1.
20 августа 2024 г., 23:47
Когда он впервые попадает в семью Калленов, Джаспер теряется. Все вокруг до ужасного дружелюбные и терпимые, они направляют-успокаивают-жалеют, точно добрые менторы, хотя, черт возьми, Джаспер старше и параноика Эдварда, и выскочки Розали, и даже Эсми, жены главы ковена. Она раздражает его меньше всех, но отчего-то ведет себя, точно мать (в них даже могла бы теплиться общая кровь, если бы довелось разделить тушу гризли на охоте, но Джаспер ест в одиночестве). Эсми ему не мать; она улыбается тепло и сладко, только вот ее нежность отпечатывается на языке приторным послевкусием, и горло сводит от фантомной тошноты. Настоящую он бы не сумел почувствовать и при острейшем желании, даже съев человеческой еды.
От Эдварда веет болотно-тухлым чувством вины за каждый сделанный шаг, Карлайл излучает леденящую сдержанность, а зависть и брезгливость Розали разливаются на языке кислотой. В их эмоциях Джаспер тонет, и если бы он мог умереть, то непременно захлебнулся бы в первые дни своего пребывания среди Калленов.
Потому Элис становится его спасением.
Он чувствует в ней практически детскую искренность, которая напоминает сладковатую воду из чистого горного ручья. Джаспер умывается отголосками ее чувств, чтобы не раствориться в кипящем котле эмоций Калленов.
Ему трудно выносить присутствие всех членов клана в одном доме, поэтому поначалу, первые лет десять, Джаспер сторонится каждого и на охоту выходит только с Элис. Чаще всего, впрочем, он предпочитает проводить это время в одиночку, поэтому перед закатом пробирается в лес (рядом с каждой резиденцией Калленов, где он уже успел побывать, есть лес — целая масса деревьев, меж крон которых практически не пробивается свет). Он проводит там ночь, что обыкновенно дольше нужного, но никто вопросов не задает. Каллены относятся к нему, как к части своей семьи и позволяют ему наслаждаться тем, к чему Джаспер за много лет привык. Свободой.
Или, добавляет он про себя, ее подобием, потому что с каждым годом он убеждается в том, что чувствует себя диким зверем, которого загнали в вольер зоопарка.
В целом, это не так ужасно, как могло бы показаться, ведь впервые за всю свою жизнь — и недо-смерть, очевидно — Джаспер позволяет себе думать, что он обрел дом. Семью. О нем заботятся, его любят. Он… тоже любит. Вероятно, то, что он ощущает по отношению к Элис — любовь, потому что иначе щемящую мертвую грудь потребность находится рядом никак не описать. С Элис просто и тепло настолько, насколько это возможно, когда ты уже больше сотни лет мертв.
Когда-то Джаспер считал, что любить — это сгорать, сверкать и плавиться, точно под жаром золотого зенитного солнца, но, вероятно, те мысли оказались ничем иным, как пустыми догадками нездоровой юности. Все ложь. Любовь — это про спокойствие с самого начала, а не всепоглощающий пожар. Он убеждает себя в этом даже когда ловит отголоски горячной любви от Эмметта к Розали и наоборот. Когда чувствует горящий огонь в груди Карлайла каждый раз, если тот смотрит на свою жену. Когда вдруг, спустя почти шестьдесят лет своего пребывания в ковене, он ощущает тот же разгорающийся костер под своими ребрами, который наверняка тревожит его только потому, что Эдвард внезапно обнаруживает себя подле смертной.
Ее зовут Изабелла, но она строго-настрого запрещает произносить вслух полное имя. А еще она, кажется, сама того не подозревая, не подпускает к себе ни один из даров Калленов. Элис видит события вокруг смертной, но ее образ в видениях нечеткий, расплывчатый; Эдвард никак не может прочитать ее мысли, а у Джаспера, как он ни пытается, не выходит внушить ей должный страх перед ним. Рядом с Беллой он вдруг находит дрожащее безмолвие хора чужих эмоций, находясь возле живого существа, и в первые дни их знакомства даже не понимает, что все это, блять, значит.
Как не знает, отчего изнутри что-то неприятно скребет каждый раз, когда она поднимает на него взгляд.
— Эдвард попросит тебя о том, чтобы позаниматься историей с Беллой. Она отстает, — сообщает Элис однажды ночью, когда они возвращаются с охоты. Джаспер хмурится.
— Может, мне ей еще рот подтирать после еды? Эдвард историю знает не хуже меня, пусть сам ей на пальцах объясняет причины Великой Депрессии.
— Ты согласишься. — Элис его не слышит: она улыбается, глядя перед собой, но ресницы ее отчего-то подрагивают. На языке Джаспера, перебивая вкус горькой крови пумы, расцветает что-то еще более горклое, не принадлежащее ему. Он ощущает грусть Элис, но не решается спросить, что ее печалит. Она только качает головой. — Так нужно.
