Украшение

      Монотонный дождь грузными каплями стучит по скромному стеклянному навесу, расползаясь мутными разводами прямо над головой. Полупрозрачный сигаретный дым на несколько секунд заслоняет обзор, увлечённый ветром уносится куда-то дальше, по темнеющей улице. Глухие спальные районы заброшенных складов Руслану никогда не нравились, навевая отвратительные, пробирающие до самых кончиков души воспоминания. Крики, треск стекла, совершенно непривычные молодому слуху оглушительные выстрелы. Сложно привыкнуть к тому, чего ты никогда не хотел бы ощутить до. Сигарета дымится, зажатая меж пальцев. Отвратительный, самый доступный яд, простейший наркотик, вещество, вызывающее самую скорую зависимость. Тёмные глаза бегают от лужи к луже, рассматривая рябь, пущенную упавшими с неба каплями. Прохладный ночной ветер задувает под чёрный плащ, пробирает каждую частицу отвыкшего организма. Ночь в осеннее время на Петербург опускается всегда быстро. В одно мгновение темнеет небо, холоднеет ветер и полнятся бегущими с работы людьми улицы. Дрожь по телу бежит почти неприятная, тело заламывают вечерние тики, снова сильнее и чаще нужного моргает глаз. Глоток выходит слишком вязким и тяжёлым, потеря равновесия явно даёт понять, что сегодняшний день стоит заканчивать как можно скорее. Свободная ладонь прокатывается по лицу, лёгким касанием пальцев задевая кожу. Где-то там на столе оставленные необработанные улики, что просил забрать Семенюк, несколько часов работы ему явно покажутся кромешным адом, а тускло мелькающие мигалки сине-красных огней за зданием говорят лишь о том, что большая часть патрульных огромный болт клала на охрану.       Голову пробивает резкой, почти неконтролируемой мыслью, что он бы смог забрать отсюда так тихо и незаметно, что патрульные бы даже не поняли причины затишья. Свалить оставшуюся работу на других? Где же вероятность, что они сделают её правильно? Совесть, убаюкивая саму себя, шепчет шелестом листвы над ухом о том, что свою часть сделки он выполнил с лихвой и собирается дожимать из себя что-то лишь из-за личного расположения к оперу и длительного личного общения. Глаза начинает болезненно резать, сухость глазниц и накатывающая волнами слабость соблазняют лишь сильнее поддаться искушению покинуть это злополучное место как можно скорее… Совесть на сегодняшний день в ожесточённой хватке всё же побеждает. Пульсирующая в висках боль последний раз прокатывается по телу мурашками, когда мужчина разминает затёкшие плечи и отправляет выкуренный бычок в сторону вымокшей под проливным дождём земли. Карие глаза пристально отслеживают траекторию падения, лишний раз цепляясь за изрешечённую пулями стену. Кровавые подтёки частично засохли ещё днём, превратившись в примесь грязно-бардового оттенка. Дождь, сильными каплями сталкиваясь с засохшей жидкостью, лишь слегка размывал её, отрывая крошечные частицы. Кровоточащая стена не вызвала, однако, у Руслана толком никаких эмоций, лишь мысли его стали тише, разгоняемые усталостью и желанием как можно скорее здесь закончить.       Давно проржавевшие, едва держащиеся на петлях двери отрезают от свежести улицы слишком громким хлопком. Глаза снова привыкают к полутьме, разрезаемой только несколькими небольшими окошками под самым потолком и мощным светом фонаря, неаккуратно подвешенного рядом с «операционным столом». По крайней мере, Руслан искренне постарался воспроизвести нечто похожее на привычную для него атмосферу. Металлический портфельчик с хирургическими принадлежностями, скромный запас сильнодействующих препаратов и изобилие упаковки для «улик». Если вырванные, испачканные органы вообще можно назвать «уликами». Местный патологоанатом наотрез отказался заниматься изучением вырванных из тел органов, отделавшись тем, что изучит все оставшиеся тела. Тушенцов согласился приехать лишь из-за помощи Владимира в расследовании его личной проблемы, надеялся и здесь найти знакомый почерк, сопоставить свои мысли с уликами. Он почти научился отличать фанатиков от оригинала, чуял его след, шёл с ним рядом, пытался играть на опережение, угадывать следующий шаг. Глаза в очередной раз падают на оставленный беспорядок. Влажные салфетки скользят по металлу тяжело, цепляются за шероховатую, частично проржавевшую поверхность, слишком быстро впитывают в себя кровавые, склизкие сгустки. Глаза беспристрастно бегают по поверхности, пальцы скользят от одного заученного действия к другому. Использованные инструменты тщательно промываются спиртовыми стерильными салфетками, в лаборатории их всё равно придётся повторно дезинфицировать, однако меры предосторожности, как Тушенцову не раз твердил сухой голос профессора, никогда не будут лишними. Иногда так полезно иметь за спиной опыт и человека, кто этот опыт в любой момент твоей жизни способен обогатить. Затхлый запах мешается с металлическим привкусом, забивается нос и тяжелеют веки, руки начинают скользить по гладкой поверхности упаковочных пакетов всё медленнее.       Карие глаза несколько раз едва не закрываются полностью, когда Руслан, тяжело выдохнув, хватается за поверхность стола. Ножки противно скрипят о каменный пол, куда-то в сторону катится гильза, задетая носком ботинка. Едва мужчина поворачивает голову, как кто-то зажимает рот грубой ладонью, оставляя нос свободным, словно мучитель, дающий ещё несколько мгновений, чтобы насладиться реакцией загнанной в угол жертвы. Дрожь пальцев, выскользнувший пакет, с металлическим гулом ударившийся о твёрдую поверхность пола. Кричать? Пальцы сжимают щёки и скулы, давят слишком сильно, при всём желании не получится, усталость выламывает кости. Дотянуться до скальпеля? Руслан спиной чувствует, как к лопаткам прижимается чужая широкая грудь, мужчина явно его телосложения, если не больше. С оружием у него будет хотя бы какой-то шанс вырваться. Горячее дыхание мягко ласкает мочку уха, не торопясь спускается по линии шеи ниже. Мурашки бегут по телу, страх затмевает рассудок… Голова на