Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

Снова стало темно. Вьюга вихрями, которые, казалось, были губительны для всего живого, хлестала за узким окном вверху, белыми хлопьями, пригоршнями жёстких снежинок, похожих на мелкую дробь, вился и швырялся ветер; хлестал громыхающий снегопад; это, точно стрельба пулемётными очередями, переводящимися целыми свинцовыми лентами, наводило настоящий ужас. Ни с того ни с сего Ваня проснулся ночью; он открыл глаза. В кромешной темноте комнаты было буквально черно, даже предметы почти не бросали тень. Заснуть снова он не мог никак, и лежал так, мучаясь на показавшимся жёстким матрасе. Продолжал напряжённо взвывать ветер, он разгонял казавшиеся в узком окне свинцовыми снежинки, летящие градом. Резко и пугающе, казалось, глазищами дикого чудовища, он смотрел в окно-щёлочку. В непроглядной темноте слышались тревожные ветреные посвисты; под их непоколебимым потоком снег, точно многотысячная марширующая армия, пусть и рассеивающаяся, летел в бой, со скачущим серым насупротив всего шквалом. Ваня проснулся окончательно и встал; ему было страшно. Он, так и не смогший для сна закрыть глаза и оттого, по видимому, вынужденный сдаться, сел на кровать по-турецки. Он вглядывался с каким-то животным ужасом, с волнением и страхом, нарастающим в груди, в эту снежную атаку; и дрожь из за ужаснувшего его зрелища пробежалась по телу. Качнувшись в соседней кровати, проснулся лежавший на боку Малфой. Краем глаза, в кромешной тьме комнаты, в ту ночь казавшейся похожей на погреб, он разглядел как штырь, как на иголках сидящего друга. Тот нечаянно, точно испуганный, до холодного пота загнанный зверь, пустил на него разящий взгляд. -Иван, ты... не спишь? - заметив его такое странное поведение, спросил Скорпиус. -Не сплю, - из-за этого страха опустошённо ответил ему друг, - не получается. Он вздохнул так тяжело, что вздох было слышно за пару метров, на соседней кровати. -Все хорошо? - сросил его снова Малфой. -Не обращай внимания, - снова сглотнув, ответил Ваня, - я часто по ночам просыпаюсь. Сердце в его груди продолжало страшно икать. Оно будто скакало, и с каждым его ударом резонанс от него разносился, и проходилась дрожь по всему телу. -Ай, - схватившись в момент за очень больно кольнувшее сердце, произнёс Ваня. Напряжённое сердце, ещё раз заставив его согнуться в приступе колющей, но от того разошедшейся волнами и ставшей глухой боли, заныло; точно удар, темным пятном проскользнул между глазами у ребёнка, черный блик перед глазами. Понаблюдав и забеспокоившись его такой реакцией, Малфой, наконец озабоченно произнёс в лоб, смотря на друга, так и не обратившего на него внимания: -У тебя, наверное, опять сердце болит. Точно осознав необходимость перестать врать и выйти на чистую воду, тяжело вздохнув, Ваня произнёс нехотя, точно неприятную новость: -Да, болит. Через несколько секунд того обдумывания плана действий, Малфой ему ответил: -Так давай, может, Эдмунда позовём? -Нет, не надо, - выдал из за боли, из-за боли издав сиплую ноту, произнёс Ваня, - я полежу сейчас. Он, снова кряхтя, детским, на миг погрубевшим голосом облокотился на локти и, точно сдавленный в лепёшку, лёг на спину. Сделал он это громко и глухо, будто обессиленный. -Ёлки -палки, - тихо, точно его били, пожаловался при этом он. Малфоя это всерьёз насторожило. Он с силой откинул одеяло и, резко встав, подошёл и сел на кровать к другу. -Ты пойми, - приняв назидательный тон, произнёс он, -сердце это не та штука, с которой шутят. -Я знаю, - сипло и тихо ответил ему Ваня, - знаю, что с сердцем шутки плохи; но, тем не менее, то, что происходит сейчас, случается каждую вторую ночь. Эдмунд об этом прекрасно знает, и с этим борется! Прошло ещё совсем немного времени; Малфой с минуту-две так сидел и, переживаниями, выраженными во взгляде, смотрел на лежащего друга. Он присел к нему на противоположный край кровати и, глядя в упор, произнёс: -Сердце шуток не терпит, оно кольнёт как-нибудь неосторожно - и все поскользнётся. Так что лучше скажи об этом Эдмунду. -Да, я знаю точно, - отмахнувшись от него, произнёс Ваня, глядя на него. В том числе из-за страхаза друга, выглядящего блёкло и нервно, точно дрожа, Малфой назидательно и с тревогой за него произнёс: -Лучше сдайся; вернее, скажи Эдмунду о сердце. Не игнорируй то, что у тебя болит и тебе угрожает. Ночью было темно, звезды, и в конец, во всей мощи усиливавшейся пурги утонули в чёрной бездонной тьме выси неба; свирепо и дико, точно свистя во множество дудок, завывал злющий ветер. Снег, заметая и серо-белым замораживая дорогое тройное стекло, лез, казалось, в окно: казалось, он был готов то ли сорвать ручку и откинуть створку с ужасающим грохотом и скрежетом, то ли вообще могучим