Реабилитация.

Было громко. Тело отказывалось реагировать. Он не понимал, как мог оставаться таким бессильным на протяжении всех тех лет, что прожил здесь. Не в первый раз его наказывали, да вот только к счастью или нет, регенерация была хорошая. К счастью – потому что боль переставала мучить хоть на какое-то время. К несчастью – потому что укусы, синяки, гематомы, переломы заживали, будто ничего и не было, а след оставить хотелось. Поэтому регенерация была прямой провокацией. Способ нашелся. Оказывается, это было так просто – чтобы тело не могло регенерировать так быстро, как должно, нужно истощить его ресурсы. Хорошо работало истощение. Поначалу он не понимал даже. Не то, чтобы раньше к нему относились с каплей уважения, сочувствия или заботы, а потому, когда еды в его тарелке стало меньше, он принял это. За совсем крошечным, скрипящим, квадратным столом, в кругу трех других, возможно, кто другой и заметил бы разницу, да только он эту игру в семью ненавидел больше всего на свете и, хоть не мог начинать есть раньше остальных и уходить из-за стола ему нужно было последним, старался съесть все как можно быстрее. И не заглядывать в чужие тарелки. Сидеть, опустив взгляд, не думая ни о чем. Ни о чавканье, ни о феромонах, ни о разговорах за столом, ни о руке на своем колене. Лишь рассматривая текстуру дерева. Если и говорили, то выводили из себя. Запал как-то реагировать пропал еще в юношестве. Когда пришло осознание, что ни он сам, ни в этом доме, ни за его пределами никто страданья прекратить не может и не хочет. Нельзя прекратить слушать, однако можно не реагировать слишком явно. Лучше вообще запрятать, подумать о чем-то другом, но не уходить в свои мысли слишком, чтобы продолжать отвечать на вопросы. Когда он начал так делать, бить стали чуть реже. В момент, когда он промолчал в первый раз, он сломался. Даже победоносная улыбка человека не злила его столь же сильно, как собственное бессилие и смирение. Именно смирением это и было. Он не сделал то, что его просили, ему вновь сломали ребра и бросили за домом, но, чувствуя, как затягиваются раны, больше боли он испытывал от надлома куда более глубокого. Едва касаясь своей груди, хрипя, он все еще не мог ответить самому себе, почему же он промолчал. Сейчас он понимает, что так просто легче. Над ним в любом случае будут продолжать измываться, но вспыльчивостью он будоражит их кровь и провоцирует, а так за послушание и молчание его иногда хвалят. Похвала. Похвальное молчание. От этого его коробит больше всего. Он не хочет быть принятым этими людьми. Оглядываясь на других, тех, кто, живя в их стае, может даже улыбаться и подначивает его повторять, он не понимает. — Ну ты чего грустный? Унылый всегда такой, ни с кем не общаешься толком. Уж не знаю, что дома у вас творится, но живешь ты с великими людьми! Они многое сделали для стаи. Не создавай же им проблем. Все все знают. Так же, как и он знает, что творится дома у этого примерного омеги. Он понимает, что тот говорит, но выжать из себя ничего не может. Тому и не надо – ему надо поучить, сказать, как правильно, как надо. Возможно, так этот омега сам уходит от своей боли. Пуская в другого стрелы. Он не счастлив. Он молчит и об этом. Но он не притворяется. Ему никогда не доставляют удовольствие действия жителей его дома, он не питает ни к одному из них никаких чувств, кроме ненависти. Пусть они спасали стаю бесчисленные количество раз. Без разницы. Пусть горят в синем пламени. — Знаешь, охота – это дело альф. — Ах, у тебя еще не было течки, точно, — поправляя положение ребенка у себя на груди. — Прости. — Ничего, когда прийдет, ты поймешь. — И все у тебя хорошо сразу будет, ну? И с улыбкой слегка толкнуть кулаком в плечо. Мерзкий. И жалко его. Винить не в чем, омеги тут все такие. Вся стая была буйная. Молодые альфы любили подраться смеха ради, не редко заходя слишком далеко и отрывая друг другу куски плоти. Порой это заканчивалось летальным исходом. Но несмотря на редкость, внимание на