удивление пустая, тело не ломает тиками и не бросает в ступор. Нервные окончания словно подстраиваются под напряжённую атмосферу, напрягаются ровно настолько, сколько нужно для хорошей, выверенной атаки. Вторая рука так и остаётся свободной, по личным ощущениям и слуху вовсе не похоже, что у нападающего есть что-то, кроме руки, зажимающей сейчас скулы и щёки. Медленно, едва слышно согнутый локоть, лёгкий шелест тяжёлой ткани пальто. Когда горячее дыхание наконец замирает у затылка, мужчина решается — сильный рывок, удар в живот выходит точным, отученным, словно драка для Руслана что-то родное. Вывернуться из ослабевшей хватки под чужое хрипение выходит куда легче, чем ожидалось, тело, поддавшись инерции, ведёт до самого стола. Копчик неприятно саднит от столкновения, щёки начинают медленно ныть, всё ещё помня, как грубо их сжимали чужие пальцы. Карие глаза наконец концентрируются, чтобы рассмотреть разгибающегося со страдальческим видом…       — Нил? — голубые глаза смотрят озлобленным брошенным зверем, сверлят замершую фигуру несколько секунд, после чего названный нагибается, поднимая с пола очки. Видимо, упали после удара. Из груди выбивает весь воздух, пальцы разжимаются, выпуская схваченный скальпель. Парень уже собирался драться, нападать, если того потребуют обстоятельства, а это оказался этот… На языке крутится множество различных вариаций того, как можно обозвать этого мужчину. Нил же тем временем отряхивает куртку, поправляя одним чудом не разбившиеся тёмные очки.       — Блять, иблис. Назови мне хоть одного человека в твоём окружении, у кого есть татуировка «DARK» на правой ладони, — Тушенцов накрывает глаза ладонью, желая поскорее спрятаться от этого внимательного взгляда. Неприятное послевкусие испуга комом застряло в горле, на языке всё так же неизменно крутятся сотни вариаций оскорблений, а утомлённое тело в противовес любой обиде просто подгоняет поскорее завершить этот диалог и запрячь нахала в роль личного водителя до собственной квартиры.       — Я с радостью назову имя оделённого здравым рассудком, эмоционально нестабильного, деградирующего индивидуума, считающего, что при всём знании моего прошлого он может, подкрадываясь сзади, зажимать мне рот! — ладонь падает вниз, сжимает угол стола. Нил растягивает губы в издевательской, диковатой усмешке, карие глаза предупредительно сужаются, усталость капает на утомлённый рассудок раздражением, севший голос добавляет его виду серьёзности.       — Я сделал всё так, чтобы ты с лёгкостью мог определить, кто к тебе подошёл. Не зажимал нос, не трогал руки, не наставлял на тебя оружие. Я пользовался правой рукой и не крался. Так уж я виноват в том, что на рабочем месте ты теряешь бдительность? — укол совести вопит о том, что мужчина прав. Окажись на месте Кашина кто-то другой, нянчиться не стал бы точно, не мелочился и двигался куда осторожнее, не привлёк бы и толики лишнего внимания. «Профессионалы работают тихо» — эту фразу ему всю молодость вталдычивал грубый голос, вбирался под кожу, ворошась где-то по венам и оголённым мышцам.       Руслан ненавидел в себе цепенеющую слабость, потому никогда и не рассматривал варианты силовых структур. Смотреть на труп — вовсе не быть причастным к его созданию. Видеть смерть — не принимать в ней участие. Мужчина утомлённо поднимает глаза на стоящего напротив. Их руки одинаково сильно испачканы в крови. Разница лишь в том, что Нил к убитым относится напрямую, а Руслан только косвенно. Мышцы наконец расслабляются, снова начинают слипаться глаза, приступ дереализации сопровождается запавшей челюстью и закатившимися глазами. Чёртов белый шум, чёткое ощущение прикосновений — большие руки поймали его за предплечья. Голубые напротив не выглядят ни взволнованно, ни виновато. В этом сереющем небе всегда минусовая температура, Тушенцов почти привык.       — Устал? — тепло дыхания обжигает где-то у скулы, шатен цепляется пальцами за его руки, не зная, убрать или прижаться поближе. Как можно дольше ощущать потребность в прикосновениях, в давно позабытой телом близости. Получается только, опустив голову, лбом упереться в сгиб локтя.       Признаться в очевидном — словно проиграть какую-то внутреннюю войну. Что мешает молчать? Что мешает скинуть всё на забитость графика и нервы, изрядно вымотанные пропажей близкого друга? Что мешает утонуть в объятиях человека, который всегда понимал его состояние без слов? Поднимая голову, Руслан без удивления обнаруживает, что расстояния между ними толком никакого нет, и кажется, что эта мысль обоих не смущает ни на рупию. Глаза в глаза, тишина огромного помещения угнетает, разбавляемая только глухим барабанным маршем дождя по металлической крыше. Потемневшие карие радужки едва заметно мелькают от разрезавших помещение лучей луны. Перестал по крыше барабанить дождь, медленно осветлилось мутное с самого вечера небо. Тяжёлые веки закрываются будто сами по себе, смыкаясь так крепко, словно тьма бы смогла скрыть обладателя утомлённых глаз от всего мира. Ладони опускаются на чужие рёбра, медленно скользя дальше, руки кольцом оплетают тело, прижимаясь к желанному теплу так близко, насколько позволяет одежда и законы физики. Носом зарываясь под ворот тёмного свитера, хотелось, разве что, в терпковатом запахе утопиться. От него пахнет странным сочетанием свежести и сигаретного дыма, холодным сырым послевкусием дождя, оттенками какого-то горького сандала. Так пахнут люди, без страха пускающие пулю в голову. Так пахнут люди, без зазрения совести говорящие о том, что считают правильным. Большие ладони мягко гладят по лопаткам, сильнее жмут к себе, радуя что-то внутри тихим смешком, едва слышно звучащим над ухом.       — Я понял… — понял, потому что Руслан не тактильный. Не любящий показывать свои чувства и предпочитающий угрюмое страдание наедине с собой. Он всегда был человеком, который избегает общества, но всегда согласится на разговор тет-а-тет. Всегда был молчаливым, к большому сожалению Дани, запуганным ребёнком, которому слишком рано показали, что могут сделать с теми, кто много говорит. Больная привычка, сломанная системная клетка, создавшая барьер, через который парню очень тяжело переступать.       — Отвези меня домой… Пожалуйста, — голос не дрожит, лишь чуть сильнее сипнет, переходит на высокие, мягкие ноты. Уставший Руслан почему-то приобретает настолько страдальческий вид и взгляд, что смотреть на него без кривоватой ухмылки вовсе не получается.       — Конечно, — Тушенцов, кусая губы, благодарит всех богов за то, что Нил умеет входить в положение. Беглый взгляд на то, как его пальцы сжимаются чужими. Спрашивает разрешение? Зачем? Спросить ему не дадут, потому что, подняв голову, парень наткнётся только на широкую спину.       На улицу его выведут через открытую небольшую дверцу, видимо, предназначенную быть запасным входом и выходом. Чуть дальше за поворотом по памяти должны стоять те самые единственные дежурные. На вымокшей глиняной дороге, слишком выделяясь на фоне зарослей, так понравившийся Тушенцову чёрный джип. И как только шум этого двигателя не услышал ни он, ни патруль? Или, может, он стоял здесь ещё задолго до приезда Руслана? Мысль, внезапно коснувшаяся головы, не успевает обрасти и сформироваться во что-то стоящее, когда его издевательским элегантным жестом приглашают на переднее сидение GLS`a. Металлический чемоданчик привычных шатену инструментов отправляется на заднее, чтобы не занимать место в руках. Поездки с Нилом всегда отправляли Руслана далеко в прошлое. Мысленно сравнивая каждое отличие и изменившуюся черту, он полосил глазами по чужому лицу, надеясь зацепиться за то, чего не видел раньше. Заледеневшие пальцы только сейчас дают о себе знать, наконец погрузившись в долгожданное тёплое пространство. Нил водит резко, постоянно куда-то спешит, не задаётся вопросом правил и уж тем более не боится, что его где-то остановят. Сейчас почему-то едет в нормальной скорости, пальцами по рулю скользит неторопливо, по сторонам осматривается, чтобы из промзоны выехать поскорее в город. Там и дороги будут легче, и давление потока не такое сильное. Тепло сладким мёдом расползается по грудной клетке, сон накрывает сознание всё сильнее, но так предательски не хочется упускать ни единой детали. Глазами цепляться за то, как аккуратные буквы на фалангах ритм неизвестный отбивают.       Пальцы медленно скользят под ткань пальто, выуживая из широкого кармана небольшую записную книжку. Сильно истерзанную временем, обгоревшую в правом нижнем углу, ободранную с обратной стороны, хотя, правды ради, выглядит это пятно так, будто на поверхность попала кислота. Забитые татуировками пальцы оглаживают некогда целый мягкий переплёт и открывают на нужной странице, отмеченной наполовину оборванной красной ленточкой. Этой книжке лет почти столько же, сколько и её владельцу. Она прошла с ним все этапы жизни, запечатлела все ужасающие, шокирующие и радостные события. Почему-то на листах было проще всего писать о крутящейся внутри боли. Бумаге было легче объяснить то, что от неё устали. Даже проще — бумага вовсе не спрашивала, почему её оставили. Измятые временем листы не интересовало, что к ним чувствуют, как сильно в них нуждаются и когда вновь их изгибов коснутся чернила. Карие глаза мельком вновь очерчивают чужие руки, парень поджимает пухлые губы, решая сконцентрироваться на собственных записях. Он начал записывать происходящее примерно на третий день поисков, когда простые догадки начинали обретать форму и выливались в полноценные предположения. Некоторые из них, к большому сожалению Руслана, всё же подтверждались со временем, заставляя с каждым разом сильнее сжимать ручку в пальцах и выводить буквы с большим напором. Продавленные кривые портили вид, но вовсе не смущали глаз. Привычка или мужчина уже перестал обращать на это внимание — точно не знает, но изменять что-то было уже бессмысленно. Единственный черновик, который у него есть, — собственные мысли, а они не всегда успевают собраться во что-то… Осмысленное.       — Русь? — тело пробивает дрожью, пальцы сильнее сжимают края полюбившейся записной книжонки, глаза наконец сталкиваются с чужими. Они замерли на светофоре. Совершенно на пустой улице. Неудивительно, спальные районы на въезде в город в это время суток всегда пустеют. Другой вопрос — что мешает проехать на красный? Челюсть сжимается, когда приходит осознание, что Руслан бегает от прямо заданного вопроса. Нил не дурак, он очень хорошо чувствует людей, ещё легче понять, что что-то не так, когда человека знаешь больше десяти лет.       — А если мы ищем напрасно? Мы ведь даже не знаем, что ищем. Прошло столько времени… Может, его давно нет в живых? Может, он… Может, он хотел, чтобы мы не искали? — холодные ладони касаются висков, голову словно заковали в металлические тиски. Машина трогается осторожно, неторопливо, постепенно свет фонарей сменяется с холодного на тёплый, глаза не должны так сильно ныть, а в них словно насыпали песка. В глотке застрял раскалённый металл, снова голосами мыслей полнится и без того раскалывающаяся голова.       — Попробуй один вечер отдать мыслям о себе, а не о нём, — тёмный укоризненный взгляд моментально разбивается о хлёсткий взор светлых. Тяжёлый вздох разносится по салону медленно, словно ещё сильнее накаляя атмосферу. Парень приподнимается в кресле, откидывая книжку на задние сидения и рискованно приближаясь к водительскому сидению.       — И кому это поможет? — Нил снова останавливает машину, поворачивая голову, сокращает расстояние между ними до считанных миллиметров, холодно процеживая едва ли не сквозь зубы.       — Всем, — Руслан мечтал бы оскалиться ему в ответ, не сдерживая раздражения, подогреваемого головной болью, высказать ему всё копившееся месяцами негодование. А пальцы в противовес медленно опускаются на бардачок рядом с чужой ногой. Мизинец соблазнительно соскальзывает, касаясь ткани спортивных чёрных штанов. Тушенцова едва ли насквозь не пробивает абсурдной мыслью, маячащей ярким пятном на закромах сознания…       Желание прикасаться к кому-то для Тушенцова совершенно в новинку, абсурдно, глупо, непривычно до мурашек по коже и потери здравомыслящего рассудка. Пальцы медленно скользят ниже, очерчивая обтянутую дорогой кожей поверхность коробки передач, опускаются на правую ногу. Зрительный контакт выдерживать становится почему-то труднее, путаются мысли и нагревается воздух в лёгких, мягким, едва заметным на смуглой коже пунцом покрываются щёки. Нил не двигается, не подаётся навстречу, но и не отдёргивает ладонь, медленно скользящую по его ноге к бедру. Светлые глаза теряют блеск, затягиваются серо-зелёной трясиной, предательски быстро расширяются зрачки. Руслан только сейчас замечает, как сбилось собственное дыхание и во всём теле напряглись мышцы. До сознания усиленно пытается пробиться отрезвляющая мысль: «Что ты делаешь?», но набатом по перепонкам бьёт только одна: «Прикоснись». За ней следом новое богатое разнообразие: «Гладь, сжимай, трогай, веди» — сделать что угодно, лишь бы прикасаться к нему, лишь бы привлечь внимание и как можно дольше не разрывать зрительный контакт.       — Не думаю, что это хорошая идея, — севший голос пробивает какую-то внутреннюю стену, выстроенную много лет назад. Собственную радужку поглотила тьма зрачка, крутит низ живота и до оцепенения в кончиках пальцев хочется, чтобы с ним что-то сделали. Что угодно… Погладили, прижали, коснулись хоть чуть-чуть больше нужного.       — Ты не останавливаешь, — Нил поджимает губы, чувствуя, как холодные пальцы, приподнимая ткань чёрного свитера, скользят от линии паха выше, посылая волны мурашек по горячей коже. Пустая улица позволяет им пропустить несколько раз сменившийся зелёный, но общая атмосфера не позволяет расслабиться, отдаваясь укоризненной мыслью о том, что всё это от начала до конца не совсем правильно. Не в их положении. Не при их статусе.       Карие глаза мерцают скрытым желанием, холодные пальцы медленно скользят по торсу, оставляя после себя будоражащее ощущение томительной близости. Остановиться просто невозможно, хотя нужно. Руки чешутся от жажды к чужому телу прикоснуться, сознание стремительно плавится под гнётом давно позабытых ощущений… Вывернутый руль, слишком резко заворачивающая во дворы машина. Руслан слишком резко дёргает руку ниже, задевая пах, пальцы снова соскальзывают на чужую ногу, замирая там вплоть до момента, пока её не сжимают в чужой ладони. Мелкая дрожь, совершенно потерянное сознание, глаза, едва успевающие уловить суть происходящего. Отодвинутое как можно дальше водительское кресло, рука, настырно утягивающая на колени. Теснота неудобной позы, на скорую руку стянутый чёрный плащ, скоропостижно отправляющийся на место, где раньше ютился Тушенцов. Большие ладони медленно, с особенным трепетом скользят по чужой фигуре, плотно обтянутой белой рубашкой. Кожа в который раз покрывается мурашками, болезненно ноющие синяки после поездки в Москву до сих пор беспокоят, выбивая при любом неосторожном касании воздух из лёгких.       — Я же говорил… — в целом, как и тогда, сейчас ему договорить не дают, настырно, слишком быстро и бесчувственно впиваясь в губы. Мокрое касание языком меж неплотно закрытых губ, татуированные пальцы, едва ощутимо касающиеся челюсти, чтобы удерживать свою жертву на месте.       — Заткнись… Просто, блять, замолчи, — и снова соприкоснуться губами, лишь бы не позволять себе думать о важности и серьёзности происходящего, лишь бы не допустить мысль того, что все эти ласки не просто так, не из желания угодить партнёру и просто сделать приятно. В горле застывает противный ком, когда его, удерживая за челюсть, отрывают силой, запрокидывая голову так, чтобы зубами сомкнуться на открытой шее. Кусать чувствительную кожу, оттягивать и всасывать, не думая о том, чем все эти метки обернутся завтра. Не думать ни о чём.       Нил мычит куда-то в ключицы, когда Руслан плотнее прижимается к его бёдрам, несколько раз виляет своими из стороны в сторону, пристально смотря в глаза, не разрывая этот по дьявольски цепкий обмен неозвученными, но несдержанными чувствами. Они есть, определённо остались, плещутся где-то в глубине души, скрытые ворохами сомнений и туманами неразгаданных мыслей. Сжать короткие рыжие волосы на затылке, запрокидывая его голову, кусать в отместку, сжимая кадык под зубами до боли, царапая кожу головы короткими ногтями, чтобы чужие руки давили на бёдра, предупреждая. Глаза полнятся возбуждением, жаждой, ни капли нежности, ни щепотки былой ласки и нежности. Ему не нужен тот, кто будет успокаивать, но нужен Нил. Не нужен тот, кто будет безвозмездно любить, но ему жизненно необходим этот скупой на эмоции мужчина, впивающийся в губы так стремительно и жадно, словно дорвавшийся до куска мяса изголодавшийся пёс. Кажется, он бы так же агрессивно скалился и рычал на любого, кто посмел бы хотя бы взгляд обронить на его пищу.       Руслану жизненно необходим воздух, лёгкие горят от жара и возбуждения, от напора и духоты. Кашин сокрушается в который раз на несчастные пуговицы, и шатен, до этого скупо наблюдавший за чужими страданиями, наконец откидывает мешающие руки, медленно, слишком томительно расстёгивая пуговицу за пуговицей. Нил следит за открывающейся смуглой кожей как заворожённый, оглаживает округлые бёдра и лишний раз воздух втянуть боится. Будто любое дуновение могло бы нарушить эту идиллию. Тонкие пальцы почти достигли конца, когда Данила всё же поймал его кисть, заставляя обоих замереть…       — Подожди, — грубый низкий голос пробивает очередную дыру под лёгкими, начинает кружиться голова и дёргаться глаз. Страсть мешается с тем, что он так усиленно в себе изгоняет и прячет — чувствами. Оголёнными, как электричество, опасными, первозданными, необузданными даже им самим. Смотреть в глаза становится тяжелее, навязчивое желание спрятаться от чужого восхищённого взгляда пробирается тараканами под кожу.       