Он пытается протестовать практически до самого утра и по пути в школу. Но Элис все так же не слышит его вопросы — она болтает о разном и бессмысленном, а потом коротко прощается и убегает на первое свое занятие, класс по рисованию. У Джаспера по расписанию химия, но он остается в библиотеке, потому что сегодня он точно не готов пересекаться с фонтаном эмоций в лице Джессики Стэнли.
И Джаспер практически не удивляется, когда за столом в зоне для коворкинга видит Свон. Она усиленно строчит что-то в тетради для конспектов, уперев карандаш в листок. Тот скрипит почти оглушительнее любого другого в этой библиотеке — до раздражения. Джаспер в первую секунду думает уйти, но тут Белла поднимает взгляд и неловко машет ему рукой, узнав в первый же миг.
— Ты надолго тут? — Расстояние между ними приличное, но, в конце концов, смертная знает, что Джаспер вампир с потрясающим слухом, а потому задает вопрос, когда тот еще даже шага в ее сторону не делает. У Свон волосы лежат неправильно, беспорядочно, абсолютно по-человечески, и Джаспер, подходя ближе, смотрит на перепутанные прядки чуть дольше положенного. Смертная Эдварда хаотичная, нескладная и такая тихая, что Джаспер невольно задумывается о том, почему она вообще теперь постоянно возле них. Раздражение вскипает под ребрами, и он уже готов уйти, когда вдруг запоздало понимает — это его раздражение. Оно отчетливо чувствуется в тишине ее присутствия, потому что Свон каким-то невероятным образом, не будучи даже одаренным вампиром, душит способность Джаспера.
Он замечает это еще в первый день их официального знакомства внутри ковена, но теперь, находясь рядом, он осознает, что возле нее не чувствует ни единой эмоции, кроме собственных.
— До конца урока, — отзывается Джаспер, и едва улыбается. Не Белле, но ощущению своего личного спокойствия.
Меньше, чем за час, он понимает, что компания Изабеллы Свон — не самое худшее, что могла бы предложить ему судьба.
***
Эдвард действительно просит Джаспера позаниматься с Беллой, но только потому, что сам он не может находится возле нее настолько долго. Он понимает, что Эдварда тревожит и пугает неистовый соблазн вцепиться зубами в шею своей пассии, выпить всю ее кровь без остатка, а потому действительно соглашается. Чтобы помочь тому, кого почти привык считать братом. Чтобы не чувствовать каждый раз фантомное отчаяние от желания выпить кровь человека, принадлежащее даже не самому Джасперу, а Эдварду. Чтобы отдохнуть от навязчивого роя чужих эмоций. — Ты тоже хочешь меня укусить? — задается вопросом Белла, и Джаспер вскидывает бровь. Он сидит на кресле в углу ее спальни, пока та собирает исписанные схемами листы бумаги. — Хочу. Это нормальное желание для вампира, — отзывается он и видит, что Белла поджимает губы. Ему интересно, страх это или желание задать побольше вопросов, и Джаспер улыбается. Приподнимает уголок рта, а не оголяет зубы. Обыкновенно читать людей через эмоции так же просто, как заглядывать в их мысли, но с Беллой все иначе. Она закрытая книга со склеенными страницами, а Джаспер — книжный червь. Ему непременно хочется изучить ее от корки до корки, но, конечно, из-за азарта, а не личного интереса. — Но я не стану бросаться на тебя. По крайней мере, пока не буду голоден, а твои вены не будут вскрыты. — А, то есть я не в твоем вкусе? — Буквально, — кивает он и смотрит на Беллу, вставшую у окна. Она нервно покусывает губы, а потом вдруг произносит: — А Эдвард? — Что? Очевидно, ты в его вкусе, раз он танцует возле тебя на цыпочках. — Я не о том. Вернее, о том, что я в его вкусе… буквально, — повторяет она со смешком. Белла распахивает шторы, и комнату заливает свет закатного солнца. Он скользит по ее коже и путается в волосах, что в оранжевом сиянии больше не выглядят темными, а горят червонным золотом. Пожаром. Огнем. — Что, если он однажды не сдержится? — Не давай ему пробовать свою кровь даже под страхом смерти, и тогда, быть может, сможешь спасти себя.***
Через несколько недель она под страхом смерти позволяет Эдварду выпить ее собственной крови, смешанной с ядом ищейки. И пока каждый из Калленов называет Эдварда героем, Джаспер замечает, как тот хищно облизывает губы и жадно запоминает ощущение сытости.***
