2.
25 августа 2024 г., 22:57
Эдвард исчезает прямо посреди разговора. Он растворяется в изумрудной мшистой ловушке леса практически на окраине города, и все, что может почувствовать Белла, — усталость. У нее дрожат ноги от долгой ходьбы, а еще руки, но, скорее, от холода, нежели от нервов. Она тянет рукав вверх и обхватывает трясущимися пальцами свое запястье: жалкая имитация ледяного вампирского прикосновения, которого она теперь лишена до конца своего краткого века.
Джаспер предупреждал, что они уходят. Пересек порог ее дома ранним утром и как бы между делом рассказал о планах Эдварда. Белла жмурится так, словно ее глаза нестерпимо режет невидимым солнечным светом, а потом в уголках глаз собираются слезы, жгут веки, холодят кожу. Она, вообще-то, не из плаксивых — с детства привыкла, что ее эмоции нераздельны, уникальны, единственны, одиноки. Только, словом, для нее, и Белла держится, пытается не заплакать и сейчас, чтобы распростершийся на мили вперед вековой лес вдруг не заметил ее слабость.
Она бродит, кажется, кругами: совершенно не разбирает дороги и едва не падает, запинаясь о торчащие петли корней. Минуты вырастают в часы, и Белла все так же упорно кружит по лесу, словно нарочно теряя себя в древесном массиве, как в лабиринте из древнегреческого мифа. Минотавр ей в спину, правда, не дышит, по крайней мере, не физически: монстром в этой истории оказывается пустота, разрастающаяся в груди. Белла, останавливаясь, вдруг думает, что это ненормально. Ей должно быть больно и обидно, но те одинокие слезы, которые скатились по ее щекам часом ранее, кажутся вульгарно недостаточными. Это, в конце концов, даже неприлично — как можно ощущать потерю любви чуть ли не всей жизни так притупленно?
Онемевшие чувства холодят сильнее, чем осенний ветер Форкса, путавший ее волосы. Она вытаскивает из кармана телефон, и пальцы набирают номер почти бездумно.
— Я ничего не чувствую, — признается она и поджимает губы. В ответ раздается только тягучее молчание: не слышно даже дыхание. Привычно-немо, глухо, выжидающе. — Когда ты уезжаешь?
Она не спрашивает: «Уедешь ли ты?» Априорные вещи не уточняются лишний раз, но сердце глухо стучит в груди чуть быстрее, чем нужно. Как будто протестует.
Запоздало Белла понимает, что не попыталась дозвониться до Эдварда. Не набрала номер Элис. Не отправила сообщение Эсме, которая едва ли не ежедневно напоминала ей о том, что Белла может на нее рассчитывать в трудную минуту. Единственно-верным решением казалось связаться с ним, возможно за считанные минуты до того, как он навсегда исчезнет из ее жизни. Внезапно вспыхнувшая в рое воспаленных переживаний мысль о том, что Джаспер уже мог пересечь границу Канады к этому времени, заставляет ее сжать телефон в пальцах чуть сильнее — едва не до боли под ногтями.
Он не отвечает какое-то время, и Белла позволяет ему молчать, не нарушает спокойствия, а потом слышит тихий вздох. Не биологическая потребность, но невозможность сдержать неукротимую горечь и, может быть, печаль. По крайней мере, так она думает, когда Джаспер осторожно интересуется:
— Ты дома?
— В лесу. Похоже, Эдвард решил, что оставить меня в чаще после разрыва — отличная мысль.
