Сыночек.

                  По полу коридора разносится пыль, поглощаемая тьмой. Хотя, тьма поглотила не только её, но и всё здание в целом. Лампы не могли спасти даже половину бледно-зелёных стен, тусклое освещение от подобного старья совсем уж удручает — удивительно, как школьники вообще добираются до дома после уроков?              Калеб такими вопросами не задаётся — он всегда выходит из школы под ослепляющий кружок фонарика. Его отчим работает школьным охранником, а потому они вместе последние уходят, после себя позволяя ночной темноте сожрать всё без остатка.             Фонариком, кстати, Войд пользуется при уходе не просто так — у самого зрение хромает, мало ли на что наступит, да и его пасынок в детстве часто просился взяться за руку, лишь бы не чувствовать страха перед тьмой, перед неизвестными спрятанными ужасами в ней. Страх давно забыт, а привычка у взрослого осталась, периодически навевая из-за лишь своего наличия тёмно-ностальгическое чувство.             Калеб понимал, что его отчима накрыло чем-то необъяснимо приятным от воспоминаний, в те моменты, когда тот разрешал ему посмотреть фильмы по СТС перед сном или выпекал что-либо к ужину, по стандарту это было пирогом с незамысловатой начинкой, но могло быть и чем-то послаще, вроде творожной запеканки или черничного мягкого печенья — тогда уж юноша тихо сиял от счастья вместе с Войдом, думая, что они оба стали на десять лет моложе.       Ещё о счастье — традиция ходить в церковь каждое воскресенье. Не было ни одной недели, когда они бы не посещали храм, что у одноклассников порой вызывает вопросы или смех. Войд искренне верил в Бога, и Калеб перенял это вместе с воспитанием от бывшего военного человека. Калеб не матерился, после редких рукоблудий молился, еду не выкидывал, с отчимом участвовал в благотворительных мероприятиях… Это всё стало уже обыденными вещами, чем-то само собой разумеющимся. Войд верил, что его мальчик вырастет чистым человеком.

***

            В настоящий момент, школьный охранник, Войд Назарович, смотрит на часы — ровно два часа дня. В своей коморке, утыканной мониторами с трасляцией камер наблюдения, и небольшим хламом, сидит не только он, но и Калеб. Младший обедал, прожёвывая чуть желтоватыми зубами бутерброд да запивая чаем из термоса. Лицо его щурится, как только замечает на столе отчима ночной фонарь, и эта реакция никогда не проявлялась на фонарь раньше. Что-то не так сегодня.       — Я не могу пойти домой сейчас? — Проглотив кусок пищи, спрашивает юноша. Недовольный и молчаливый взгляд служит отрицательным ответом, — Пожалуйста, я же итак нормально на уроки хожу…       — Нет, это исключено. Все нормальные дети сидят и учатся, и ты ничем от них не отличаешься. Ещё скажи, что завтра в церковь ехать не хочешь.       — Хочу конечно, Войд, но сегодня…       — Ещё раз тебе говорю, Калеб, нет. Домой пойдёшь после уроков со мной, как обычно. И ты не ответил, что с твоими щеками — температуры вроде нет, а краснее помидоров, может утром съел чего? — Голос ровный, строгий, будто бы отдалённый. Калеб сжимает полиэтиленовый пакетик с новой силой, несколько прядок волос закрывают расширенные зрачки, стоило лишь опустить голову.       — Может быть… — Если бы Войд обернулся, то заметил бы, как школьник сидит ссутеллым, закинув ногу на ногу.             Звонок с перемены. Калеб покинул коморку, едва не обняв отчима на прощание — он никогда так не делал, с чего такой порыв нежности на пустом месте? Неровно выдохнул, тихо пожелав хорошего дня и опуская руки по швам, как положено, и выпрямляя спину. Войд ответил отрешённо, в голове сделав вывод, что поговорит о подозрительном поведении юнца уже дома. Уроки длились мучительнее некуда.       Так и наступила половина девятого часа, вечер.       Калеб прячется в шкафу, куда обычно его одноклассники вешают осенние или зимние куртки — яркий свет фонарика, что противен ему сегодня, досюда не достанет. Кабинет на ключ решил не закрывать — лишь плотно совместил дверь с деревянной рамой при помощи тряпки, когда-нибудь взрослые точно починят замок.             Слышатся аритмичные вдохи, а за ними и прерывистые выдохи, юноша нервничает, потной ладонью прикрывая покусанные губы. Сложно было держаться весь день, если не сделает всё сейчас же — сойдёт с ума.             Пубертатный период — очень страшная вещь. И даже не ясно, для кого данный обязательный жизненный этап является более болезненным и тяжелым: Для взрослых, опекающих ребёнка? Для самого ребёнка?       Правильного ответа нет, но в ситуации Войда и Калеба, однозначно, тяжело приходилось двоим.             Тщательно глаженные утром брюки вмиг стали до жути помятыми, вдобавок ещё и мокрыми, в одном конкретно месте. Паху. Калебу стыдно. Он правда не в силах терпеть больше. Дрожащие, почти трясущиеся, кончики пальцев оглаживают твёрдый бугорок. Подушечки пальцев, даже через два слоя одежды, отлично заставляют юношу почувствовать столь желанное, тягучее и необходимое удовлетворение. Прижимает вторую ладонь ближе к губам, заполняя стенки шкафа шумным дыханием через нос, что покрылся румянцем вместе с щёчками и ушами. Расширенные зрачки прикрылись веками, ресницы подрагивали, он с трудно подавляемой, поистине стыдливой и непривычно разгорячённой улыбкой сильнее надавил на стояк, после едва-едва провёл ногтями вдоль — скрежет бьёт по ушам не хуже звонка на уроки. Набирает в грудь воздуха, задерживая внутри лёгких и с напором проводит нижней частью ладони вниз, заставляя себя же рывком избавиться от воздуха через томное мычание. Повторяет этот набор действий ещё, и ещё, грубовато гладя себя, погружаясь в тёмное болото своих фантазий.             Сегодня ему приснился Войд.       Это и стало спусковым крючком для желания вздрочнуть с самого утра.             Мальчишка в середине десятого класса, а значит называть его мальчишкой не совсем уместно.                   С Войдом он прожил примерно половину жизни. Они порой забывают, что не связаны кровным родством, пускай и не нарекают друг друга отцом и сыном. Однако, порой Калеб вовсе не мог вспомнить, что они семья.             Был страшный интерес к Войду, как к мужчине. Как в ком-то роднее и ближе, чем мать, которую смутно помнит, и важнее, чем сам Господь. Можно сказать, что Калеб временами обожествлял Войда. Потому, старался не совершать грехопадение, убирая руки подальше от члена и умирая от переизбытка желая, но оставаясь чистым.             К сожалению, сегодня цветок распустился на яблоне, созревая в заманчивый плод.