это обращала разве что омега мертвого. Рыдать было некогда, ее либо продадут как проститутку, если не родила альф, либо убьют, если те имеются. Все же портить репутацию подрастающему поколению не хотелось. Но то не важно. Кольнуло. Ладно. Важно. Страшно. Но не тем утром. Утром его беспокоило то, что из-за такого буйного поведения, когда альфы носились по всей округе, чуть ли же сбивали деревья одним мощным, случайным толчком и вполне себе иногда задевали дома, надобность иметь зеркала пропала. Зачем? Омега должна быть скромной, красота оценивается ее альфами, а не ей самой. Альфам любоваться собой так и вовсе не нужно. И все же зеркальце у него было. Он случайно наткнулся на него во время охоты, напоролся лапой, благо тогда регенерация работала хорошо, и он мог припрятать стекляшку в теле пойманного зайца, а перед тем, как добычу начали делить, из-за “невнимательности” принес зайца сразу в дом и спрятал зеркальце. Альфы быстро всполошились, когда поняли, что еды недостает и оправдание об усталости им не подошло. Было не хуже, чем обычно. Разве что обычно его бьют одни и те же люди, к их ударам он привык, а тут другие альфы его избивали, не сдерживаясь – потому что пройдет, – ломая кости, особое внимание уделяя рукам, чтоб не хотелось воровать больше. Альфам, с которым он жил, прилетел нагоняй о плохом воспитании омеги. О м е г а. Коей его никто не считал. Таких называли поздними, но обычно задерживалось на год-два, у него же не проявилось и через пять лет. Долго. Он был этому рад. От омег его воротило не меньше, чем от альф. Альф он ненавидел и побаивался, а к омегам питал отвращение. Лицемерные, лживые, похотливые, не способные жить самостоятельно, нуждающиеся в постоянном контроле. Он пока таким не был и каждый день, просыпаясь в здравом уме, без горячки, радовался. Пока он не омега все в порядке. Итак, как-то на охоте он упустил дичь. Среди альф он был самым проворным, и благодаря не столь большому размеру, мог пролезть туда, куда не могли они, но в момент погони в глазах начало двоится и он на полной скорости врезался в дерево. Почему-то долго не получалось подняться. Резко все силы и мысли покинули его тело. Он продолжал валяться безвольным куском на хладной земле, пока его холку не прикусили и без особой нежности, рывком подняли на ноги, рыкнули не пойми что и велели валить домой. Два раза о таком просить не надо. Он вертелся. Зеркальце было маленьким, легко помещалось в руке и, конечно, не могло показать всего, но то, что он увидел, хватило. Иногда в реке он замечал свое лицо, но в зеркале он выглядел совсем по-другому. Лицо осунулось настолько, что смотреть было страшно. Губы потрескавшееся, глаза впалые, с глубокими тенями под, взгляд как у мертвой рыбы. Он не выглядит так даже в подростковом возрасте. Поставив зеркальце на полку и сделав пару шагов назад, Он смог разглядеть каждый позвонок, каждое ребро. Обычно подкаченные руки и ноги как будто лишились мышечной массы и сделались столь худыми, что были похожи на палки, даже плечи стали угловатыми. Тогда то он и понял. Что-то не так. Он начал анализировать и к ужину созрел достаточно, чтобы, сев за стол, смотреть на тарелку долго, настолько, чтобы у него с цоканьем спросили в чем дело. — Кажется, у меня слишком маленькая порция. Он жил в небольшом домишке вместе с отцом, ходящим под именем Оу Гун, а также с Шэ Хаораном и Шэ Ли. Места едва хватало, но благо все они находились внутри только во время сна, в остальное же время старшие альфы занимались делами стаи, Шэ Ли помогал им или же развлекался с друзьями. Омеге же надо было следить за домом. на охоту получалось ходить только с разрешения Шэ Ли и в его же сопровождении. Оу Гун говорил, что ничего такого в том, чтобы положить их с Шэ Ли на одну кровать нет, все же и так решено, но Шэ Хаоран был категорически не согласен с этим и, укладывая омегу поодаль, можно было легко проследить не сбежала ли она в течение ночи. Либо Шэ Хаоран был слеп, либо недостаточно умен, думая, что