Клинкор

12 июля 1540

      — Чё, уже уработался что ли, куряка малолетний? — батина рука хлопнула по спине, заставляя выпрямиться, и он звонко расхохотался, устраиваясь у фальшборта рядом со мной.       С отцом мы были на одной волне всю мою сознательную жизнь, и мне казалось, что между нами установлена не только родственная, но и сильная ментальная связь. Стоило мне отвлечься от работы и выйти на перекур, как он словно чувствовал, и очень быстро приходил составить мне компанию. Работало это в обе стороны, и стало чем-то вроде нашей личной неофициальной традиции, ведь никто другой так удачно с нами не выходил.       — А тебе что, заняться нечем? — кинул я ему в ответ, стараясь как можно лучше изобразить строгую интонацию матери. — Так я тебе сейчас быстро занятие найду!       Батя прыснул от смеха и легонько пихнул меня в плечо, чтобы я прекращал. Ну да, маме вряд ли понравятся такие пародии на неё!       — Ты мне лучше скажи, — перевёл он тему и щёлкнул пальцами, сотворяя простецкий для него огненный фокус, чтобы зажечь свою сигарету, — ты девчонкам-то уже приготовил подарки?       Я открыл было рот, чтобы спросить, в честь чего я вообще должен был для них что-то готовить, но тут же вспомнил, что близился праздник. Не помню, какой именно, в нашем семействе их было много: по два дня рождения в году у каждого, затем пять дней рождений матери, день основания экипажа, день восхождения матери на пост капитана... в общем, это была лишь малая часть из всех возможных (и преимущественно центрированных вокруг матери) вариантов, и я растерялся.       — Нет, не приготовил, — затишил я и пожал плечами. — А что мы вообще праздновать собираемся?       — Через два месяца будет юбилейная годовщина массовой расправы на Синем Рынке. Ну той, где Морена двоих грохнула одним выстрелом!       — Чего? Она-то? Одним выстрелом? Резню я помню, а вот об этом впервые слышу.       — Да ты что! Она ж столько об этом рассказывала!       В такие моменты я всегда задумывался о том, что среди детей у него не было “любимчиков” — его любви одинаково хватало на Морену, меня и Саргана, так, чтобы никто не чувствовал себя обделённым, и так, чтобы он запоминал о нас даже такие мелочи. Хотя, наверное, для Морены это было действительно важно.       — Ну ладно, зато теперь я понял, зачем мы недавно фотографировались именно там... а ты им что приготовил? — я перевёл на него взгляд, ожидая чего-то невероятного, ведь батя всегда любил готовить особенные подарки даже на самые незначительные праздники.       Но в этот раз он меня конкретно удивил: сначала он затянулся, глядя куда-то вдаль на морские просторы, затем выдохнул дым и по-философски произнёс:       — Да я тоже забыл про этот рынок.       Тут уже от смеха прыснул я, и батя расхохотался вместе со мной.       — Дурень, я шучу, — он резко изменился в лице и постучал по сигарете пальцем, стряхивая лишний пепел. — Из той фотографии мне на заказ сделают водонепроницаемые открытки наивысшего качества, но это так, мелочи. Основной подарок будет грандиозным, поэтому больше я себя не выдам.       — Ага, и за грандиозный подарок ты в ответ получишь только очередную скрипку.       — Не очередную, а ещё одну! Они так быстро отсыревают, что для меня каждая на вес золота. Мотай на ус, можешь подарить мне чехол для неё.       Так мы щебетали с ним обо всём: о том, как я вывихнул Саргану плечо и нам пришлось его вправлять, пока мама не заметила, о том, как батя, используя исключительно свою магию и никакого огнестрельного оружия, снова выдал лучший результат в тире, и о том, что мы с ним давно не рыбачили вместе из-за того, каким количеством работы нас нагружают последние несколько месяцев. Проболтали мы даже дольше, чем нам было положено, и в один момент я уже собрался вернуться к своим обязанностям, как вдруг отец, со вздохом и умиротворённой улыбкой, сказал:       — Бросить я хочу всё это...       У меня было замечательное настроение, и я воспринял это, как очередную батину хохму или жалобу в воздух, над которой не стоит сильно задумываться.       — Что, курить? — тут же перебил его я, подкалывая. — Серьёзно?       На секунду он выглядел растерянным, но в тот момент я не придал особого значения его словам — ну хочет, и хочет, неожиданно, конечно, ведь он курил всю дорогу, и праведником здорового образа жизни я его никогда не представлял, но это его дело. К тому же, в ответ он только шутливо кивнул, выкинул сигарету в море, и на этом мы разошлись.