***

      Вчерашний сон был расплывчат и туман. Калеб не хотел понять, по ненадобности, где они — нечто просторное, хотя они вдвоём так близко друг к другу.             Фиолетовые очи с пеленой нежности и волнения рассматривали его, Калеб держался за чужую металлическую ладонь — протез со времён военной службы, — оглаживая скулы и щетинистый подбородок. Невинный поцелуй в кончик носа. Повторился уже с лбом, чуть прикрытый челкой — её Калеб на время подправил, отодвинул, целуя дважды. Кажется, сейчас этот строгий мужчина являлся чем-то слаще мёда и податливее разогретого пластилина. Соприкоснулся губами с губами напротив, послышался скромное мычание.       — Калеб… — На толику отвернул голову, сжимая руки пасынка сильнее, — … Не стоит…       — Ещё как стоит. — Голос уверенный, торопливый, полностью убеждён в правильности происходящего. Повернул личико приёмного отца обратно к себе, впиваясь в губы на несколько секунду. А стоило отстранился, так с придыханием продолжил, — Пожалуйста, ты же тоже этого хочешь.             Юноша сместил обе руки на широкую талию, не пытаясь понять, в какой позе они находятся — вместе, вплотную, больше и не нужно. Пальцы словно пробили кожу, расплывчатым жаром окунаясь в крепкие объятья, не давая шанса выбраться. Войд не стал сопротивляться, держась за предплечья Калеба и утыкаясь лбом в его плечо, неровно дыша.       — Ты же тоже любишь и жаждешь меня… — Окунулся носом в лохмоватую макушку, безумно хочется съесть волосы, открыв вид на мозг и рассмотреть чужие истинные чувства, — … Ведь так?..       — … Так… — Немногословный ответ, а в груди затрепетало. Бредовый сон. Нереалистичный сон. Но он сплошь и рядом переполнен счастьем. Их нетрадиционая, неравная любовь взаимна.             Калеб, радостно, будто ребёнок, захихикал, чуть спускаясь и прижимаясь щекой к груди Войда, обнимая до судорог в руках. Беспрерывно шепчет слащавости, оглушаясь от того, как сердце серого человека сбилось с ритма, ускорилось, Калеб с нескрываемой улыбкой принялся расцеловывать грудную клетку. Одежда растворилась. Калеб всегда хотел коснуться его с интимными мотивами.             Стиснув мягкие бёдра, вернее их остатки — продвинутые импланты начинались где-то с половины соблазнительной части тела, — молодой человек впился губами, а затем и зубами, в кожу, скрывающую рёбра. Войд кратко издал звук, полный боли и недовольства…       … И тогда Калеб проснулся. Всё закончилось на разочарованном в болезненной близости отчиме, и идея удовлетворить его, услышать блаженный стон, овладела сознанием.