Белла коротко усмехается, хотя вряд ли в ситуации можно отыскать хоть что-то забавное. Она знает, что путь назад самостоятельно не найдет, и колени дрожат от осознания: он ушел. Ушел по-настоящему и больше не собирался возвращаться, прекрасно понимая, что она, Белла, вынуждена будет забыть о нем и вампирах в целом. В его на зависть складных и мертвецки упорядоченных мыслях план, пожалуй, все еще выглядит превосходно: она ведь чертов человечек, маленький и хрупкий, а еще податливый, как смоченная глина — лепи все, что душе угодно. Крошечная керамическая кукла, обожженная невыносимым огнем, но раскрашенная так, что ни одного темного пятна не найдешь, осядет в скромном уютном домике, вокруг непременно появится фигурка другого че-ло-ве-ка, а еще, может, кошка или собака.
Белла мысли читать не умеет, но готова поклясться, что и Эдвард иной жизни для нее не представляет. Эта людская идиллия — эталон, к которому он никогда не приблизится. От которого она старается сбежать с минуты, когда впервые в детстве увидела, как родители непременно отдельно друг от друга пытаются склеить керамические осколки своих хрупких сердец после развода.
Она слышит, как за ее спиной хрустит ветка и взмывает вверх ворох опавших листьев. Улыбается несмело от нелепой мысли о том, что все это не больше, чем сигнал, возвещающий о его приходе, и Белла жмурится, как будто на деле стыдливо прячет безэмоциональный взгляд от Джаспера. Ей стыдно, что в сравнении с другими — с ним, к слову, тоже, — она и впрямь всего лишь пустая оболочка.
Или только притворяется ею, боясь бури чувств, которая может переломать, раскрошить и стереть всю ее жалкую сущность.
Белла не спрашивает, как ему удается так быстро найти ее в лесном массиве. Вероятно, он идет на запах ее крови, которую еще вчера готов был выпить всю без остатка, и совсем маленькая часть души Беллы отчего-то сожалеет, что этого так и не произошло. Ей думается, будто подобные мысли — верный признак депрессии, но — ха-ха — разве это открытие? Джаспер нарочито тяжело вздыхает за спиной, как будто от усталости, и Белла почти верит, что она совершенно изматывает его, раздражает, выводит из себя, но секундой после его руки обхватывают ее плечи, подрагивающие от холода.
— Все в порядке, я рядом.
Или не от холода, думает Белла, когда тугой узел внутри вдруг с противным хрустом рвется, и она утыкается замерзшим носом в изгиб его шеи. Она знает, что Джаспер на своей льдисто-сверкающей коже явственно чувствует обжигающее пламя ее слез, но он не спешит успокаивать ее, не торопится крепче прижать в ответ, не думает стирать мокрые дорожки с ее щек. Потому что наверняка догадывается, как сильно ей нужно выплакаться, как, в общем, догадывается и о том, что Белла — патологическая врушка, тщетно пытающаяся убедить саму себя, будто разрыв с Эдвардом ее не задел.
— Он все равно вернется, — тихо сообщает Джаспер спустя бесчисленное количество минут.
Они так и стоят меж деревьев: солнце садится, и горизонт за кромкой леса тревожно темнеет. Белле все равно, она желает этому дню мучительной смерти в объятиях неминуемой ночи за то, сколько боли он принес в своем обманчивом осеннем сиянии. Белла думает, что Эдвард и правда может вернуться однажды, но эта мысль кажется столь же далекой и несбыточной, сколько пугающей —она понимает, что если он останется в ее жизни, то тогда уже ни одна вечность их не разлучит. И это заставляет ее замотать головой в отрицании, потому что… Она вздыхает.
— Почему так трудно разобраться в себе? — Она негромко усмехается, досадливо морщась. Джаспер склоняет голову, вглядываясь в ее лицо с неприкрытой заинтересованностью, ведь — вот же ирония! — он и сам никак не разгадает, что творится в ее душе. Белла жмет плечами, повторяя, точно для самой себя: — Я правда ничего не чувствую.
— Возможно, накроет к вечеру или через пару дней. Кто знает.