Даня его руки от пуговиц убирая к лицу собственному подносит, мягко губами пальцев касается, не смея зрительный контакт разорвать. Нежность не в чести у таких, как они, чувства — ужасающая оплошность, ошибка, за которую очень часто приходится платить. Всё становится ещё тяжелее, когда эти чувства возникают у обоих. Шероховатые мокрые губы очерчивают костяшки, касаются внутренней стороны ладони, прижимая к собственной щеке. Начинает странно ныть в районе груди, говорят, именно там находится душа. Та самая из крылатого выражения: «кошки на душе скребутся». У него там, кажется, не просто кошки, а полноценные львицы, жаждущие разорвать внутренности и кости перекрошить в однотонное кровавое месиво. Разве так называют это странное понимание «любви»? Разве оно должно ощущаться так, будто тебя на части разрывают дикие звери?       — Дань… — Поднятые внимательные светлые глаза, чья радужка пожирается тьмой зрачка. Руслан оказался первым и едва ли не единственным человеком, которому позволяли произносить это имя вслух. Собственные пальцы, оглаживая скулу, перемещаются к губам, едва оттягивая нижнюю, замирают так на несколько долгих секунд, пристально следя за каждой проскользнувшей эмоцией, — Что мы делаем? — вопрос, до этого молотом отбивающий на периферии сознания, наконец находит момент, чтобы вырваться наружу. Руслан наконец-то может задать его себе сам. «Что они делают?», «Что это за порыв?», «Почему от него так хорошо?». Ностальгия? Тоска? Нехватка тактильности? Бессвязные попытки объясниться перед самим собой посредством перечисления физиологических потребностей. Разве жажда смотреть в глаза определённому человеку — это физиология?       — Мне остановиться? — ладони предупреждающе отстраняются от изгиба талии, на которой покоились всё это время. Нил всегда готов был отпустить, если его попросят. Если его попросит Руслан. Глаза бегают по знакомым чертам, едва ли находят причину и оправдание этим любованиям. Ответить на вопрос, как отрезвить самого себя. Прогнувшись в пояснице, прижаться ближе, задевая чужое возбуждение бёдрами. Руки опускаются на широкие плечи, пальцы кончиками оглаживают шею. Дрожь по телу от мягких прикосновений на лопатках, таких ласковых, тёплых, убаюкивающе желанных. Наркоз для совести, пытка сознания. Несколько сухих поцелуев по линии летучей мышки на шее, едва ощутимо прикусанный кадык, мокрый язык, очерчивающий прошлые укусы, едва ли заметные в тусклом тёплом свете фонаря. Горячий выдох уносится в крышу машины, пальцы сжимаются сильнее…       — Нет… Пожалуйста, нет… — всего пара секунд, чтобы осмыслить собственный горячий шёпот, его голову опускают резко, впиваясь в губы с той же страстью и желанием, что в первый раз. Изголодавшиеся звери, так безрассудно и легко поддающиеся желанию. Длинные пальцы сжимают прядки рыжих волос, бёдра снова и снова ёрзают вперёд-назад, выбивая из младшего воздух. Хочется крепче прижать, как можно ближе, впиваться настырными поцелуями в губы. Хочется владеть друг другом, как раньше, без страха за свои жизни, без мысли о том, что скрывается за плотно закрытыми дверьми машины.       Большие ладони скользят от рёбер ниже, очерчивая бёдра, сжимают ноги, Руслан отклоняется назад, дразнит тянущегося следом парня, смотрит в его глаза с позабытым азартом. Они всегда были на волоске от смерти, всегда чувствовали этот адреналин в крови, но с чувствами столкнулись впервые. Не привыкшие к такому сумбуру, оторваться друг от друга не могли. Не хотелось. Прикасаться, терзать, сжимать кожу, слышать каждый вздох, тяжёлый глоток, сорванный с опухших от поцелуев губ стон. Тушенцов медленно скользит ладонями на плечи, не торопясь опускается ниже, пропускает пальцы под ткань чёрного свитера. Едва ощутимо касаясь шероховатого паха, ведёт выше, задирая одежду. Хочется оголиться полностью, и, кажется, Нил это понимает, позволяя вновь отклониться, стягивает с себя излюбленный предмет одежды, отправляя на сидение рядом. Руслан туда же закидывает наконец снятую рубашку, замирая на несколько секунд друг перед другом. Тушенцова всегда влекло усыпанное миллионами веснушек бледное тело, вызывало приятный диссонанс в голове, тормозило сознание. Каждый шрам, каждую царапинку он наизусть знал. Большую часть ранений зашивал лично, помнил каждый шов и причину раны. Сейчас их стало разительно больше, пятна от шрамов более тёмные, блёклые, почти выцветшие от времени. Глаза падают на самое большое и сильно отпечатавшееся в памяти пятно — на груди, почти у самого сердца. Глаза начинают чаще непроизвольно моргать, чужие руки, обводя спину, тянут ближе к себе, сухие губы касаются шеи и ключиц, выбивая тяжёлый выдох. Пальцы тянутся к привлёкшему внимание шраму, но так и замирают, не коснувшись… Прикосновение выбивает из лёгких воздух, Нил так и замирает, немея от мягкости чужого касания. Руслан болезненно прикусывает губу, силясь не выдать накатившую на сознание волну всепоглощающей тоски. Он касается шрама от пулевого ранения, оставленного девять лет назад им самим. Кончики пальцев обводят неровную линию шва, уродливо рассекающего грудную клетку. Глаза мерцают влагой, когда его ладонь накрывает чужая, становится на мгновение от самого себя тошно. Это ощущение возникало каждый раз, когда доводилось видеть собственную некачественную работу. Даня давит пальцами на подбородок, призывая заглянуть в глаза, Тушенцов смотрит с очевидно несдержанной виной.       — Перестань, давно зажил, — Руслан в который раз корит себя за то, что сух в проявлении эмоций. Рывком впивается в тонкие губы напротив и обнимает так крепко, чтобы кожа друг друга касалась так плотно, насколько это возможно.       