***

      Отца не было видно уже неделю.       В один момент он просто исчез, и с тех пор всё стало неспокойно. Можно было бы списать на то, что случилась трагедия, ночью он свалился за борт и утонул, как это работало в случае со всеми остальными жертвами моря — но морской эльф так глупо погибнуть не мог.       Мать определённо что-то знала, но ничего не говорила. Она выглядела мрачнее обычного, и явно не от горечи утраты, а от ярости. Своим настроением она умудрилась повлиять даже на погоду, поскольку с момента пропажи нас встречали лишь ливни и грозы, а пару раз мы почти загремели в шторм. Меня и Саргана мать вовсе запретила подпускать к себе, из-за чего мы с ним на время забыли о нашей братской вражде: как бы мы оба ни старались казаться серьёзными, непробиваемыми и самостоятельными, нам было очень тревожно, и доверить эту тревогу мы могли только друг другу.       Тот разговор с отцом на перекуре был моей последней с ним встречей. С каждым днём я всё больше задумывался о том, что, возможно, бросить он собирался далеко не курение, и улыбка его тогда была не умиротворённой, а обречённой, как если бы он признался мне в том, что задумывается о самоубийстве, а на следующее утро я бы нашёл его повесившимся на мачте. Мне становилось всё понятнее и понятнее, что он совершил кое-что похуже самоубийства — скорее всего сбежал, а мать, никогда не прощающая предательства, усердно искала его.       Я не рассказывал об отцовском признании ни ей, ни даже Саргану, таил своё знание, как самый страшный батин секрет. Я знал, что, в отличие от матери, он не всегда был пиратом, но ведь не мог он бросить любимую семью и любимую жену ради возвращения к прежней, "нормальной" жизни? Паззл не складывался. Мне не хватало информации, и я ни с кем не мог этого толком обсудить.       — Я тут краем уха услышал, что мама́ уже и людей Морены подключила к поискам, — Сарган рассказывал мне обо всём, что ему удавалось узнать, и при этом не был в курсе, что я с ним в этом не взаимен. — Говорят, будто напали на отцовский след в Дардемо́не. Ты веришь в это?       А как я мог в это верить? Мне было намного спокойнее думать, будто отец мёртв, нежели пережёвывать то, что он и правда решил бежать — хотя я прекрасно понимал, что всё идёт именно ко второму.       — Он бы нас так просто не бросил, поэтому я уверен, что с ним что-то случилось, — бурчу я в ответ и ритмично бьюсь затылком об ящик. — Может, похитили, или ещё что похуже... у людей ведь принято, что если ищешь пропавшего больше суток, то с каждым часом шансов найти его живым становится всё меньше и меньше, а у нас этих суток уже семь прошло.       — Ну ты вспомнил, — он раздражённо закатил глаза от одного только упоминания людских критериев. — Но вообще, я тоже не могу понять, ему ведь и незачем было сбегать. У нас тут есть всё, о чём только можно мечтать... а будь это похищение — с нас бы уже требовали хорошенький выкуп.       — А он ничего необычного тебе не говорил на днях перед тем, как пропал? — в голове у меня загорелась мысль: может, отец дал намёк на свой побег не только мне? Я мог скрывать этот факт от Саргана столько, сколько захочу, но если он начнёт мне врать, я сразу же это пойму.       — Не-а, а тебе?       Нет, он не врал. Я видел это по его взгляду, слышал по его интонации — отец и правда не говорил ему ничего.       — Нет, только рядовое.       Дни бездарно тянулись, не принося ничего, кроме противных подробностей о поисках. Руки матери добрались до письменной переписки отца с Мореной, и Сарган успешно донёс мне, что даже там не нашли ничего выдающегося. Я продолжал нести свою тайну, теперь понимая кое-что новое: если я расскажу, что косвенно знал о планируемом побеге отца, а затем окажется, что он и правда сбежал, то я и себе наживу лишних проблем.       Очень скоро пришла новая весть. Фактически, вся наша семья была в розыске в нескольких регионах, и отец, похоже, в своей попытке слиться с толпой напоролся на патрульных. В Тазге опознали пирата, и поднялась серьёзная шумиха — его разыскивала местная стража, и верные люди матери воспользовались этой ошибкой. Обрадовавшись такой зацепке, мамаша усилила контроль за мной и Сарганом — посадила нас в наши каюты и приставила охрану, чтобы нам не позволяли выйти без везких на то причин. Думаю, становится ясно, что теперь с Сарганом я мог переговариваться только тогда, когда выходил поссать и оказывалось, что он тоже вышел ровно в это же время — но с Сарганом, в отличие от отца, ментальной связи у нас не было, поэтому пересеклись мы так полтора раза.       Я не любил сидеть взаперти. Обычно мама́ запирала меня, чтобы я выполнил очередное идиотское задание, но в этот раз мне было совсем-совсем нечего делать, кроме как тревожно думать о том, что нас всех ждёт дальше. Аж два дня я смог послушно высидеть на месте, а на третий вдруг понял, что мне ничего не стоит, как это уже случалось раньше, взять и нарушить материнский запрет.       