолько бесполезным, или наоборот, опасным. Я чувствовал, что сейчас со мной происходит то же самое, что происходило тем вечером рядом с ней. Незнакомый мне приступ. Я жажду насилия. Я жажду крови. Я могу сбежать прямо сейчас, но сначала я должен убить их всех. Особенно Табака.       Я кружусь, как кровавый вихрь, успеваю выпустить кишки всем желающим прежде, чем они смогут серьёзно мне навредить. Да, я ранен, но я совершенно не чувствую боли — больно будет потом. Если я не выберусь отсюда сейчас, то сгнию здесь окончательно, но я ещё не готов сдаваться.       Спусковым крючком для меня послужил взрыв на корме. Я понятия не имею, что и каким образом там взорвалось, но после этого меня и переклинило. Пиратики озабочены в первую очередь повреждением судна и разрастающимся пожаром, а не свихнувшимся мной, что играет мне на руку — расправляться с ними, когда они этого не ожидают, легче всего. Лет пять назад они перестали держать меня на цепи (хотя, под воду всё равно выпускали только закованным), и это стало их главной ошибкой.       Сначала я просто начал бить морду одному из них, после чего обзавёлся славным кинжалом. А затем и вторым.       Нет ничего плохого в убийстве ради самозащиты, даже если это убийство выходит массовым. Во всяком случае, я уверен, что причина этих приступов — то, как несправедливо со мной поступала мать. Это из-за неё я не в порядке. Из-за неё у меня не сложились отношения, из-за неё я попал в рабство, и из-за неё я теперь херачил этого полудохлого морячка лицом об огонь. Я отпустил его только потому, что заметил, что начинаю гореть сам — подпалил себе рукав и обжёг руку, но рубаху я потушил, а ожог заживёт.       Больше всего я сейчас хочу голову Табака. Ладно, может, я хочу не его голову, а просто перерезать ублюдку горло, но перед этим обязательно нужно выколоть ему глаза. Может, трахнуть его рот кинжалом? Отличная идея! Его страдания станут лишь минимальной подачкой за все мои потерянные года, но я, так уж и быть, готов принять её в качестве расплаты.       Не могу поверить, вот же он, прямо передо мной! Стоит, командует, явно взволнован… неудивительно, ведь остатки его экипажа его совсем не слушаются. Возможно, после моей мамаши у меня сильно завышенные стандарты, но я всегда удивлялся, как такой клоун, как Табак, смог столько лет пробыть капитаном и при этом не проебать ни корабль, ни экипаж, ни даже свою жизнь. Хотя ладно, шучу — последнего он вот-вот лишится. Море шумит в моих ушах, перебивая треск огня и крики.       Я с неестественным для себя истеричным визгом влетаю в Табака, вгоняя ему кинжал в шею. Он ничего не успевает мне противопоставить, только хватает меня обеими руками — о, я знаю, как он умеет хвататься, и предполагаю, что он даже может скинуть меня с себя, но… нет, я всё-таки считаю его клоуном, поэтому вторым кинжалом мечу ему в глаз и идеально попадаю. Теперь капитан-то у нас одноглазый! Я хохочу, ведь понимаю, что и это я вот-вот исправлю.       Он орёт от боли, начинает кружиться вместе со мной, и это лучший кровавый вальс в моей жизни. Никогда бы не подумал, что Табак потанцует с такой падалью, как я, поэтому от переизбытка чувств и восторга (вернее добавить — от бешеного возбуждения) я цепляюсь за него ногами, тоже начинаю орать и наношу ему ещё больше ножевых ранений в шею. Краем глаза замечаю, что никто не решается к нам подойти — стесняются и, конечно же, боятся, а может, наоборот, поддерживают. Я так и не понял, что между мной и Табаком было, но такой финал, врать не стану, был очень романтичным. А теперь я убью его.       Он быстро теряет кровь. Я думаю, что мне всё это снится — не может же расправа быть такой лёгкой? Мы падаем, я оказываюсь сверху, на нём, и прокручиваю лезвие в его глазнице, заставляя его взять ноту выше. Когда-то он на полном серьёзе предложил сделать мне лоботомию, будто тогда я стану сговорчивее и начну производить им жемчуг… с чего они вообще взяли, что морские эльфы ревут жемчугом? Я после их пыток даже слезами-то плакать едва ли мог.       В общем, когда я пришёл в себя, — а это, как ни странно, произошло сразу после расправы над Табаком, — я обнаружил под собой разодранное месиво, на которое даже мне смотреть было страшно. Я испуганно отшатнулся, поскорее слезая с этого трупа, и обнаружил, что почти окружён огнём. Мне сильно полегчало после того, как Табак сдох, поэтому выискивать и добивать всех остальных мне больше не хотелось. Я просто хотел выбраться отсюда наконец.       Прыгаю в воду, ведь, в конце концов, я не капитан, чтобы идти вместе с горящей прогнившей бандурой на дно — пусть это останется прерогативой Табака. Вода смывает с меня свежую кровь, размачивает засохшую, и щиплет мои раны и ожоги, но в целом хорошо успокаивает и приводит в себя. Что я только что натворил? Сколько народу я перебил? Перед глазами встают сцены расправ, и мне становится не по себе. Я в принципе чувствую себя очень плохо, и держусь только на одной радостной мысли — я свободен. Мне некуда идти, некуда плыть, я совершенно одинок, но я свободен. Подальше от этого кошмара. И подальше от этого пожара.       Но если задуматься серьёзно, а что это был вообще за взрыв? Я, может, знал не всё досконально, но взрываться там было попросту нечему, я уверен. Неужели кто-то из людей Табака планировал устроить бунт? Может, я своей резнёй даже смог им помочь…       Мне кажется, что впереди я вижу Римфеса. Я аж останавливаюсь от такого, потому что не могу понять, действительно это он, или моё воображение снова мне чего-то подкидывает — он внимательно, изучающе смотрит на меня своими глазками, а затем, видимо поняв, что я его заметил, разворачивается и скрывается во тьме глубины. Я нашёл его? Или это он нашёл меня? Вдруг этот взрыв подстроил он, чтобы помочь мне?       Я определённо в бреду. Римфес не стал бы ждать меня тридцать лет, и между нами всё было кончено ещё давно. Я сворачиваю, меняя своё направление, чтобы не плыть за ним. Мне ведь тоже нужно теперь начинать жизнь с чистого листа.       Я надеюсь, что смогу сегодня отдохнуть. Но дышится мне уже легче.