Голова кругом от подступающих на грани срыва эмоций. Слишком много, слишком противоречиво. Ладони, сползая с плеч, вновь скользят по торсу, замирая на линии резинки спортивных штанов. Приподняться на разведённых коленях, стянуть их ниже, не разрывая вязкого поцелуя. Язык слетается слишком просто, скользко, мокро. Губы скользят друг по другу слишком несдержанно, пальцы оглаживают внутреннюю сторону бёдер, выбивая из чужой груди горячий стон, приятно лелея слух и самомнение. Приятно осознавать, что тебя желают с таким же рвением, как и десять лет назад. Нил за бёдра тянет ближе, предупреждающе спускает большие пальцы на тазовые косточки, оглаживая круговыми движениями. Кажется, вести в одиночку ему не дадут, колкая ухмылка на губах, смуглые ладони соскальзывают на боксеры. Щекоча, проходятся по шероховатому паху, скользят ниже, сжимая твёрдый член через ткань. Рыжий выдыхает в самые губы, теряя терпение, подаётся бёдрами вперёд, стягивает с округлых бёдер брюки, ловко расправляясь с ширинкой и парой пуговиц. Бледные руки скользят по ногам, соблазнительно близко проходятся рядом с чужим возбуждением. Руслан крутит головой, удерживая себя здравыми мыслями на плаву…       — Смазка, Дань… Надо… — болезненный укус под шеей прерывает едва связный поток слов. Чужие пальцы давят на копчик, притягивая так близко, что с губ срывается несдержанный стон. Тугой узелок внизу живота завязывается с каждым разом всё сильнее, рассудок расплывается под гнётом жажды прикосновений.       — Ты правда думаешь, что она у меня есть? — Нил спускается чуть ниже в кресле, размашисто касается языком смуглой гладкой кожи, прикусывает набухший сосок и с упоением слушает громкий, совершенно несдержанный стон. Руслан сжимает его волосы, не может определиться, прижать ближе, умолять сделать так ещё раз или оттолкнуть и вовсе запретить к себе прикасаться.       — У меня не было возможности следить за твоей половой жизнью, — без капли укоризны, как всегда в привычной профессорской манере, поясняет врач, силясь не сорваться и не прекратить этот заведомо бессмысленный диалог, придётся действовать иначе. Слегка смещаясь вбок, парень тянется к металлическому чемоданчику. Небольшой тюбик медицинского вазелина он таскает с собой, пожалуй, с начала обучения, заверенный профессорами в том, что ему это точно пригодится. Кто бы знал, что использовать его придётся явно не по назначению…       Возвращаясь на своё место, Тушенцов наконец замирает, позволяя окунуться хоть ненадолго в то, что собирается делать. Совесть упорно твердит: «Не первый раз, чего бояться», чувства набатом добивают эту мысль: «Не первый раз с ним…». Закусанная губа выдаёт возникшее замешательство, Даня, оглаживая талию, тянет к себе ближе, в который раз осыпает поцелуями широкие плечи и шею. Чувствует чужое напряжение, а потому пальцами скользит ниже, давя на бёдра, без капли сомнений оттягивает светлые боксеры, обхватывая давно изнывающий возбуждённый орган. Руслан давится громким стоном, жмурится и ловит чужую руку, сам не зная, чего так сильно испугался.       — Русь? — названный корит себя за эмоциональность, прячет глаза второй рукой и отчётливо чувствует, как дрожат от напряжения собственные бёдра. Мягкий кивок головы, Даня тяжело выдыхает ему в губы. Всё понимает, всё видит, всё прекрасно чувствует. Мягко забирает из чужих пальцев тюбик, выдавливая немного на пальцы, растирает, согревая, пока вторая ладонь, придерживая за бедро, тянет окончательно близко, и этого кажется так предательски мало. Первое прикосновение к красноватой головке вызывает по всему телу волну мурашек, спина сокращается, пальцы сжимаются где-то в рыжих волосах, закусываются пухлые губы. Дрожь становится ещё более ощутимой, когда ладонь, окольцовывая член, скользит вниз. Слишком медленно, слишком мучительно, обводя каждую венку, оттягивая кожу. Из груди выбивает воздух, дышать становится с каждым вздохом всё тяжелее, лёгкие сгорают, бёдра сами подаются навстречу. Движения обрывистые, то томительно медленные, вырывающие из груди надрывный скулёж, то слишком быстрые, резкие, сжимающие у основания. Большой палец давит на головку, заставляя прогнуться в спине.       Пока правая ласкает изнывающее возбуждение, левая обхватывает спину, удерживает от столкновения с рулём, притягивает ближе. Мокрые поцелуи, переплетённые языки, голова, неизменно меняющая положение, целоваться с Русланом, вошедшим во вкус, — вступать в схватку, в которой неизбежно проиграешь. Он впивается так, словно Нил — его единственная надежда на спасение, сминает губы так, будто это самый сладкий запретный плод. Языки извиваются в огненном танце похоти и страсти. Кашин слишком сильно ускоряет движения рукой, заставляя тонкие пальцы сжаться на плечах и дышать часто-часто, закатывая глаза от подступающего удовольствия. Руслан наконец отдаётся желанию без остатка, без мыслей, без жажды себя чем-то укорить или остановить. Ему неизменно хочется больше прикосновений, хочется быть ближе, целоваться, трогать, быть желанным. Горячее дыхание в самые губы, слишком ощутимая дрожь, ладони, скользящие по медным волосам на груди.       Руслан стонет слишком громко, когда, прячась в чужом плече, кончает в бледную ладонь, ещё несколько раз скользящую вниз-вверх. Чистая рука придерживает расслабленную спину, не позволяя свалиться, второй из бардачка рядом достаются салфетки. Тушенцов невольно улыбается мысли о том, что смазки у него в машине действительно нет, но отпускает её быстро, заменяя другой — более желанной, более манящей. Нил, осторожно вытирающий собственные руки и Русин живот, и вида не подаёт о собственном возбуждении. Шатен вызывающе бровь приподнимает, тянется ближе, сталкиваясь руками, касается ощутимо выпирающего члена через ткань, с упоением следит за расплывающимся мокрым пятнышком естественной смазки. Уже начинает боксеры стягивать, как его низкий голос останавливает.       — Уверен, что переместиться не хочешь? — указывая свободной рукой на задние сидения, уточняет Нил. Запрокинутая голова, утомлённый глухой стон, проносящийся по салону, когда занимает такую удобную позицию, совершенно не хочется меняться. Но мягкими касаниями по шее бегут губы, ласково оглаживают тело большие ладони, и в целом потерпеть ещё немного он вполне сможет.       