Я подёргал заклинивающую ручку двери и открыл её, тут же упираясь в знакомую грудь — Даэрон, по прозвищу Чувак, мой собственный телохранитель, все три дня исполнял свою работу в самом прямом её смысле, перекрывая громадным телом проход ко мне. Только обычно он стоял спиной к моей каюте, а сейчас выглядел так, будто сам собирался заглянуть ко мне.       — Я к Саргану, — тут же поставил перед фактом его я. — Можешь остаться тут, и никто ничего не заподозрит.       — К Саргану не получится, — вздохнул Даэрон, и я расценил этот вздох так, что он готов меня отпустить, но хочет чего-то взамен.        А мне сейчас было совершенно не до его компании. За все те дни, что он торчал охранником под моей дверью, я уже наболтался с ним, и он всё равно... нет, ему не дано было понять меня так, как этого хотел я. Мне нужен был другой собеседник.       — Ещё как получится. Я устал тут сидеть, и мне как раз нужно обсудить с ним пару семейных дел. Пропусти меня, иначе я умру от скуки и тебе за это достанется даже больше, чем может за мой маленький побег.       — Ты не понял. Капитан ждёт тебя.       Я вытаращил на него глаза и не сумел придумать никакого ответа. Мать, спустя неделю молчания и ещё полнедели моего заточения, вдруг хочет поговорить одним случайным поздним вечером? Я бы понял этот вызов, если бы разболтал кому-нибудь свой секрет, но так как я молчал...       — Причём ждёт очень срочно. Пойдём?       После его слов не хватало только "пожалуйста", настолько встревоженно он стал звучать. Экипаж был на нервах больше не из-за пропажи моего отца, а из-за матери, которая рвала и метала, поэтому, не желая доставлять лишних проблем хотя бы Даэрону, я только кивнул и послушно проследовал за ним. А на пути — ни души, не считая доносящихся с верхней палубы криков.       — Чего это она вдруг? — попытался разрядить обстановку и одновременно утолить собственный интерес я.       — Не знаю, — он пожал плечами, не особо охотно отвечая мне. — Мне не доложили.       В отличие от всех них, я не боялся матери, я всегда боялся только последствий — не знаю, от чего конкретно, но последствий. Даэрон провёл меня до самых дверей материнского кабинета и остановился около, хотя обычно зашёл бы вместе со мной. Ему такое поведение было совсем, совсем несвойственно, и я не придумал ничего лучше, чем показать ему большой палец вверх, чтобы хоть как-то подбодрить, а затем широким шагом зашёл в кабинет, захлопывая за собой дверь.       — Привет, ма, — я приметил кресло, выставленное перед её столом, и, сообразив, что это для меня, устроился в нём поудобнее. — Как успехи?       — Будь всё хорошо, ты бы узнал об этом первым, — она отложила письмо, которым была занята, и я успел разглядеть только то, что оно предназначалось для Морены. Значит, нас она кормит молчанием, а Морене передаёт всё? Письмо-то было немаленьким.       — Я и о том, что всё плохо, узнаю кое-как, — я всего лишь пытался пошутить, но вышло чересчур честно.       — Уймись и не строй из себя идиота, — её взгляд метнулся на меня, и будь она ближе, наверняка дала бы мне щедрую затрещину. — Ты же не думаешь, что я вызвала тебя просто так?       — Не знаю, — пока не ударит, меня не заткнуть. — Выходит, что даже самые обычные матросы знают больше, чем сынок капитана. А речь, вообще-то, идёт о моём бате.       — Самые обычные матросы уже в курсе, что твой отец в безопасности, но им, в отличие от тебя, всё равно на то, что очень скоро вы с ним встретитесь.       Это было вторым потрясением за один день. Это же хорошо! Хотя, нет, это ужасно. Я не знал, стоит ли радоваться — либо с ним и правда всё в порядке и мы вернёмся к нашей рутинно-пиратско-семейной жизни, либо это была такая жёсткая метафора на то, что мы устроим его похороны.       — Да ну! Серьёзно? — эмоции рвались из меня, и я чуть ли не подскочил на месте, а когда старался сдержаться, то начинал дёшево наигрывать. — Так что с ним было? Где он?       — Такие подробности неизвестны даже мне, но я доверяю тебе задачу узнать у него это самостоятельно. Впрочем, ему может понадобится наша небольшая помощь...       — Какая? — если мне не придётся отпускать труп по реке, то я был готов на всё.       Мать поднялась, доставая из ящика два бархатных бордовых платка, в которых было что-то запрятано, и выложила их передо мной. Ещё прежде чем она развернула их, по очертаниям содержимого я узнал револьвер и кинжал.       — Предположим, что тебе нужно сражаться с отцом плечом к плечу, а у вас на руках всего два оружия. Что бы ты взял себе, а что бы оставил для него?       — Зачем это?       Её вновь взбесившийся взгляд ясно дал мне понять, что вопросом на вопрос я отвечать не должен. Но сегодня она была всё же добрее, чем обычно, наверное, с отцом всё и правда оказалось не так плохо, как несли слухи и как я себе надумал.       — Подробности тебе не пригодятся, но у нас есть возможность передать только что-то одно в предполагаемое место его нахождения. Не могу решить, что лучше, поэтому хочу доверить этот выбор тебе, Кастер. Ты ведь хорошо его знаешь.       Я серьёзно задумался, разглядывая то ствол револьвера, то лезвие кинжала, оба блестящие и начищенные, словно новые. Отцу было бы неважно, чем сражаться, и я не знаю, почему мама решила узнать именно моего мнения в этом непринципиальном вопросе — но я зацепился за то, что наконец-то могу помочь хотя бы такой мелочью.       — Он хорошо управляет своей магией, и благодаря ей сможет расправиться с противником даже на приличном расстоянии, — начал серьёзно рассуждать я, нежно подхватывая револьвер, — поэтому любой огнестрел, который ещё и заряжать нужно, для него будет бесполезен. В отличие от кинжала, которым он сможет легко и быстро расправиться с любым, кто решит подобраться к нему поближе.       Я видел, с каким довольным лицом мать смотрела на меня: мне всегда нравилось, когда мной гордились и когда меня хвалили. Она завернула кинжал обратно в платок и спрятала к себе за пазуху, а после вдруг улыбнулась мне — редкое выражение её лица. Я всё это воспринимал, как хороший знак, знак того, что теперь всё будет в порядке.       — Шустро соображаешь. Это тебе, — она мотнула головой на револьвер и села обратно на своё место, — можешь возвращаться к себе, Даэрон тебе всё объяснит.       — Ну мам, можно мне не пылиться в каюте?       — Вода в уши попала, или что? — мимолётная улыбка слетела с её лица, и я снова узнал свою самую обычную маму. — Марш к себе.       — Но может, я могу помочь чем-нибудь ещё?       Пожалуйста.       — Я вызову, если твоя помощь снова понадобится. Шуруй отсюда.       Я кивнул и поскорее покинул её кабинет, проходя мимо Даэрона — знал ведь, что он всё равно пойдёт за мной. Мама сказала, что он должен мне "всё объяснить", да? Я затянул его в свою каюту, когда понял, что он не торопится говорить со мной в целом.       — Что ты делаешь? — как странно, обычно он был только рад, когда мы оставались наедине, а сейчас выглядел даже немного раздражённым. — Я охранять тебя должен, а не сидеть тут с тобой.       — Ты что, сдурел? С каких пор ты стал так трепетно относиться к своим обязанностям? — зашипел я на него в ответ. — Живо рассказывай, что там ещё мама насчёт меня говорила?       Вместо моментального ответа или хотя бы подкола, он снова стал вздыхать, разве что глаза не закатил. Да что с ним сегодня такое? Он словно всем своим видом пытался показать, как ему неприятна моя компания, и что лучше бы я поскорее от него отвязался.       — Даэрон, прекрати строить из себя амёбу! Она сказала, что ты что-то мне объяснишь!       — Капитан только попросила, чтобы ты хорошо отдохнул перед завтрашним днём.       И весь этот пафос с его стороны ради такой дурости? Он чего-то недоговаривал и едва ли пытался это скрыть.       — Зачем это? — я начинал психовать и руки сами потянулись схватить его за ворот, вот только этот придурок всегда с голыми сиськами навыкат ходил, и я не нашёл варианта лучше, чем направить на него только что подаренный мне револьвер. — Скажи и пойдёшь!       Наши взгляды наконец-то пересеклись, когда он напрягся от вида дула перед собственным лицом, и я понял, что вполне мог перепутать его попытку в безразличие с разочарованием.       — Кастер, я же сказал, мне не доложили. Я понятия не имею, что она задумала, правда.       — Да всё ты имеешь. Я не должен об этом знать?       Он замялся, видимо, подбирая слова. Я подхватил:       — Она сказала, что скоро мы с отцом встретимся. Это правда?       — Да, правда.       — Он жив?       — Да, жив.       — Что будет завтра?       Опять заткнулся, будто воды в рот набрал. Меня это всё начало уже порядком раздражать, и я приставил револьвер к его шее.       — Ответь мне, Даэрон.       — Большой и трудный день завтра будет. Она сказала, что ты нужен свежим и заряженным на работу, и тогда, может быть, именно завтра мы вашего батю и найдём. Для чего-то ты им всем очень сильно нужен. Но я тебе этого не говорил.       Я сдаюсь.       — Было очень трудно не говорить мне этого сразу, да? — я опустил ствол, а затем вовсе скинул его куда-то на захламлённый стол рядом, находя для него место среди своих разбросанных вещей. — Свободен.       — Я зайду за тобой утром, до того момента тебя велено вообще не выпускать.       — Охренеть, а ссать мне куда?       Ответом мне была закрывшаяся дверь — я всегда мог обвести Даэрона вокруг пальца и вынудить рассказать мне больше, чем нужно, но, похоже, последствия сегодняшнего разбалтывания могли оказаться для него серьёзнее, чем все предыдущие. Впрочем, вдохновлённый тем, что же завтра будет, я решил послушаться указаний и, как от меня и требовалось, хорошенько отдохнуть.

