Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

-Ну все, вставай, космонавт, - произнес врач-кардиолог Ване. Иван, как только с него сняли всю аппаратуру после обследования, вытер гель для УЗИ и стал одеваться. Лежать в нескольких позах неподвижно спина у него затекла; и он, только поднявшись, стал растягиваться чтобы прийти в чувство. -Что, действительно как у космонавта здоровье? - переспросил он. -Да, - улыбнулся ему в ответ врач, - посмотрели сейчас по анализам и обследованиям - тебя хоть в космос запускай. Прямо сейчас. -Что, действительно так? - переспросил Шилов немного погода. Ответили ему не сразу. Ваня, чуть прийдя в себя, оказался перед приехавшим из Кельна Пфайзером. Тот сказал ему: -Кажется, по части сердца у тебя дела налаживаются. Теперь я проверю тебя. Пусть врач скажет твоему папе заключение, а мы с тобой в это время поговорим с глазу на глаз. Ладно? -Ладно, - ответил Ваня, и они с психиатром ушли в его кабинет этажом выше. Половиной часа позже, когда импровизированная медкомиссия была пройдена, Пфайзер остановил Эдмунда на выходе из клиники. Ваня выдался вперед, пожав психиатру на прощание руку, и перешел улицу; потому у взрослых были созданы возможности для куда более открытого и развязанного разговора. -Вот что я выяснил, - произнес психиатр, - подозрения на депрессию сняты. Это говорят и анализы, и признания его самого, а им можно верить - врать он не умеет. Так что по ее части угроза снята; тебе бояться нечего. Ты снял его с антидепрессантов? -Достаточно давно, - ответил Эдмунд, - начал еще сразу после Нового года. Но тут - суды, на нашу бедную голову... Пришлось отсрочить чуть-чуть этот процесс. Но к середине мая он был завершен. Ваня в то время ходил из угла в угол на противоположной стороне улицы и рассматрвиал какой-то красивый дом на месте ее примыкания к другой. Их разговора он не слышал и не хотел вслушиваться. -Хорошего парня вырастил, - скаазл Эдмунду Пфайзер чуть позже, - да, может быть, ему еще будет трудно... Но разве кому-нибудь не бывает трудно? И, к тому же, твоя поддержка ему поможет как ничто другое: тут ты в свое время правильно рассуждал. Показав на Ваню, псисхиатр произнес: -Вы сейчас долго говорили с кардиологом. В это время я также долго говорил с ним. Интересный, конечно, был разговор: он сам нетипичный, далеко не такой, как все дети, которых принимал. И он мне рассказал такую историю. Говорит, появился он у тебя, а ты в одном из разговоров тогда дал ему двадцать лет жизни. -О чем же еще мы тогда говорили? -О разных вещах, например, о том, что надо принимать перемены. О чувствах еще говорили, о том, что миру надо стараться доверять... это не знаю. Но я так понял, что ты пошел на рисковый шаг, отталкиваясь от факта того, что жизнь короткая. Конечно, нельзя так делать, особенно с детьми; но ты задействовал инструментарий тот, который у тебя тогда был. -Да, было такое. Мы в обычной жизни, на самом деле, достаточно часто вспоминаем этот факт, но оба в него не верим и говорим о нем скорее в ироничном тоне. -И, все же, толика истины в твоих словах есть. Пфайзер осмотрелся. Снова осмотрев Ваню, он сказал с серьезным тоном: -Да, острая фаза болезни сердца прошла. Но, знаешь, сердце рвется легко и непринужденно - буквально одним пальцем. Так что ты ему в этот период, в эти двадцать лет, будешь нужен как никогда; но, к счастью, не в таком контексте, который ты вкладывал в эту цифру изначально. Будь с ним - и он будет с тобой. Я вижу, он очень любит тебя и во всем тебе доверяет - так что не подводи его доверие. Они вдвоем загляделись на небо, голубевшее над черепичными багровыми крышами. Голубое, оно тянулось в теплом ветре уходящего в закат дня; будто вода струилось, разливалась широкой равнинной рекой. Облкак по этому бездонному пространству дрейфовали как лодки, казались эфемерными перьями, тянущимися бескрайним потоком на запад. Пфайзер