Впопыхах перелезая на задние сидения, Тушенцов даже успевает стянуть с себя окончательно брюки, когда над ним нависает Нил. Пристальный взгляд бегает по лицу, цепляется за мягкие черты, скользит по искусанным губам, неторопливо спускается к раскрашенной отметинами шее. Пальцы скользят от кадыка до ключиц, выбивая из лёгких старшего воздух, неторопливо спускаются на грудь. Ладонь прижимается где-то у рёбер, обжигает повышенной температурой, по новой дурманит рассудок. Руслан укладывается удобнее, насколько это возможно в его положении, обхватывает длинными ногами чужие бёдра и толкает на себя, чтобы Кашин, спину колесом выгнув, на ухо выдохнул тяжело от такой томительной близости. Низкое либидо всегда позволяло растягивать процесс прелюдии настолько долго, насколько хотелось помучить нетерпеливого партнёра. Шатен ёрзает, кусает губы, не может найти место рукам, то пытается обнять, притянув как можно ближе, то, сжимая у корней волосы, не позволяет ближе наклониться или коснуться манящих губ.       Тушенцов, кажется, даже не скрывающий своего восторга от вседозволенности, в спине прогнувшись, соприкасается оголёнными телами, притирается носом к щеке и тихо-тихо, слишком провокационно стонет, меняя высоту и тембр. Хрипит слишком соблазнительно, когда рука, шею до этого оглаживающая, наконец на ней сжимается. Закатанные от удовольствия глаза и приоткрытый рот выдают его с потрохами. Данила правда долго не понимал его этой особенности, воспринимал с определённым скепсисом, пока не оказался в роли наблюдателя. Сжимать чужую широкую шею всегда нужно было осторожно, точно выцеживать меру силы, контролировать ситуацию. Шатен иногда мог увлекаться, просить больше, когда край был слишком близко, на грани эйфории готов сделать что угодно, лишь бы удовольствие было сильнее, чтобы ещё больше снесло крышу. Ослабить хватку, мучительно медленно целовать раскрытые от недостатка кислорода губы, собирать скопившиеся в уголках глаз солёные капли. Длинные смуглые пальцы, очерчивая грани живота, скользят ниже, цепляются второй рукой за валяющийся на полу тюбик смазки. Глаза в глаза, рука, замершая у паха, Нил, находящийся слишком близко, чтобы мозг как-то здраво оценивал ситуацию.       — Сам? — первый поцелуй на краю челюсти, ещё несколько выше, по скулам. Прикрытые в блаженной неге карие глаза. Мягкое соприкосновение губами, сладостные минуты поцелуя, всего пара секунд на раздумья…       — Ты… — выдохнуть куда-то между поцелуями, на протянутую ладонь выдавить несколько капель, не разрывая зрительного контакта стягивать мешающие боксеры. Свободная ладонь с чернильными буквами под костяшками оглаживает разведённые в стороны ноги от подрагивающих колен всё ниже и ниже. Руслан кусает губы в предвкушении, едва ли допускает мысль о страхе, полностью отдаваясь в контроль чужих рук. В контроль того, кто никогда не подводил.       — Я буду осторожен, — мягкие поцелуи путешествуют по лицу, открывающейся шее, правая ладонь ласково оглаживает рёбра, сползает к бёдрам, сжимая кожу под пальцами до едва ощутимой боли. Шатен, смотря во внимательные мутные глаза, улыбается одной стороной лица, вызывая у партнёра неподдельный восторг от красоты этой улыбки.       — Я знаю, — прижать его голову ближе к груди, едва ощутимо сжать пальцы в волосах, когда ладонь скользит меж ягодиц, оглаживая тугое, но расслабленное колечко мышц. Судорожный выдох в самое ухо, ёрзающие из стороны в сторону бёдра, прикрытые глаза. Первый палец медленно проникает внутрь, не вызывая толком никаких эмоций, кроме странного ощущения непривычки.       Медленные движения, семенящие поцелуи по всему телу. Второй вставляется лишь на моменте, когда первый начинает двигаться свободно. Разводясь в стороны на манер ножниц, длинные толстые пальцы наконец вызывают первые противоречивые эмоции. Старые воспоминания, отпечатавшиеся на памяти, как выжженные метки с его инициалами на трупах, каждое прикосновение, слово, запах, ощущения. Впиться в губы, полностью в его руках расслабиться, прогнуться в спине, когда они входят полностью, во всю длину. Нил, следя за каждым звуком и сменой эмоций, наконец толкается в нужную точку, выбивая из Руслана резкий, громкий, будто бы случайный стон. Руки сжимают широкие веснушчатые плечи, дыхание напрочь сбивается, кадык проходится вниз-вверх, несколько раз моргнув, он давится очередным стоном, когда к двум пальцам добавляется третий, растягивая расслабленные стенки ещё больше. Нетерпение заставляет чаще ёрзать, выгибая спину, жаться ближе, шептать на ухо что-то неразборчиво, целоваться, перебивая самого себя.       — Давай уже… Сука, ну быстрее… — нетерпеливость Нилу всегда нравилась. Раздражение, жажда, сорванный голос, тихие мольбы, словно сокровенные тайны, произнесённые так тихо, чтобы даже ветер их не услышал. Только он. Только ему. Три пальца внутри ощущаются увереннее, более явственно, распирая мокрые стенки изнутри. Поясница затекает, дрожат бёдра, безумно хочется больше, хочется ощутить то позабытое чувство…       — Вечно ты куда-то торопишься… — ласковые поцелуи по шее, несколько грубых укусов, сорванные с пухлых губ стоны, длинные пальцы, оставляющие на спине длинные красные полосы, обещающие завтра опухнуть, расчертить выпуклыми дорогами лопатки. Нил осторожничал всегда, двигался осторожно, выдерживал требуемую норму, изводил нетерпеливое чувствительное тело.       — Вечно ты мучаешь, — обиженный взгляд тёмных глаз, который хочется запечатлеть, отпечатать на корке сознания, выгравировать в мозгу, чтобы точно помнить все детали. Переливы тёмно-коричневого, поглощаемые тёмной мглой зрачка. Пальцы входят глубже, теперь Руслан в полной мере ощущает необходимость этих томительных прелюдий. Морщится от неприятных ощущений, кусая губы, давится, когда чувствует четвёртый.       