ледяно-снежным кулаком выбить окно, разбросать во все стороны осколки и захватить комнату, беспощадно завалить и засыпать свинцовыми снежинками все внутри неё. Ваня со внезапно появившимся страхом оглядывался вокруг; на окно, казавшееся иллюминатором в стихийный бушующий океан снега и свинца снаружи; на свой костюм, который чёрный, элегантный, заказанный его по предложению Шилова, перенявший его детали, висел, вытянутый по стрелкам на вешалке, повешенный крючком на дверь; и на Малфоя, который сидел у его ног вполоборота, иногда поглядывая на него. И, казалось, страх огромной чёрной тучей, как дым, осевший по всей комнате, заморозил своим холодом: он заставлял, точно из-за своего дыма, кашлять наразрыв сердца. Ваня, больно икая, еле слышно скручивался: в груди у него кольнуло тупой больной иглой, и ещё раз кольнуло, и ещё раз. -Не знаю, как можно, но так точно не должно быть, - вновь оглядел Малфой Ваню, сказав это и неожиданно, по-взрослому, вздохнув, - так невозможно терпеть вообще. -Ладно, - сохраняя тон, несмотря на боли, произнёс Ваня, - тогда как можно? Малфой, заикнувшись, поспешил ему ответить: -Да не знаю я, как... -Не знаешь, а учить меня хочешь, - будто нагло ответил ему Ваня. Наступила недолгая пауза, и Малфой, не обратив на него внимания, произнёс таким же заикающимся голосом: -Да не знаю, как... как угодно! Короче, как угодно, но только не так! -Миллион раз такое было, - только сухо произнёс в ответ Ваня. Иван ещё раз взглянул в узкое окно, в котором шёл сильный, точно свинцовый, серый снегопад. Его, до очередного укола в сердце, которые в тот день, ближе к вечеру, почти что до ежеминутной частоты, усилились, испугал этот снежный вихрь, похожий на шторм; и, повернув голову вверх, стал смотреть в потолок, по которому бродили чёрные тени. -Ты боишься, - произнёс Скорпиус, снова посмотрев на него, - сам себя и боишься. Ты же сам себя сожрёшь, сам себе сердце сожжёшь. -Сожру? - вздохнув, задал риторический вопрос Ваня, - это, если так-то, вопрос дискуссионный. -Четко и однозначно! - чуть повысив голос, будто читая нравоучения, произнес Малфой, - если сожрешь - то ты и сам! Внезапно, тяжело и грустно посмотрев в окно, в котором снежная буря, точно обстрелами, громила старую природу, он, тяжело и несколько сочувственно вздохнув, произнёс: -Кажется, будто какая-то струна лопнула; и по-прежнему уже ничего не будет. -То есть как струна лопнула? - спросил его малфой, не подозревая намёков в его словах. А Ваня тем временем горестно, неожиданно даже для самого себя вспоминал то, как начался этот день,. Запомнилось раннее светлое утро: бескрайняя с розовыми полосами синева этого неба, свежесть воздуха и морозность, лезущая в щели на окнах. Вспомнилось сонное, ставшее немного темнее утро: день, когда большой зал, в котором только что праздновали Рождество, казался величественным и могущественным, объёмистым. Распиленная рождественская ель, будто намекающая на конец какого-то, праздника какого-то светлого времени, представлялась перед глазами Вани. В комнате вспоминались могущественные широкие лапники, ароматно благоухающие сосновой янтарной смолой, унесённые туда, похожие на осколки большой изящной вазы, в кабинет Шилова, на время застолья и танцев. Вспомнилось горько и с ностальгией, будто было это очень давно, имбирное печенье, пахнущее сладким и мучным, точно как духи; гусь, которого, готовившегося в угощение как основное блюдо, хотелось съесть сырым. И, наконец, этот тревожный разговор с Шиловым у него в кабинете... -Кажется, все меняется - вообще все, - произнёс Ваня, точно декламируя стихи, - кажется, все скоро будет по-другому... и - да; струна какая-то порвалась, лопнула... -Лопнула? - спросил искренне Скорпиус, его не понимавший, не думавший, что тот говорит иносказательно. -Да, лопнула, - тяжело вздохнув, снова произнёс Иван, - постараюсь, конечно, не говорить загадками, но... Набрав так, будто собрав весь остаток последних сил, воздуха в лёгкие, он попытался объяснить свои слова, и добавил к предыдущему свое видение происходящего: -Дело в том, что... эта струна была какая-то важная; неизвестная, но важная. Она, знаешь, тихо так звучала; но теперь она вообще лопнула. И такая пустота, пустота после нее, такая пустота... Он снова вздохнул и повернулся набок. Малфой, примерно догадывавшийся, что означают его иносказания, произнёс как стихи с разбитой рифмой: -Догадываюсь примерно, но все равно не понимаю тебя до конца; ты уж прости. -Прости? - произнёс в ответ, еле заметно усмехнувшись, Ваня, - да тут не за что извиняться: я сам ничего ещё не понимаю, только чувствую. Повернувшись на бок и уткнувшись глазами в подушку при отчаянной попытке заснуть, он произнес: -Теперь все точно будет по-другому...