посмотрел на электронные часы: те показали четыре часа дня. Он сказал Эдмунду, оглянувшемуся на небо: -Дай ему десять лет. В это время у него пусть будет максимально спокойная жизнь; и ты после этого срока вообще его не узнаешь. Потом подержи рядом с собой еще десять лет - тогда он исцелится полностью. -Надеюсь так и будет, - отозвался Шилов, - как видишь, он хорошо живет. Про тебя не так много говорим; но твои труды, наверное, были самыми основополагающими для фундамента исцеления. Что ты взял на себя такую смелость - это очень дорогого стоит; это вполне тянет на подвиг. Да и сам факт того, что в момент знакомства Ваня долго был на нелегальном положении, что ты дилетант как кардиолого, что мы с тобой пошли ва-банк против вообще всей системы... Это безумно дорогого стоит. Шилов попрощался с Пфайзером и перешел через улицу, стараясь нагнать Ваню; попутно, переходя дорогу, увидел, как инспектор дорожно-постовой службы пытается оштрафовать велосипедиста, едущего по выделенной дорожке, на крупную сумму. За него Эдмунд решил вступиться и все-таки отбил; Ваня же стоял под своим деревом и слушал. -Ну ты и задал ему, - произнес он, когда Шилов вернулся, - вот это ты мента прижучил. Его по абсолютно абсурдной причине остановили и к тому же заламывали штраф в триста евро. Сам было хотел пойти вписаться, но потом подумал: толку то... Шилов, улыбнувшись тепло, но притом взяв несколько назидательный тон, произнес: -Мир мы, конечно, не вылечим. Но этого кадра, по крайней мере, спасли. Они, оглядев еще раз клинику - велиественный бывший особнякюриста с пастельным розовым фасадом, облицованный полированным пурпурным кирпичом и с башенкой высотой на этаж больше основного здания, двинулись через липовую аллею напротив нее по старинной брусчаточной улице. Они двигались к машине, оставленной на стоянке в районе перекрестка больших двух проспектов неподалеку, и по дороге Шилов заговорил: -Ты правильно понял: не за что его было штрафовать. То, что его коп остановил - абсурд чистой воды. Оглядевшись, Ваня ответил, немного переведя тему: -Страна, как я вижу, внешне чистая и аккуратная; уровень жизни где-то как в Москве. Только какой ценой были достигнуты эти внешние успехи? Только и слышу: огромные штрафы и налоги, абсурдные правила, в случае как с тем же велосипедистом, засилие бюрократии... Да и вообще... Я же пожил какое-то время в Европе, могу какой то вывод сделать? -Можешь, почему нет? - усмехнулся Шилов, внимаьтельно его слушая. -Да и вообще: хваленый у нас в России панъевропеизм стремительно катится в националистическую диктатуру. Это только пока ее только еле заметно: дальше из этого Евросоюза, Европарламента выползет такой огромный, такой страшный монстр... Такого размаха, что Третьему Рейху останется ему только позавидовать. -Да уж, - отозвался Шилов, - тут ты верно рассудил. И еще: страны Европы стремительно теряют независимость: идет глобализация, и хозяева мира сего стремительно подминают все под себя, как и я Кукобой. Все европейские активы, в том числе и правительства, скупаются за бесценок; прямо как и я почти задаром скупил всю деревню и все делянки на дороге неподалеку. Тогда был дефолт, а у меня деньги были в кронах. Когда они подошли к машине, стоящей на широком перекрестке, и сели в нее, Шилов иронично добавил: -А так... говоришь совсем как взрослый. По тем же причинам, которые ты сейчас перечислил, я и не хочу жить в Германии. Да и вообще: если бы на Малфои в Англии, меня бы в Новой Европе вообще ничего не держало. А как загнивает Старая, в которой я вырос, в которой сформировался, которая меня воспитала - я видеть не хочу. Вздохнув, заведя "Мерседес" и тронувшись, он добавил горько: -Это мне видеть очень больно... и еще больнее понимать, что я толком ничего не могу поделать. Они прорвались через несколько кирпичных кварталов; и за чугунной старинной оградй парка начался темно-зеленый