У Нила большие руки, широкие пальцы, ощущающиеся слишком чувственно, слишком глубоко и остро. Откинуть голову, удариться о дорогую обивку тёмного салона, в очередной раз умолять поторопиться. Младший слушается лишь тогда, когда достигает определённой шкалы в собственном мозгу, вытаскивая пальцы, раздвигает ноги шире, устраиваясь как можно ближе к желанному телу. Задыхающийся, раскрасневшийся Тушенцов, изнывающий от желания и поддающийся бёдрами навстречу. Дьявол. Дьявол-искуситель. Точно знающий, насколько он хорош. Кашин распределяет смазку по собственному члену, прикусывает губы, ведь от долгой оттяжки каждое прикосновение ощущается особенно чувствительно и чётко. Руслан задерживает дыхание, когда крупная головка упирается в растянутое кольцо мышц, мысли путаются, ощущения мешаются, сбивая здравый рассудок. Чужая ладонь скользит по правой руке, очерчивает изгиб локтя, замирает на кисти, переплетая пальцы. Губы с губами, глаза в глаза, медленно начиная погружаться в желанное нутро. Нил следит за каждой промелькнувшей эмоцией, сдерживает любые порывы, прислушивается к звукам. Руслан жмурится лишь когда старший входит наполовину. Приоткрыв один глаз, загадочно улыбается, хрипя на ухо провокационное.       — Раньше ты казался значительно больше… — и провокация успешно удалась, потому что злобная усмешка Данилы быстро сменилась глубоким толчком во всю длину, вырвавшим громкий, продолжительный стон. Пальцы удерживают талию, мужчина бёдрами притирается ближе, сокращает любое минимальное расстояние, увлечённо наблюдает за соблазнительным изгибом спины.       — Только казался? — Руслан, едва приоткрывая глаза, тяжело выдыхает. Усмешка трогает губы, настроение позволяет расслабиться, выдохнуть, позволить себе отпустить то, что месяцами гложило, утягивало на дно. Сейчас только он, только томительная близость и распирающий изнутри член, заставляющий бёдра в предвкушении ёрзать.       Первые толчки даются всегда тяжело, это Нил запомнил хорошо. Сплетаясь в сладком поцелуе, выходил лишь наполовину, позволяя смазке полностью распределиться, а стенкам привыкнуть к новому объёму. Входить полностью получалось только резко, собственные бёдра ныли и сокращались от возбуждения. Темп быстро меняется, нарастает так же стремительно, как и рушится любая стена сомнений. Поцелуи становятся откровеннее, горячее, языки переплетаются в адском пламени похоти и разврата. Сласть во грехе, и этот очаровательный дьявол изводит своими стонами, своей роковой красотой и близостью. Ласковые прикосновения чередуются с грубыми шлепками кожи о кожу. Сладкие стоны сменяются изводящими звуками поцелуев, сводящими мышцы и дурманящими сознание. Ближе, глубже, быстрее. Сделать что угодно, лишь бы удовольствие накрывало с головой. Сделать что угодно, лишь бы было так же хорошо, как раньше. Большая ладонь накрывает горло, выбивая полный восхищения выдох. Ненавидел просить, но каждый раз мечтал об этом моменте. Приоткрывал соблазнительно рот, кусал губы, хватался своими руками за его, якобы прося давить не так сильно. Лжец, всегда нравилось, когда душили грубо, со всей отдачей и силой. Чтобы воздух ограничивали как можно быстрее, давали лишь небольшой остаток. Грубые толчки становятся быстрее, чаще, закатанные глаза, головокружение, обжигающее грудную клетку.       Пальцы медленно расслабляются, теряют былую хватку, позволяя Руслану истерично глотать открывшийся воздух. Голова кружится ещё сильнее, резкие вдохи-выдохи, собственные руки, путешествующие по оголённому телу, так соблазнительно блестящему от света фонаря, едва пробивающегося сквозь стёкла машины. Нил отстраняется, выгибается в сидячем положении, насколько позволяет потолок. Шатен кусает губы, стараясь не выдавать волнения, правая рука всё ещё зажата чужой у головы, левой растирает глаза, надеясь стереть застилающие обзор слёзы. Без чужой близости холодно, некомфортно, он есть, сжимает бёдра, толкается внутрь всё так же уверенно, но медленнее. Всё так же выбивает из груди хрипящие высокие стоны. Но без его прикосновений у лица и груди становится холоднее, словно бы за один раз можно подсадить на иглу этого странного, но так восхитительно спасающего наркотика.       Нил слегка поворачивает голову, наблюдает за растерянностью, разжимая переплетённые пальцы, опирается руками по обе стороны от его лица. Внимательный взгляд, глубокие, томительно медленные толчки, сорванные с губ стоны, долгожданные поцелуи, сбившееся дыхание. Освободившиеся ладони снова полосуют спину, чередуя боль с удовольствием. Кашин наклоняется ближе, сбивается с темпа, обрывистее, тяжелее дышит. Руслан скользит по собственному телу ниже, кусая губы и закатывая до белков глаза, касается собственного члена. Старается подстроиться под быстрые толчки, но дрожь в теле сбивает любые попытки выстроить темп. Самые глубокие толчки, тихий, ласкающий слух стон, сорванный с тонких губ. Нил успевает выйти, давая себе всего пару секунд, чтобы додрочить на чужой смуглый живот, куда всего пару секунд назад закончил и сам Тушенцов.       Распластаться по кожаному салону в долгожданной расслабляющей неге, позволить чужому телу свалиться сверху. Длинные пальцы медленно волосы перебирают, взгляд куда-то в окно устремлён. Тишина прерывается лишь чужим тяжёлым дыханием. Мало места, слишком тесно, но грех жаловаться людям, что находятся в машине ценой с квартиру. Раньше приходилось ютиться на обрывках старого одеяла, греться от тепла чужого тела, даже не зная, что их ждёт завтра. Шатен, поджимая губы, тянет к себе ближе, словно боится, что, отпустив, вновь потеряет.       — Нил… — мужчина под спину зарываясь, обнимает крепко, щекой к груди притирается, царапая небольшой щетиной, вопросительно мычит в ответ, — Пообещай, что это был не просто секс, — младший молчит несколько минут, млея от ласковых прикосновений, жмётся к горячему телу как можно ближе, позволяя себе ещё несколько минут покоя.       — Обещаю, — приподнимаясь со своего нагретого места, он без капли сомнений тянется к опухшим губам, собирает редкие солёные капли, скатившиеся по щекам.       Им обязательно придётся с этим разобраться.       Но не сегодня.