его сына остановит то, что спят они в разных кроватях. Шэ Ли было достаточно, чтобы Шэ Хаоран ушел из дому, чтобы начать цепляться к нему. Оу Гун ничего не скажет, он только рад. У него свои причины. Оу Гун был не против того, что его сына сношают без согласия. — Зато есть крыша над головой, — иногда приговаривал он, когда шел вслед за сыном в лес и заставал его за опорожнением желудка. Потом ходить перестал, видимо, понял, что он делать с собой ничего не собирался. Да и вообще он ему не родной. Маленькая тайна, которую он знал. Только раз услышал и все последующие годы думал как же так. Стоило ли печалиться, что всю жизнь до подросткового возраста ему врали или радоваться, что этот человек не был связан с ним кровными узами? Только раз он все же узнал в чем дело. Отец напился и, не гнушаясь состроить страдальческое выражение, сидел, закрыв лицо в руке, да говорил. Говорил, что всю жизнь его шпыняли в стае. — Мрази. Ненавижу. Ну рыжий я, и черт бы с ним, ан нет, эти всегда найдут за что зацепиться и если слабину хоть раз, хоть один раз дашь, то все. Кранты. Не выдержал. Ушел лет на пять, один все жил, вот только оборотни существа такие, социум им нужен. Смысла просто так возвращается не было, а вот если бы сын у него альфа был, то приняли бы с радушием. Оу Гун не сказал, как именно он ему достался – выкрал ли, убил ту пару или ж сами те отдали. В последние два варианта верится больше, за все годы никогда не привозили в их поселение ни один листок с поиском рыжего мальчишки. — Оплошал я знатно, конечно, — смешок тихий, но наполненный такой сильной печатью, будто всю жизнь с грузом этим живет. — Омегу взял. Дальше и сам додумать мог. Пожил чуток все также в лесу, а после, когда сын подрос уже, пришел к стае. Пару искать. Шэ Ли, с детства бойкий и получающий все, что хотел, яркого новенького приметил сразу и, даже будучи ребенком, хотел обозначить свои права на него. Шэ Хаоран взял их под крыло. Они с Оу Гуном были одного возраста, главное их отличие было в том, что Оу Гун пребывал в вечном беспокойстве, а Шэ Хаоран в полной уверенности в себе и своих решениях. Течка все не наступала, а желание Шэ Ли все возрастало. — Был бы ты обычным омегой, было бы проще, — фыркал отец. — Пять лет прошло, тебе сложно что ли? Как только Шэ Ли поставит тебе метку, то мягче станет. Скорее полностью потеряет интерес. Может, то даже лучше. Он Шэ Ли обещан, пропал им вдоль и поперек, да только не дается никак. — Из-за рыжей шерсти. мог бы сказать, что обрюхатил черную омегу и взять кого поприличнее, может, альфу даже. Но повезло мне. — Но я знаю точно – звали тебя также. Не стал имя менять, хотя надо было, — и по слогам озвучил. — Мо Гуань-шань.

***

Шумно. Слишком. Альфы из стаи отвратительно вели себя не только с соплеменниками; сцепиться в схватке с волками другой стаи – это уже обычай. Слушая горделивые разговоры о том, что они с огромным удовольствием разрывают глотки другим альфам, сомневаться не приходилось. — Было бы славно, если бы нам отдавали овдовевших омег. — У тебя и так их двое. — Их дырки не вечны, вообще-то. Шэ Ли часто брал и других омег, иногда при Мо Гуаньшане. Думал, что это может его задеть. Однако уже давно плевать. Омеги были не более чем удобными вещами с хозяевами, которых метили оставляя на всю жизнь запах своего владельца на коже. Вроде пару дней назад Шэ Ли заходил и проболтался, что они выкрали омегу из чужой стаи. Приглянулась одному из его друзей. Честно, Мо Гуаньшаню было не до этого. Лежа около недели в подвале, его главным беспокойством была непрекращающиеся боль. Пара ребер справа, одно слева, обе передние лапы; челюсть при шевелении болела, но навряд ли была сломала; когда он морщился, нос покалывало, в первый день из него обильно текла кровь, видимо, до сих пор не зажил. Шэ Ли приносил воду и еду, но мало, основная цель его визита это удовлетворения своих извращеных желаний. Ему нравилось наблюдать за еле живым омегой, который был зависим от него. Из-за сбоя