лиственный городской лес. Между двумя полосами движения тоже росли деревья; и потому создавалось ощущение, что машина движется по глухой лесной просекке. К тому же из-за булыжной текстуры дороги ехать приходилось медленно, около двадцати километров в час; и автомобиль потому трясло на кочках. -А кстати, куда мы едем? - спросил Ваня. -Знаешь, одно интересное место хочу тебе показать... - начал издалека Эдмунд, - по крайней мере, оно интересно для меня. Давно хотел тебя туда свозить... Там где-то десять минут езды. Через несколько минут машины вылезла из этого леса и с дребежжащей булыжной дороги ступила наконец на асфальтовую; Ваня вздохнул с облегчением. Шилов свернул в один из переулков налево и через триста метров остановился на автостоянке. -Вот, приехали, - прокомментировал он. Ваня и Эд вошли в черные широкие кованые ворота какого-то парка; они были также черные, с чугунными завитками и украшениями. После них двинулись по, как показалось ребенку, очень простой аллее, усаженной по обеим сторонам каштанами и с изумрудной блестящей травой где-то за ними. Было зелено и ярко в этом месте. -Ни за что не угадаешь, куда мы пришли, - усмехнулся Шилов. Ваня, как он и подумал, промолчал. -Представь себе, но это кладбище, - снял наконец Эдмунд интригу, - у немцев они все такие: все похожи на парки. Везде цветы, лавочки; везде как-то жизнерадостно зелено. Да и простые люди не стесняются тут гулять. Они прошли мимо клумбы с разномастными домашними цветами. -Только посмотри - какая красота! - обратил Шилов на них внимание ребенка. Тут же ему вспомнилась дорога на кладбище, где хоронили Габдуллязанова: тот зеленый холм с дорогой, где в дремучую грязь закаталась смешавшаяся с ней в кашу щебенка. Вспомнился лесок на вершине этого холма, похожего чем-то на погребальный курган древнего вождя; и цветы, желтые и нежные, у грязи в луже около него. "Видно, как люди относятся к смерти: в одном случае - такое глухое, темное и грязное место с красотой, которую никто не замечает; а с другой - такое простое и естественное отношение," - хотел было произнести Шилов, но вместо этого добавил к своим преддущим словам: -Знаешь, возможно, в этом есть свой резон. Немцы ходят на кладбище как парк и в целом относятся к смерти как к логичному продолжению жизни, только в другой форме; и делают это безо всякой задней мысли. Сразу и не сообразишь, что сейчас идешь по кладбищу... Когда они вдвоем подошли к одной из второстепенных дорожек, Шилов, свернув налево, ступил на газон и сказал: -Нам туда. Идти им дальше было недолго, не больше метров двадцати. Обособленно, словно отдалившись от других, выглядел простой мраморный памятник, стоявший там. Он был воздвигнут над зеленым, сравнивающимся с землей холмом, в тени раскидистого дерева; а по его бокам были разбросаны невысокие мелкие полевые цветы самых разных мастей, разбросавшиеся в траве. Ване это место показалось чем-то похожим на мавзолей: простой, но притом величественный. На надгробии было выбито: "Теобальд Снегг". И годы жизни. -Узнаешь кто тут лежит? - произнес Эдмунд. -Твой отец, - ответил Ваня, не задумываясь, - кто ж его не знает? Благодаря тебе он давно стал притчей во языцех. Чуть погодя, будто рассматривая, что могло измениться в воздвигнутой могильной плите, Эдмунд заговорил, не сразу оторвав глаза: -Вообще, я отнюдь не претендую, чтобы ты его своим дедом называл. Да и вообще: в принципе не хотел бы, чтобы он им был. Дело даже не в том, что ты по нации - русский человек, а он в войну воевал за немцев. -Но ты рассказывал, что его призвали, что он не пошел на фронт добровольцем, - заметил Ваня, - так что какие к нему в этом плане могут быть претензии? -Это точно, - продолжил Эдмунд рассказ, - он долго и упорно бегал от армии. На фронт его забрали только в сорок четвертом, прямо с пары в универе. И уже через месяц он попал в плен, когда сдался котел группировки