— Разве не ты? — Она разминает пальцы и горячо дышит на кончики, безуспешно их растирая. Застыли, не согреть никак. Джаспер хмурит брови, и на мгновение Белле чудится невесомое прикосновение к внешним сторонам ладоней, но даже если вдруг он решил обхватить ее руки своими, то передумал прежде, чем она успела хоть что-то ощутить. Он не отвечает, ожидая хоть каких-то объяснений, и Белла запоздало понимает, что она единственная, чьи эмоции ему недоступны.
Проклятье, не дар.
Белла опускает взгляд и кривится при виде нелепого пластыря с узором в цветочек, единственного, нашедшегося в аптечке у Чарли. За аляповатой полоской гладкого материала скрывался практически затянувшийся порез от бумаги — виновник происходящего. И Белле словно даже смешно от того, что эта ничтожная ранка выглядит, как неудачная пародия на ее собственную жизнь. Оболочка цветная, почти радостная, скрывает кровоточащий, зудящий разрыв. Может, потому она никак не может ощутить боль расставания, ведь вся ее жизнь будто с самого рождения — невыносимая агония.
— Мне жаль, — говорит Джаспер, и сейчас очередь Беллы хмурить брови. Она в недоумении отшатывается и глядит на него так, словно видит впервые. Он перехватывает ее руку, и большой палец скользит по пластырю. Прикосновение отзывается пульсацией внутри пореза и почему-то напряжением в животе. Это практически похоже на страх, который Белла встречает с неожиданной радостью. — Я виноват в его уходе. Хоть и, конечно, косвенно.
— Он и правда любит меня? Из любви, — она поднимает глаза, хватаясь за его руку так, точно боится, что он растворится, если она прекратит касаться его, — так поступают?
— Наверное. Хочешь, признаюсь тебе кое в чем?
— Да.
— Я не уверен, что знаю, как именно может влиять любовь. Я видел и ощущал ее много раз — и все это оставалось не моим, поэтому советчик из меня дерьмовый.
— Как же Элис?
— Я сказал, все это принадлежало не мне.
***
В ту ночь Белле снятся двое. Едва она успевает закрыть глаза, тяжелой могильной плитой ее накрывает тьма беспамятства, которая, рассеиваясь, обретает форму Эдварда и Джаспера. В глазах первого Белла видит свое будущее, прошлое и настоящее, однако, делая шаг вперед, понимает, что несколько часов назад он оставил ее посреди леса в одиночестве. И вновь сердце, сжавшееся поначалу внутри, холодно замирает. Не болит и не стенает, а бьется вымученно-размеренно. Белла поворачивает голову, чтобы встретить рубиновый взгляд Джаспера. Он глядит на нее хищно, но тут же вскидывает руку и безмолвно указывает на Эдварда: хватает мгновенно, чтобы осознать, чей голод кружит его голову. Это Эдвард, нежно улыбаясь, мечтает вонзить клыки в ее шею, и Беллу тошнит от страха. Живот скручивает, пальцы леденеют и она, закрывая руками глаза, кричит. Только открывает рот в реальности и просыпается от собственного вопля. У нее уходит не меньше четверти часа на то, чтобы успокоить встревоженно подскочившего Чарли и убедить его в том, что ей приснился кошмар. Все в порядке, повторяет она, сама в это не веря. Потому что, как и обещал Джаспер, к ночи осознание ее настигает. Она трясущимися руками набирает номер Джаспера вновь, второй раз за одни сутки — и это уже больше, чем за месяцы их знакомства. Белла нервно перебирает пальцами край подушки, сидя у окна и слушая продолжительные гудки: она глотает слезы, и в ее груди что-то больно сводит с каждым новым протяжным писком. В пустой глухой комнате посреди ночи она ощущает себя одиноко. И тоска разъедает ее сердце. Отчего-то ей думается, что Джаспер, тихий и нелюдимый, единственный, кто может понять это. Только дай возможность рассказать тебе это, обращается она в пустоту и зажимает рукой рот после громкого