***

            Зато сейчас, в шкафу, он прекрасно видит продолжение.             Ширинка брюк расстегнута, нижнее бельё слегка стянуто вниз, ровно как и крайняя плоть на половом органе — пальцы резковатыми движениями то оттягивают её, то возвращают к краю головки, пока вернуть не получается — затвердел, перевозбуждён. Калеб представляет руку Войда на себе, никак не свою.             Воображаемый мужчина целует в лоб, ускоряя движения снизу, отчего школьник протяжно мычит, запрокидывая голову и подставляясь под поцелуя, слегка щекотливые из-за чужой щетины, и случайно ударяясь об деревянную стенку шкафа.       — Нравится? — Бархатный, надменный голос. Такой родной, и такой горячий сейчас, что надрачивания становятся ещё более активными.       — Да!.. — На выдохе отвечает, резко опуская голову и чувствуя, как капли пота стекают по лицу вместе со слюной и слезинками перевозбуждения. Глаза не открывает, фантазия всё рисует вместо них — отчетливое обнаженное тело, слегка смущённая, но тоже похотливая, улыбка, и интересующийся взгляд, — Мне нравится, Боже, продолжай!       — Хорошо… — Вся активность внизу контрастирует с медленными речами сверху, Калеб буквально тает. Ноги дрожат, до упора упираясь в стены несчастного тесного шкафа, и представляя, как Войд приподнимается перед ним.             Хватка сужается, Калеб мычит громче, даже не пытаясь глушить себя ладонью — хватается за волосы, что неприятно прилипали к лицу, и заодно вытирает слезинки. Щёки горят, кажется, что из шкафа исходит клубки дыма. Тот, в ком он всегда нуждается, и кого любил искренне, присаживается на его бёдра и потирается об половой орган, пылая в улыбке вместе с Калебом. Поцелуй в висок, трепет в груди ласкает не хуже рук, что оглаживают шею юноши, плавно переходя ниже. Снова приподнимается, дыша на ухо, и позволяет Калебу взяться за бёдра сильнее, до отметин, чтобы он вдальнейшем именно Калеб управлял процессом. Оба счастливы.             Под растянутый гортанный стон одного и сладкий выдох второго, проникновение случилось. Внутри Войда тепло и узко, нигде в мире не найти ничто более приятное и согревающее душу. Хочется изучить вдоль и поперёк…       — Дашь немного привыкнуть? — Неловкий смешок, механические ладони ложатся на плечи младшего, пока тот ему несколько раз кивает, замедляя темп. И вправду, почему начало такое быстрое и грубое? Нельзя грубить и делать больно любимому человеку. — Спасибо…             Тело отчима выглядит идеально, пускай для некоторых может показаться дряхлым. То, как он сидит на нём, ссутулившись и для удобства пошире раздвинул пышнейшие бёдра… Калеб готов кончить прямо сейчас. Разгрызть нещадно эти соблазнительные бока, дабы остались синяки, ах, он снова захлёбывается!..       — Войд, я люблю тебя… Я люблю тебя, Господи, люблю-люблю!.. — Задыхаясь, шепчет мальчик, резко начиная толкаться в него, отчего сверху доносится несдержанное и даже удивленное оханье.             Войд щурится, с силой вцепляясь в плечи напротив, пытаясь удержаться и не свалиться от него — слишком грубовато для первого раза. Осматривает тело ладонями, оглаживает, резко сжимает и заставляет голосок сверху содрогнуться в стоне. Чувствует, как ранее девственные стенки его обволакивают, с какими сладкими шлепками ударяются их тела, просто не может остановиться! Хочется больше. Задыхаются уже они оба.       Через улыбку, полную скромности и чего-то обжигающего одновременно, Войд постепенно переходит на хрипловатые постанывания, жмурясь и надламывая брови в невинном жест. Обнимает, прижимая кипящую от возбуждения голову к мягкой, голой груди. — И я тебя люблю, Сыночек…                   — … Что?       Калеб открывает глаза. Напуганный взгляд цепляется за испачканную в сперме ладонь. Рядом никого нет, и холод охватывает без остатка. Из темноты деревянных стен на него что-то смотрит.                   — Я сейчас представил, что…       Зрачки сужаются, слезы более не являются пораждением похоти и усиливаются в объёме.                   — … И он меня назвал…       Страшное осознание произошедшего.                   — … Сыном?..       Вдалеке сознания что-то громко треснуло. На него смотрел Господь, отказываясь принимать произошедшее.                   Он только что дрочил на Войда.       Бросило не просто в холод, нет, в самый настоящий леденящий душу ужас.       Стыд.             Как вообще до такого можно опустится?       Противно.             Натягивая на себя бельё обратно, Калеб сощурил глаза — щиплют нестерпимо. Заплакал, пряча лицо в уже вытертых досуха ладоней, но понимал, что чистыми они никогда вновь не будут. Слёзы не помогут смыть грязь с его похотливой морды.       Хочется спрятаться и никогда не показываться на глаза Войда. Он только что его предал и унизил. Он только что выебал его в порыве греха.             Да, он хотел это сделать, и долго об этом грезил. Но не смел совершать желаниемо, молясь раз за разом, стараясь списать всё на девиантные мысли из-за гормонов.       И ещё, по правде, в этом тексте есть маленькая доля вранья… Калеб никогда забывал о своём родстве с Войдом. Тот был ему важен и дорог. Опять же, он его порой обожествлял! Уважал, слушался, воспитывался в строгости и заботе. Он понимал его. Он хотел быть прилежным и чистым для него. Они были хорошей семьёй. И ни разу до сей поры дело не доходило до воплощения тёмных утех, пускай и только при помощи руки с больной фантазией.       Юноша отныне не сможет считать себя человеком — падший сброд, возомнивший из себя не пойми что, и отныне его мнение о себе правильно. Никакой пост, никакая мольба, никакая порка, совершенно ничего не сможет отмыть столь тяжкий грех.       Хуже всего то, что действия произошли в школе. Он подрочил на своего приёмного отца, сидя в школьном шкафу, куда невинные второклассники кладут чистую одежду, а его ровесники прячут от девочек подарки на восьмое марта. Резко Калеб осознал, что ему нравятся мужчины. Тошнота подползла к горлу, он сдавленно мыкнул от отвращения и сжался в комок. Он грешник, инцестник и гомик. Войд никогда не полюбит его вновь.