немцев, который должен был прорваться к блокированному Будапешту. Шумел вечерний ветер, качавшийся где-то сзади могилы, в липовом перелеске. Шилов, немного помявшись с ноги на ногу, добавил: -Вопреки расхожему мнению, у нацистской власти в годы войны авторитет у народа был ниже плинтуса. Тому, что вещал Геббельс, не верил никто. По всем фронтам под ее конец отступали; жестоко бомбили центральные районы страны; а солдатом по весьма абстрактной причине приходилось воевать в Венгрии и Болгарии, непонятно зачем держаться в Курляндском котле. Скажем, если бы в том же Ганновере, как отец рассказывал, ты бы зашел куда-нибудь в подворотню, кинул там зигу и сказал "Хайль Гитлер", тебе бы тут же местные безжалостно набили бы морду. Шилов отдыхивался после исторического экскурса; и после недолгой паузы перевел тему: -Вообще, в Германии за место на кладбище надо платить так называемую "ренту". Мало просто купить место. -А что если ее не платить? - вдруг поинтересовался Ваня. -А за могилой тогда просто ухаживать не будут, - объяснил Шилов, - но дело не в этом. Конечно, эта плата - деньги чисто символические... Но я, когда перезахоранивал отца здесь в 2005 году, внес плату на шестьдесят пять лет вперед. -А в чем была твоя логика? Усмехнувшись, Эдмунд произнес: -Как видишь, он, по сути, твой дед, но по факту - никак нет. Значит, тебе-то это место не сильно и нужно. Мать же его терпеть не могла. Вот и получается, что оно нужно только мне. Вот я и заплатил, чтобы за этим местом ухаживали до тех пор, пока оно мне нужно... -Ну а тут в чем логика? - повторил Ваня вопрос. Вздохнув, Шилов вновь объяснил, начав издалека, но используя меньше иносказаний: -Ты же знаешь, волшебники живут как правило очень долго. Дамблдор прожил сто пятнадцать лет, этот порог уже перемахнул Слизнорт. Фламель, изобретатель "Философского камня", прожил семьсот лет, но только за год до смерти узнал обо мне, молодом энтузиасте, и о моей куда более совершенной рецептуре. Но мы лично так никогда и не встретились... А вот Арсеньтьев, узнав про такие случаи долгожительтства, поставил мне ультиматум, чтобы я прожил не более ста десяти лет, не более того. -И ты его послушаешься? -Конечно, его приказной тон тогда меня не порадовал... Но он, пожалуй, прав. -И "Философский камень" ты для увеличения сроков жизни применять не будешь? -Отнюдь нет. Понимаешь, конечность дает всему смысл и ценность. И сама ценность жизни заключается в том, что она рано или поздно заканчивается: что детство и отрочество проходят, молодость утекает, зрелость проскальзывет сквозь пальцы как песок... И вот ты становишься стариком; моложе ты не становишься никогда, процесс старения и самоуничтожения необратим. Потому и надо ценить то время, в котором ты сейчас; или, как я, по-твоему, давным-давно сказал тебе, жизнь короткая... Задул вечерний ветер; зашелестели отливающие теплыми оттенками зеленые листья. Ване показалось, что это в вышине, в ветках и макушках деревьев кружится спиралями никакой не ветер, а сама жизнь: настоящая, прошлая и будущая. Казалось, в этом месте, на кладбище, похожем на городской парк, встретились все три ее ипостаси... Почувствовался ее неумолимый круговорот; казалось, этому поспособствовали размышления Шилова вслух. Ване вспомнились эти слова; казалось, он выучил их наизусть, а не сразу же забыл. -А жизнь-то - она идет... - добавил Эдмунд, смотря на надвигающийся на светлый сырой модернистский город закат, - и именно смерть придает жизни смысл... Потому, кажется, рай и ад бессмысленны; я ни в то, ни в другое, не верю. Когда при смерти, мы знаем с тобой, что мигом взгляды и отношение к жизни пересматриваются. А если тебя не существует физически, необходимость в удовлетворении земых человеческих потребностей тут же улетучивается, и земные страхи пропадают; потому привыкаешь, если следовать христианской концепции, и к наслаждениям рая, и к мукам ада, и