***

      Я, наряженный в парадное, словно прямо сейчас пойду на королевский приём, стоял посреди своей каюты, пока Даэрон крутился вокруг меня. Раннее утро выдалось неожиданно солнечным, и я, сочтя это за ещё один добрый знак, надеялся, что к концу наших приготовлений погода не испортится.       — Мы что, собираемся с кем-то договариваться о его освобождении? — Даэрон оставался таким же угрюмым, целиком погружённый в свою задачу к чему-то меня подготовить. Я стоял перед ним, как манекен, а он всё что-то поправлял, да поправлял.       — Похоже, что да, — он безучастно пожал плечами и повесил на меня пояс с ножнами, а после устроил в них кинжал.       Мне показалось, что узор рукояти был таким же, как на том кинжале, который мать показывала мне вечером, и тут я вспомнил про новенький револьвер. От скуки я повернул голову, оглядывая свой стол, и по какой-то причине его там не оказалось.       — Э, а револьвер мой куда делся, я ж его на книжки вчера положил!       — Стой ровно, ты мне мешаешь. Его приказали зарядить, я и отнёс, потому что среди твоего хлама не нашлось нужного калибра. Он тебе всё равно пока не пригодится.       Ладно, хорошо, это он правильно сказал, сейчас есть задача поважнее. Я уже устал так стоять, и если бы мне позволили собраться самому, я был бы готов ещё полчаса назад, но это зачем-то поручили Даэрону. А он только время тянул, нарочно всё застёгивал медленно, и не с присущей ему игривостью, как это обычно бывало, а чересчур формально. Я мог понять, если сегодня напряжённый для него день, но если он и завтра будет таким кислым, я всерьёз задумаюсь о поиске нового телохранителя.       — Ещё кое-что... тебе надо глаза завязать, — он расправил какую-то повязку, а затем сложил её вдвое, готовый нацепить на меня. — Сам сделаешь, или помочь?       — Мы что, отца на меня обменивать будем, что за херня? — в красивом наряде и вслепую я буду выглядеть, как заложник, а не как часть экипажа. — Кто это придумал?       — Твоя мать сказала, что будет какой-то сюрприз. Думаешь, я знаю, что у неё на уме?       — Чувак, я тебе говорю, это какая-то откровенная хуйня.       — А вдруг корабль?       И правда, а что если мама́ выдаст мне собственное судно для этой операции по спасению отца?       — Ну тогда шевелись и завязывай мне глаза поскорее! — я замер в важной позе, наконец-то позволяя ему закончить его дело.       И мы пошли, как слепой с собакой-поводырём, правда Даэрон очень быстро догадался просто взять меня на руки и спустить обратно на пол только... где-то. Мы куда-то пришли, если я правильно понимал, то перед нами была дверь — выход на палубу, с которой доносился гам толпы, нашего экипажа. Ну точно корабль, раз мама́ собрала всех, чтобы они посмотрели.       — Ты готов? — голос Даэрона раздался над моим ухом, настолько неуверенный, будто он спрашивал себя, а не меня.       — К кораблю я всегда был готов, — пожал я плечами, стараясь не зацикливаться на его сомнении и думать только о хорошем. — А ты?       — Глупый, речь не обо... мне, — сначала он усмехнулся, открывая дверь для меня, но вдруг запнулся, будто увидел там нечто неожиданное. От этой запинки мне всё не терпелось посмотреть, но в то же время во мне вновь затрепетало тревожное предчувствие.       Он мягко подтолкнул меня в спину, чтобы я пошёл вперёд, и дверь за мной закрылась. Холодный ветер подул мне в лицо, а экипаж, завидев меня, начал радостно вопить в унисон. Я невольно заулыбался, уже представляя себя героем-капитаном, и поспешил стянуть несчастную повязку, отделявшую меня от моего счастья, с глаз.       И о, боже, в тот момент я осознал, насколько я глуп и наивен.       Облака заволокли небо, стало пасмурно и мрачно, а на другом конце палубы сидел, оперевшись рукой на деревянный настил, мой отец, изрядно побитый и усталый, без привычной ухмылки на его лице. Он смотрел в никуда — я никогда прежде не видел его настолько разбитым. Заметив меня, он словно "ожил", медленно поднялся на ноги, приветственно поднял руку и улыбнулся, однако глаза всё так же выражали его вымотанное этими полутора неделями состояние. Вымотанное и виноватое, вот как бы я это назвал.       Я огляделся по сторонам, обращая внимание на то, что вся нижняя часть палубы была предоставлена для нас двоих: остальной экипаж целиком и полностью устроился выше нас, кто-то аж на мачтах, кто-то на баке, а кто-то, вместе с матерью, за мной, на квартердеке. Только не это. В тот момент я выпал из реальности, свист толпы стал приглушённее, и я совершенно застыл.       Когда на корабле случались происшествия, серьёзные конфликты между кем-либо, их было принято решать публичной дуэлью. Мать считала, что если парочка придурков не смогла уладить свои проблемы, не втягивая в это весь экипаж, то за этот проступок парочка должна расплатиться серьёзной ценой — жизнью одного из придурков. Я мог догадаться, что отец натворил что-то ужасное, раз оказался здесь, но... почему драться против него должен я?       —...чествуем известного всем нам Морского Закликалу, Наадара... полагаю, больше не Клинкора! — громкий голос матери снова вернул меня во всю эту ситуацию. — Наш любимец сделал свой выбор, но сегодня мы дадим ему шанс на исправление!       У меня появился порыв крикнуть ей, спросить, что всё это значит — у меня бы это получилось, ведь послушный экипаж затихал всякий раз, когда она начинала говорить. Она, встретившись со мной случайным, полным азарта взглядом, похоже, поймала мой вопрос ещё прежде, чем я открыл рот.       — Ведь каждый, кто пытается от нас сбежать, имеет право обдумать свою ошибку? — спросила она, всё не сводя с меня взгляда, и толпа начала поддерживающе улюлюкать. — Имеет право на жизнь, в конце концов?       Я отвернулся от неё, осознавая весь ужас. Так он действительно сбежал от нас. Взгляд отца не изменился даже тогда, когда обвинение было озвучено, он всё ещё будто бы раскаивался передо мной за то, что сделал. Только хуже всего было то, что теперь, из-за его идиотских действий, один из нас должен умереть.       — Мой сын, Кастер, — от упоминания своего имени я вздрогнул, словно теперь зачитывали мой приговор, — моя надежда и наследник, выступит как равный противник для своего безалаберного отца, и, если победит, докажет свою верность нашему экипажу и пиратскому делу. Должны же мы убедиться в серьёзности намерений нашего будущего капитана, правда? На днях ему было позволено выбрать оружие для дуэли, поэтому сегодня битва случится на кинжалах, а не на привычных нам пистолях.       Обычно она никогда так не расхваливала меня перед другими, ровно так же, как и не ставила под сомнение. Я опустил голову, выхватывая кинжал из ножен, и она оказалась права — это действительно был мой собственный выбор. Я оставил его для отца, но на дуэли всем выдавали одинаковое оружие, и... это было просто ужасно. Какой я равный противник? Батя на две головы выше меня, сильнее, опытнее, в конце концов, это мой батя! Мне даже думать было тяжело о том, что я сейчас должен буду сделать. Мать любила издеваться, и я до последнего надеялся, что всё это — её самая жестокая выходка в отношении меня, которая вот-вот кончится.       Я бы никогда не простил ей, если бы она и правда заставила меня убивать моего отца.       — Начинаем! — провозгласила она и выстрелила в воздух, из того самого револьвера, который “подарила” мне вчера и который Даэрон унёс “зарядить”. Я бывал на таких мероприятиях, и знал, что всего она может выстрелить трижды.       Мне стало страшно. Я выставил кинжал перед собой, боясь, что отец сейчас рванёт на меня, и тут же задумался: но я же его сын. Если я переживаю о том, что не хочу с ним драться, то он, наверное, испытывает то же самое? Он так и стоял на месте, только взял свой кинжал в руки — похоже, приличия ради. У него же совсем не было причин для расправы надо мной, да и он даже... предупреждал меня о своих планах. Теперь я был уверен, что предупреждал.       Толпа заверещала с явным осуждением — им не нравилось, что мы стояли на месте.       — Пап, зачем? — в отчаянии спросил я непривычно дрожащим голосом, не рассчитывая на то, что он меня услышит. В любом случае, он увидел, что я пытался ему что-то сказать, и пошёл мне навстречу.       Я ни за что не стану убивать своего отца. Даже если он хотел нас бросить, даже если на самом деле он презирает меня, даже если сейчас он подойдёт и воткнёт мне кинжал в шею, я не стану атаковать его. Чем ближе он подходил, тем сильнее билось моё сердце. Он не убьёт меня, но он может. Я заставил себя опустить руки, чтобы не замахнуться на него от инстинкта самосохранения. Один из нас должен умереть. От ужаса я зажмурил глаза, принимая свою судьбу.       — Не бойся, Кастер, — его рука мягко коснулась моего плеча, — присядь, соберись.       Я распахнул глаза, глядя на него — да это ж мой папка. Мы с ним почти синхронно присели друг перед другом, но легче мне от этого не стало.       — Зачем ты сбежал? Скажи, что вы просто издеваетесь надо мной, — я был в сюжете своей самой ужасной панической атаки, и говорил первое, что приходило в мою взбитую голову. — Что нам делать? Я не буду убивать тебя, я могу...       Я резким движением приставил кинжал к своему сердцу. Вот как я могу выбраться из этой ситуации. При всей моей любви к себе, после всего, что я пережил за последние полторы недели, и после того, что мне было предложено сейчас, я был абсолютно готов покончить с собой, лишь бы не убивать его.       Но отец схватил меня за запястье, не позволяя мне завершить начатое. Я не мог сдвинуть свою руку ни на миллиметр.       — Если кто-то из нас совершит самоубийство, то умрём мы оба, ровно так же, как если мы продолжим ничего не делать, — серьёзнее заговорил он. — Я ошибся, Кастер, и мне очень жаль, что я не успею рассказать тебе. Но я не позволю тебе умирать за мои ошибки, ясно?       — Пожалуйста, просто скажи мне... — мне становилось тяжело контролировать своё дыхание и сдерживать слёзы.       — Ты должен убить меня, Кастер. Я научу тебя, как делать это быстро.       — Я не стану!       Я совершенно случайно поднял взгляд, и сквозь пелену из слёз увидел в толпе Саргана. Что он подумает обо мне, если я убью нашего отца у него на глазах? А что скажет Морена? И в этот момент я заволновался о том, что даже Даэрон...       — Пап, они же... они не простят меня...       — Вы будете жить дальше, и однажды они смогут понять тебя. Это был не твой выбор, а мой эгоизм.       Второй, предупредительный выстрел матери пронёсся над нами, оставляя в палубе маленькую дырочку. Следующий — будет в наши головы.       — Под твоей койкой, внутри моей скрипки я оставил секрет для тебя, — он повернул мою руку, и теперь мой кинжал был направлен в его сердце, — а сейчас слушай меня внимательно, у нас мало времени. Ровно под таким углом ты должен вогнать в меня лезвие, одним быстрым движением до упора, сечёшь?       — Нет, нет, пап, не надо!       — Одновременно с этим, — он развернул свой кинжал, приставляя его тоже к области сердца, но сбоку, — нужно вогнать и второй кинжал, тогда я умру, ни капли не мучаясь. Ты запомнил?       — Почему мы просто не убьём меня?!       Он дал мне хлёсткую пощёчину, и я заткнулся, глядя на него. Толпа понадеялась, что зрелище начинается.       — Потому что если бы я хотел продолжать жить так, я бы не сбегал, и мы с тобой не оказались бы в этой ситуации, — отец зачем-то улыбался даже сейчас, наверное, хотел, чтобы мне было не так страшно. — Всё придёт к тому, что меня либо убьют, либо я останусь глубоко несчастен и после умру. Прости меня, Кастер. Тебе я тоже не могу завидовать, но ты имеешь все шансы выбраться отсюда.       Мне было бы легче, если бы перед его убийством нам дали больше времени поговорить.       — Ты всё изменишь, Кастер, и я всегда буду рядом. Давай, иначе нас застрелят. Готов? На счёт три. Без тебя я не справлюсь.       Я вытер слёзы и кивнул ему. Папа ещё раз перепроверил, чтобы кинжалы были направлены под верным углом между рёбер, и для уверенности накрыл мою сжатую руку своей ладонью, чтобы не позволить мне струсить.       Один.       Два.       Три.       Он издал страшный болезненный звук, ещё несколько секунд оставался в сознании и, не мигая, смотрел на меня, а затем упал замертво прямо перед моими коленями. Что я наделал? Зачем я поверил ему? Толпа орала, но теперь вместе с ними, от осознания, заорал и я! Две рукояти кинжалов торчали прямо из сердца моего отца! Я схватился за них, торопливо вытаскивая из тела и выкидывая в сторону, попытался закрыть обильно кровоточащие раны, но уже ничего не помогало! Отец не один раз поднимал наших пиратов из мёртвых, но сейчас не осталось никого, кто мог бы помочь ему, толпа только наблюдала за моей трагедией. Я кричал и умолял его бездыханное тело всё исправить, отменить моё решение, вернуться назад, пока мои руки всё больше пачкались в крови. Я весь в его крови. Я убил своего отца.       Я убил своего отца.       В истерике и отчаянии я пополз по палубе к выкинутым кинжалам, дрожащими руками дотянулся до одного и с размаху ударил себя по руке, вот тогда-то "помощь" и подоспела. Люди матери — я больше не мог называть их родным экипажем — тут же схватили меня, выбивая оружие из рук, не позволяя мне убить себя, и потащили подальше от глаз кровожадной толпы остальных пиратов, подальше от трупа моего отца, которого я сам же и заколол.

***

      Спустя несколько часов я снова был заперт, совершенно один. Меня перебинтовали и закрыли в какой-то коморке, о существовании которой прежде я даже не подозревал, и за это время никто не пришёл проверить меня. Я не мог принять того, что я натворил. Здесь не было ничего, что напоминало бы оружие, здесь не было ничего, что помогло бы мне выбраться — я истерил, плакал, одним словом, пытался справиться с тем, что случилось, и я знал, что они слышат, как я горюю. Но никто не пришёл, ровно так же, как никто не объяснил, чем я это заслужил.       Я надеялся на сострадание, что, может, хотя бы Сарган поможет мне, или этот проклятый Даэрон, который наверняка знал обо всём с самого начала... нет. Я даже не слышал, чтобы мимо моей двери кто-то проходил, хотя неустанно колотил её и умолял выпустить меня. Как будто меня использовали для зрелища, а затем, когда я стал неудобным, просто забыли. Когда я выйду, я покажу им всем, я убью их всех, за то, что они заставили меня... о, я понял, как заставить их побеспокоиться.       Я постарался максимально успокоиться, затаиться, не издавать ни звука. Пусть думают, что я нашёл способ уйти вслед за отцом, что где-то здесь завалялась шальная верёвка или я соорудил её сам из своей парадной, пропитанной кровью отца формы. Я просто сел в углу и заткнулся, ушёл в себя, и мне нихера не становилось легче, зато мой план сработал, и очень скоро дверь открылась.       Мать стояла на пороге, и, увидев её, я сильно испугался, будто сейчас она снова отправит меня исполнять её садистские идеи. Пока я сидел здесь, я думал, что кинусь и задушу её, когда увижу, но я не мог пошевелиться. Меня словно заковали в камень.       — Я поздравляю тебя, — она снова разговаривала, как обычно, без наигранной грандиозности в голосе, больше со строгостью и безразличием, — сегодня ты доказал своё право на жизнь.       Только не снова. От её слов я возвращался в тот ужасный момент, и истерика вновь накатывала на меня. Я стоически промолчал, но она точно слышала, как тяжело я дышу.       — Предательство нельзя искоренить или простить, Кастер, с ним можно только расправиться, — она прошагала, остановилась передо мной, и я всё-таки расплакался снова. — Когда речь заходит о предательстве, нельзя верить на слово даже своей семье. Твой отец наглядно продемонстрировал, к чему это может привести.       От её гадких слов я только больше злился. Ей нравилось поучать меня, готовить из меня идеального преемника и капитана, но она выбрала не то время для очередного урока.       — Зачем ты... — мне было тяжело говорить сквозь слёзы, — сделала это со мной...       — Дисциплина закаляет характер, особенно когда речь о целом экипаже. Будешь спускать такое с рук — и очень быстро случится бунт. Думаешь, я хотела его убивать?       