Впрочем, монстром и без того выставляют Джаспера, а не Эдварда. Справедливо, думает Уитлок, наблюдая за тем, как Карлайл увозит пострадавшую Беллу с неудавшейся вечеринки в честь ее восемнадцатилетия. В конечном итоге набросился на Беллу именно Джаспер, не Эдвард. (Отчего-то только никто не говорит о том, что, учуяв запах человеческой крови, они все растворились в желании сделать хотя бы глоток. Но каждый — в своем собственном. А Джаспер принял на соблазн еще шести вампиров. И не сдержался.) Эдвард бьет кулаком по стене и долго причитает, изнывая от отчаяния и безысходности. Они ощущаются, как что-то безвкусное с легким вяжущим оттенком, и это вполне можно терпеть, но Джаспер понимает, что устал. В последние месяцы он только и делает, что перетягивает на себя спектр оживших эмоций Эдварда, а потому каждый день хочет сбежать из дома Калленов куда подальше. Его несказанно раздражает Эдвард со своей хандрой персонажа классической литературы, героя-романтика, который способен на самые сильные страдания, что ни один из других героев не поймет. Просто так получается, что Джаспер, будучи только второстепенным героем, чувствует куда больше главного персонажа. Иронично. Он не жалуется, а только уходит под утро в сторону леса, направляясь к жилому району Форкса. Джаспер знает, что ему вслед смотрит Элис, но не оборачивается. Элис знает, куда он идет, но не пытается остановить. Потому что некоторые вещи неизбежны, и уж кому, как не ей, понимать это. Возле дома семьи Свон не горит уличный фонарь — может быть, его отключили, потому что на горизонте уже брезжит свет, может, никому дела нет до перегоревшей лампы. Когда Джаспер подходит к дому, то замечает отъезжающий автомобиль шерифа; и, наверное, это вовсе не лучшее время для посещения, но другого Джаспер Уитлок (ныне — Хейл) попросту не подберет, потому что уже через несколько дней Каллены разъедутся кто куда, оставив обжитое место и маленькую смертную, которую каждый втайне мечтает осушить. Джасперу должно быть все равно — он единственный не горит желанием убить Беллу, зато предвосхищает тоску по спокойствию, которое он едва обрел возле этой смертной. Ему почти завидно, что в мире существуют люди (и, конечно, не только они), кому дозволено быть с ней хоть до самого конца короткой несчастной жизни. Если можно было бы… Если бы. Джаспер стучит в дверь три раза, игнорируя наличие звонка, и когда Свон открывает, то молча улыбается и делает шаг в сторону. Приглашая. Пропуская. Подпуская. — Извинения приняты. — Прекрасно, — отзывается Джаспер, проходя в дом. Он пустой и словно неживой вообще. Теплый, но тихий — как присутствие Беллы рядом. — Ты давно научилась читать мысли? — Общение с Эдвардом дает свои плоды. — Она усмехается и делает глоток горячего чая. Потом вдруг ведет себя неразумно, и ее забинтованная ладонь ложится прямо поверх руки Джаспера, усевшегося напротив нее за стол. — Я не виню тебя. Я не представляю, как ты терпишь весь этот… гомон. Эмоциональный, я имею в виду. Порой я со своими чувствами не справляюсь, и меня едва не тошнит от такого бессилия. Не понимаю, как у тебя выходит не срываться. — Но я сорвался. Вчера. — Его пальцы под ее ладонью покалывает от явственного жара, исходящего от человеческого тела Свон. Она для него ощущается, точно огонь, и, поднимая глаза, Джаспер встречает ее взгляд. Любопытный. Неуверенный. Нечитаемый. — Я хотел сказать, что Эдвард думает сбежать. И семья поддерживает его. — Благие намерения, — фыркает Белла, закатывая глаза. Они краснеют. Краснеет и все вокруг: рассвет занимается на горизонте, и кусочек неба, видный из ее окна, вспыхивает ало-оранжевым. — Он хочет порвать со мной? — Ради твоей безопасности, — жмет плечами Джаспер и едва морщится. Он осторожно перехватывает ее ладонь и едва сжимает в своей руке, чтобы не причинить вреда. — Но это глупо и по-детски — терять тебя. — Жаль, что он этого не понимает. Джаспер видит, что по щеке Беллы лениво катится крупная слеза. Такая же горячая, как ее ладонь, и дыхание, и все ее существо. Капля обжигает палец Джаспера, когда он смахивает ее коротким, почти незаметным движением. Но руку от ее лица не убирает. Он убеждает себя, что накрывший его в одно мгновение страх — только отголосок чьего-то чувства, а не его личная боязнь не увидеть ее снова. Он думает, что страхом веет извне, от соседа или промчавшегося в спешке почтальона на ветхом велосипеде. Но, если совсем честно, Джаспер глубоко внутри знает — это невозможно, и все, что он чувствует рядом с Беллой, принадлежит ему одному. Он порывается спросить ее о чем-то, но вопрос «хочешь, я останусь?» сгорает в пожаре бездыханной груди. Это не любовь, напоминает себе Джаспер, но неотрывно смотрит на Беллу, которая льнет к его прикосновению и порывисто целует его ладонь. Свидетелем тому остается только рассветно-оранжевое солнце, которое, наконец, встает и начинает новый день.***
— Не уходи, — просит она на исходе того же дня, хватая его за руку. И Джаспер думает, что если он поддастся, то его дотла сожжет яростный огонь собственных чувств, которые она не только не заглушает, но еще и распаляет.***
Он выбирает сгореть.