даже, - Эдмунд на секунду подхихикнул, - даже к тому, как тебя черти жарят на сковородке, условно говоря. -То есть, после смерти с человеком на будет ничего? - задал резонный вопрос Ваня. -Да, ничего, - ответил, улыбнушись время, - нет ни чувств, ни эмоций, ни ощущения времени... Да даже восприятия цвета и света и осязания нет. Короче говоря, пустота; но ты не понимаешь, что это именно она, поскольку и понимать-то нечем и незачем... Но дело ни в этом. К чему это я все? К тому, что смысл жизни - в самой жизни; а интерес к жизни - в переменах в ней. Пока живы, ими надо наслаждаться и, хочешь ты того или не хочешь, их принимать... Шилов, чуть погодя потерев замерзшие руки, предложил: -Ладно, давай пойдем. Задубел тут уже. Да и темнеет, к тому же; а нам надо дальше двигаться. Они пересекли перелесок, произраставший сзади могилы, и пошли по широкой акациевой аллее к восточному выходу с кладбища, около которого и стояла машина. По дороге ни шло почти никого; были только видны отголоски заката, разгоравшегося за спиной. Закатное солнце чуть грело спину; шумела вечерняя листва. Шилов же, быстро абстрагировавшись от философского разговор, произошедшего несколько минут назад, снова мечтательно задумался о предстоящем турне по Европе и по северу Африки, как то предложил ему Ваня. Эдмунд заговорил ни с того ни с сего мечтательным тоном: -Представь только, что нас ждет! Мы будем на мысе Рока! Позагораем, будем в океане купаться... Ваня только ухмыльнулся его мечтательному настроению; но все же добавил с добродушной и благостной улыбкой: -И наша мечта сбудется совсем скоро... Они вдвоем проходили мимо массивной колоннады, расположенной около выхода с кладбища. У нее были, как показалось ребенку, мощные, невесть откуда взявшиеся, точно взятые из какого-то древнего храма известняковые колонны с простым дорическим ордером. Ваня подошел и пощупал из любопытства шершавую поверхность одной из них. Эдмунд, будто заметив это, обернулся и вернулся несколько назад; встав на грубые тесаные ступени колоннады, оперся на ее козырек и будто прислушался к только одному ему заметному фоновому звуку. А снаружи темнело. За черным чугунным забором урочно шумел в вечерний час пик город... -Вообще, ты не так много говоришь про отца, - высунувшись из-за колонны и посмотрев на Эдмунда, произнес Ваня. -Ты говоришь, что я его якобы сделал притчей во языцех, - объяснился тот, - да, я так и сделал; но очень зря. Пусть лучше его жизнь будет поучением для нас... Чуть погодя и осмотревшись, но пропустив все мимо глаз, он добавил: -Он был тяжелый человек. Да, естественно, он был добрый, пусть и по-своему... Он из-за того, что стал не нужен никому, запил; незадолго после того, как мы переехали в Англию. Не адаптировался к столь вожделенным переменам, которые и сам приближал как мог... Что называется, за что боролся, на то и напоролся. Начав расхаживать по известняковой колоннаде из угла в угол, Шилов стал рассказывать: -Особенно был тяжел последний год до того, как мы от него с матерью, буквально говоря, сбежали. Дело началось так. Он пришел домой пьян в стельку, что-то начал к нам приставать, ну вот мы и разругались и подрались. Черт меня дернул, конечно, драться с алкоголиком! Но все же... Эдмунд показал на грубый шрам на ладони, затянувшийся белым, похожим на тот, который был у него на шее, и сказал: -Так вот: он мне руку ложкой проткнул, а я его, как это называется... короче, кавараськой зашиб. Нет, не кавараська она, как там было это слово... точно: сковородка. Мы сразу с матерью условились разбежаться в противоположные стороны, чтобы он, если бы начал искать нас, рассредоточил силы. Мать уехала куда-то на север; я же вышел на дорогу, поголосовал, сел на попутку и приехал к Малфоям. Они меня приняли... но для пущей надежности я где-то два месяца скитался по разным знакомым. А потом... мать нашла меня, позвонила и сказала: "Его