Мне мерзко это слышать! От безысходности и желания, чтобы она заткнулась и перестала нести эту чушь, я кинулся на неё и укусил за ногу, ближайшее, до чего я смог добраться. В ответ последовал лишь пинок, благодаря которому я больно ударился затылком о стену и взвыл. Она встала передо мной на колено и схватила меня за лицо, стирая слёзы с моих глаз, её шершавые перчатки проходились по моей коже, и я совершенно случайно осознал, что мама никогда не гладила меня, даже не касалась, только если ей не нужно было меня ударить.       — Ты отлично справился, и я тобой горжусь, — она даже снова улыбалась, как вчера, и была нежна со мной, как никогда. — Тебе нужно умыться и привести себя в порядок.       Я поджал губы, прекрасно понимая, что она всего лишь пытается манипулировать мной. Загнала меня в угол, сейчас — буквально, а теперь пытается сгладить углы, хочет, чтобы я согласился и принял её позицию, чтобы я был за неё… но я старался сопротивляться её напору.       — Мне тоже жаль, что он оказался таким. Но посуди сам: если ему что-то не нравилось в жизни с нами, он мог сказать об этом. Вместо разговора он выбрал побег.       — Когда ты задумывалась над своими жестокими играми, ты хотя бы раз подумала обо мне? — огрызнулся я, и тут же стал кричать. — Если тебе так хотелось его убить, ты могла сделать это сама! С чего ты решила, что этим должен заниматься я? В чём я провинился и чем подорвал твоё доверие, чтобы ты так со мной поступала?!       Она позволила говорить мне всё, что я хотел, не перебивала и продолжала стирать мои слёзы. Я чувствовал себя странно, ведь головой понимал, что она была такой заботливой разве что в моём детстве, но при этом я, оставленный в одиночестве, оставленный без отца, но с живой матерью, так нуждался в этой нежности. Я чувствовал, словно мне наконец-то искренне соболезнуют, и то, что среди всего экипажа именно моя мама, страшная и строгая мама, пришла поддержать меня в этот трудный момент, дарило мне странное умиротворение.       — Почему Сарган тоже был там? Теперь я буду изгоем, не просто для экипажа, а даже... для своей семьи, мам... за что?       — Теперь всё будет по-другому, мой мальчик. Я даю тебе слово, что ты никогда больше не станешь расплачиваться за чужие ошибки. И теперь все будут знать, что ты готов пойти по головам ради цели. Однажды ты станешь отличным капитаном.       Это было отвратительно. Вспоминать, как я надеялся на корабль ещё утром, было просто невыносимо. Эмоции резко покинули меня, и мои силы на сопротивление кончились. Я чувствовал себя опустошённым, и не хотел больше ничего, только лечь на свою кровать и отдохнуть.       — Пожалуйста... выпусти меня отсюда, — жалобно попросил я напоследок, и мама больше не стала давить на меня своими дурацкими разговорами.       Она отвела меня, и даже лично отмыла мои руки, после чего перебинтовала одну из них. Магия отца легко бы исправила эту "царапину", не оставив от неё и следа, но эта мысль казалась такой далёкой и невозможной, что я очень быстро её упустил. Мою грязную форму забрали, я с трудом заставил себя переодеться, и наконец-то лёг, накрываясь одеялом с головой. Даэрон крутился на фоне, подносил матери медикаменты и чистую одежду для меня, вроде как даже старался меня выглядывать — но рассчитывать на его компанию не приходилось. Моя компания на сегодня это одиночество, и роящиеся в голове мысли, не дающие мне покоя.       В моральном нокауте, я лежал и не чувствовал ничего. Только слышал, что Даэрон, как и прежде, сел под моей дверью, а ещё спустя время на повышенных тонах разговаривал с Сарганом, который пытался прорваться ко мне, чтобы убить. За отца. За отца…       Он ведь оставил для меня какой-то секрет. Я высунулся из-под одеяла и полез под кровать, нащупывая среди хлама скрипку, которую не замечал все эти полторы недели, вытащил её и потряс, как бутылку с посланием — из неё вывалился скомканный лист. Дорогой Кастер, пиратская жизнь оказалась не для меня. Ты знаешь, что я попал на это судно случайно, по уши влюбился в твою маму и мы завели отличную семью, но я просчитался. Я долго старался принять этот образ жизни, и понял, что не могу жить бесконечными расправами, кознями и жестокостью. Если ты читаешь это, то я сбежал. Лакрисса пристрелила бы меня на месте, если бы я сообщил ей, что не хочу быть пиратом, и я испугался. Я люблю вас, но не хотел умирать, как и жить так дальше. Мы оказались слишком разными, и она не смогла бы принять мой выбор. Пожалуйста, сохрани это письмо в тайне. Я написал похожие для Морены и Саргана и надеюсь, что вы найдёте в себе силы простить мою слабость. Ноги моей больше не будет в этих морях, но если однажды вам понадобится моя помощь — я буду рядом. Просто сыграй на этой скрипке, как я тебя учил, и я обязательно появлюсь. Я пойму, если ты будешь злиться на меня и загонишь таким образом в ловушку, но я никогда не брошу вас в трудный момент — несмотря на то, что бросил вас сейчас. Не думай, что я осуждаю пиратство. Ты толковый сын, и я буду рад за тебя, когда ты наконец станешь капитаном этого флота. Грандиозный подарок не удался в этом году. Прости, что подвёл вас.

Наадар Клинкор

      Читать его надежды на беззаботное будущее, когда он уже погиб за них… если бы эта бумажка не осталась теперь памятью о нём, я бы разорвал её, но мне хватило сил только снова смять её в комок и уронить. Я бы злился на него, но не после сегодняшнего — сегодня я бы сделал всё, чтобы люди матери никогда не нашли его.       Я наскрёб под кроватью смычок, поднялся на ноги и заиграл, будто он сможет услышать меня.       И исполнить своё обещание.