всхлипа. — Накрыло? — интересуется он, когда перезванивает. Белла не может говорить, ее лицо покрыто пятнами от истерики, а голос не слушается. Поэтому в ответ она только согласно хмыкает, но потом силится сказать что-то еще, когда вдруг слышит осторожное: — Прийти к тебе? Белла не знает, что движет ей, когда она выбирается из окна на втором этаже и скатывается по крыше вниз, завидев его. Знает, что Джаспер поймает ее, но не думает, что вновь начнет рыдать еще громче, когда его хватка вокруг ее хрупкого тела станет столь осязаемой. — Не уходи, — просит она на исходе собственных сил. Белла вдыхает его запах и понимает, что сейчас ей важно не его присутствие, а только напоминание о том, что она не осталась одна. Наверное. Она старается не вспоминать сегодняшнее ранее утро, когда он стирал ее слезы: она ощущала трепет сердца в разы сильнее обыкновенного, как будто то яростно старалось биться за двоих. Белла силится не думать, что в лесу все внутри нее скручивалось только от одного звука его голоса и плавности движений — проще, конечно, списать такую реакцию на страх. Сейчас она игнорирует сухость в горле и яростную потребность касаться Джаспера: потому что, конечно, все это неправильно, все это аффективно, все это против здравого смысла. И все равно ее пальцы путаются в его волосах, когда он перехватывает тело Беллы поудобнее так, чтобы она обвила его торс ногами и держалась сама. Держалась крепко, но в любой бы момент смогла уйти — если бы, конечно, не цеплялась за него, не перебирала дрожащими пальцами пряди светлых волос, не прижималась замерзшим носом к ямочке за его ухом. Ему бы остановить ее, запретить прикасаться и так беззастенчиво жаться к его телу, но он замирает и ничего не говорит. А потом его пальцы двигаются чуть вверх, проникая за край ее топа, и нежно, почти неощутимо оглаживают покрытую мурашками кожу. Холодно и горячо одновременно, от чего Белла вздрагивает, запоздало понимая, что Эдвард к ней так не прикасался никогда. Целомудрие, чтоб его. Она душит громкий всхлип отчаяния, прижимаясь губами к шее Джаспера, и замирает, осознавая: это почти поцелуй. Даже не пьяный засос на тусовке при игре в бутылочку или быстрый поцелуй на спор, какие бывали в средней школе, нет. Это прикосновение до жгучего интимное, и в первое мгновение она думает отпрянуть, однако Джаспер не шевелится, и от такого осознания по телу пробегает дрожь. Он ее не отталкивает — позволяет больше. Проверяет, выжидает, как хищник, наблюдающий за добычей, ее следующего глупого шага или оплошности. Белла подается чуть назад, и его пальцы на ее талии — под тканью топа — крепче сжимаются. Не пускают, ей хочется верить, но дымка нелепых мыслей тут же рассеивается, когда она видит встревоженный взгляд Джаспера. Не злой, но хмурый, неразборчивый и осторожный, он скользит по ее лицу и в конце концов замирает на ее губах. Он сомневается, и Белле не нужно обладать даром эмпата, чтобы распознать замешательство, потому что она прекрасно понимает: возникшее чувство они с Джаспером делят на двоих. Неуверенность вперемешку с отчаянным желанием быть рядом — не влюбленность, отчаянная физическая необходимость для живых существ. Живых хотя бы ментально. — Скажи мне, — шепчет она, проводя рукой к основанию его шеи, — то, что ты сейчас чувствуешь… Это принадлежит тебе? — Хотел бы я сам понять, — отзывается он, заглядывая ей в глаза. Врет. Не ей, понимает Белла, а самому себе, потому что вокруг них нет ни души, а потому, что бы сейчас ни ощущал Джаспер, это полностью, фатально и безоговорочно — его личное. — Останься. Чтобы проверить. — Конечно. Чтобы проверить, — повторяет он и кивает. — Это может занять время. — Я никуда не тороплюсь.