там больше нет. Можешь возвращаться". Выяснилось, что она тайком пробралась в дом и отравила его любовным зельем; вот он, видимо, ушел куда-то по бабам и не вернулся. В последние годы, когда мы его помнили, он вообще был, по сути, овощем: легко управляем, легко внушаем.. -А как его нашли? - спросил Ваня, - и что с ним в итоге стало? -Долго искали и в вялотекущем режиме, - произнес Эдмунд, - нашли в итоге на кладбище для бедных в соседнем с Солсбери Рединге. Навели справки о его дальнейшей судьбе и - о чудо - выяснилось, что у него все точно по щелчку пальцев наладилось. Он завел себе какую-то женщину, арендовал с ней комнатку, устроился в школу учителем труда. Даже, чему мы до глубины души удивились, пить бросил и закодировался. Короче, все у него было нормально - и ушел он, вероятнее всего, по-человечески. Ладно, там темнеть стало. Пойдем лучше. Пока они возвращались к чугунным воротам и к машине, Эдмунд добавил к истории про отца: -И когда он умер, мы не знаем точно: даты не сохранилось. Знаем только год: восемьдесят пятый. В 2004 году наши люди нашли его на этом кладбище в уездном городке; а в 2005 году мы его перезахоронили здесь. Он того, видимо, и хотел - быть похороненным в родном городе. Хотя Рэй говорил, что он сюда после ухода от нас так никогда и не наведался; хотя, может, очень хотел. Может, даже деньги копил на поездку; но они, по-видимому, все пошли на похороны. Оба вышли за ограду кладбища. Перед ними снова замелькал вечереющий город: загремели по брусчатке его потоки машин; из-за кирпичной подворотни по старым рельсам, повернув, прогрохотал трамвай. -И, получается, я рос на протесте, - завершал свой расссказ Эдмунд, - против всего, что меня окружало; ловил и воображал себе то, чего мне всю жизнь не доставало, то, что сейчас в первую очередь даю тебе. Но, так получается, обо всем том я только по своим фантазиям знаю; да по неверным наблюедниям за тем, как жили все вокруг. Протест был проттив пресловутых дикости, злости и цинизма. Да, я по сей день то и дело уходил в радикализм... Но все же протест против них трех сам по себе не плох; если только не жить в нем, не скатываться в ненависть, как это делал я... Вздохнув, будто отпуская прошлое, он сказал: -Поехали ужинать к Снеггам. Сейчас они как раз ужином посетителей кормят.. По дороге до машины Ваня спросил: -Вот мы все говорим да говорим... А что же дальше с миром-то будет? Не раздумывая, Эдмунд ответил: -Нам всем нужно замедлиться; в первую очередь, прекратить жить ненавистью, охотой человека на человека. Под мирным знаменем придется объединиться против трех выше названных бичей человечества. И только тогда мы преодолеем многовековой застой, всем этим учиненный, сдвинемся с места и избежим катастрофы. Заведя машину и тронувшись, он добавил: -Если мы ничего не сделаем, миру придется пережить новую катастрофу. Если обратиться к истории, то люди пережили две такие; но ничегошеньки из них для себя не вынесли и продолжили гадить дальше. Будет и третья такая катастрофа, если мы ничего не предпримем. Если и дальше ничего не поймем, будет и четвертая; но уже на руинах разрушенного старого мира и с копьями и луками. Тогда мы отвергнем все лучшее, что было в человечестве, и вернемся к первобытности... Диаметрально противоположные понятия... Все междоусобные противоречия нам придется примирить. Вальсы и джазы, классика и рок... Им придется объединиться, позабыв прежние распри. И только тогда мы будем спасены и поднимемся со дна. Посмотрев на Ваню, сидящего справа от него в наступившей в машине полутьме, он, тепло улыбаясь и пожимая плечами, добавил в завершение: -Вот и все, что могу сказать. И машина, вынырнув из широкой, но темной брусчаточной лесной дороги, шмыгнула по асфальту в горящий пестрыми огнями в темноте вечера город; она растворилась в бескрайних, неостанавливаемых потоках его вечной и повторяющейся жизни... 2023-2025