***

      Наверняка взрослый ищет его… Паникует, бедный. Лучше бы его приёмный оборванец умер на месте. Непривычно шустрые шаги распространяются то по одному концу коридора, то по другому. Войд был бы счастлив, если бы однажды администрация установила камеры в кабинетах, а не только в коридорах да местах общего сбора. Сердце кровью обливается, куда пропал его малыш?       — Калеб? — Встревоженный вопрос разнёсся по кабинету, голос сипловат, — Ты здесь?              Они должны были встретится у главного выхода, как положено, но никто так и не приходил. Это была настоящая паника. Калеб не узнал голос отчима сразу.             Испуганно дёрнувшись, он издал непроизвольный шмыг, что сразу же был услышан. Тяжелые и беспокойно-торопливые шаги всё приближались, пока Калебу не пришлось закрыть лицо трясущимися ладонями, лишь бы вновь скрыться от света фонаря. На время тьма его отпустила.       — Господи, Калеб!.. — Войд с шумным выдохом, рывком открывая дверцу шкафа шире и почти вытаскивая оттуда пасынка, крепко обнимает, прижимая к болезненной груди его заполненную мыслями голову, — Ты почему тут спрятался? Что случилось? Боже, я тебя тут обыскался, Калеб, как так можно?.. — Пасынок впервые увидел мужчину в таком состоянии. Как бы он не провинился, как бы не напортачил, что бы не сказал в порыве эмоций или как бы не выматывала его отчима работа, никогда он не видел настолько беспокойных, готовых заплакать фиолетовых глаз, и не слышал доселе ни единой ноты подобного ужаса в обычно уставшей речи.       — Я… — Его затрясло сильнее. Слёзы постепенно пропитываются в ткань рабочей формы отчима, он не решался обнять в ответ, руки по швам, — … Я так виноват…       — Что такое, ты с кем-то поругался? Ты из-за этого домой днём просился? — Войд взял Калеба за плечи, слегка отстраняясь, чтобы осмотреть его — Что случилось? Ты плачешь? Я же тебе говорил о… — Замялся. Сердце сильнее завыло, читать нотации расхотелось. Они оба напуганы.       — Прости, я правда… Войд, мне очень и очень жаль… Я клянусь, я…. — Не выходит произносить речь внятно. Захлёбывается. Фонарик спас его, как когда-то в детстве, как от чего-то страшного — самого себя например, но она снова окутывает. Тепло, защита, касания, о которых только что грезил, вот они! Но почему-то так хочется убежать. Он не достоин тепла больше. Тьма внутри разрывает от попытки вернуться в свет и святость.       — … Ладно. Дома поговорим. Господь помилуй, ну и напугал ты меня, чтоб больше так не делал, никогда, понял?             Войд окончательно выдохнул, ещё раз обнимая приёмного сына, но уже расслабленнее и нежнее. Калеб шмыгнул, еле слышно угукая и слабо взявшись за чужую спину.                   — Прости меня, пап…       Фонарик упал на пол с глухим стуком.             Дома они так и не поговорили.