в организме, ни один из его укусов не исчезал. Он мог оставлять столько меток, сколько хотел. В тот момент он просил перекинуться человеком. В волчьем обличии было легче, казалось, что боль притуплялась и не было так холодно лежать на полу, но отхватить еще пару пинков желания не было. На теле человека же укусы оставлять было легче, кожа намного тоньше шкуры, и видимость была лучше. Он впивался в плоть клыками и, казалось, хотел оторвать кусок. Потом укладывал Мо Гуаньшаня себе на колени, игнорируя стоны боли, запускал руку в волосы и оцарапывал скальп. Сухая ладонь давила на кожу, будто пытаясь проникнуть сквозь череп, вызывая неприятное, щекочущее чувство, от которого внутри поднималась волна беспокойства. Каждый раз, когда пальцы дергались, они тянули за собой волосы, цепляясь за корни и вызывая резкую боль. Это касание было холодным и бездушным, как будто на голову опустился холодный, шершавый металл, оставляя после себя ощущение, будто вся кожа головы теперь покрыта мелкими шрамами от этого жестокого прикосновения. — Думаю так лучше всего. Раз нельзя поставить тебе метку и остальные продолжают пялиться. Шэ Ли пошел в своего отца. Многие старшие альфы говорили, что он похож на Шэ Хаорана в молодости, разве что чуть глупее. Худощавый, высокий, с острыми и грубыми чертами лица, нос с горбинкой, особенность всех альф этой стай, глаза цвета помета, не слишком большие, но именно что плотные пальцы. Шэ Ли перетащил шкуру, на которой спал, на люк в подвал, чтобы не дай бог Мо Гуаньшань не сбежал. Едва дышащий, со сломанными конечностями, с ужасной регенерацией, учитывая, что дома три альфы, за его пределами еще несколько десятков, а дальше огромный лес с уже чужими оборотнями, мо Гуаньшаню только о побеге и думать бы, да, конечно. … Три метра под землей. Подвал стал его гробом, но вместо земли Шэ Ли использовал свое отношение. Последние два дня он не спускался. Мо Гуаньшань слышал топот их ног, но все они лишь проходили мимо. У других членов стаи, должно быть, вопросов не возникало или же Шэ Ли прямо сказал, что сделал. Вчера он привел кого-то омегу в дом и, как бы Мо Гуаньшань не пытался отключится, хрипы, стоны и крики он слышал. Ему плевать, с кем Шэ Ли. Плевать. но но Он молился, чтобы о нем не забыли. Чтобы в подвал заглянули для того, чтобы достать его, а не за соленьем. Сегодня было очень шумно. Наверное, все-таки на них напали. Ни Шэ Ли, ни Шэ Хаоран, ни Оу Гун, ни кто-либо еще не пришел за ним, значит, либо они все еще стараются отвоевать территорию, либо забыли про него. Ночью в подвале особенно холодно. Не было чем укрыться, пол, на котором лежал Мо Гуаньшань, забирал тепло тела и он подрагивал даже будучи в шкуре волка. Иногда до него долетают звуки битвы — скрежет зубов, раздирающих плоть, и хриплое дыхание, прерываемое болью и яростью. Кровь волков смешивается с запахом сырого дерева, проникая через щели в стенах и заполняя воздух густым, медным ароматом, от которого в глазах темнеет еще сильнее. Не столь важно. Мо Гуаньшань покорно закрывает глаза, не борясь с усталостью. Последние пару часов он не может пошевелится, наверное, его шкура, пропитавшись кровью, примерзла к полу. Он не знает, что происходит снаружи. Какой там сейчас расклад? Возможно, чужим удалось застать стаю врасплох, а возможно те напали необдуманно и многие из них уже умерли. Мо Гуаньшань задыхался от запаха крови, от большого количества феромонов. Ненависть, злость, желание убить. Нутро переворачивалась. ему хотелось рвать, но рвать было нечем. С оглушительным грохотом дверь в подвал упала на пол. Сил дергаться не было, сопротивляться он все равно не смог бы, Мо Гуаньшань лишь приоткрыл глаза и посмотрел вверх, на дыру, в которой виднелась человеческая фигура. Альфа. Альфа. А л ь ф а. Одно слово всплыло в сознании Мо Гуаньшаня и повторялось без остановки. Что-то было не так, не так, как ощущаются альфы обычно. Чужак. Слово такое неприятное и мерзкое. Не принятый, непонятный – это чужак. Но этому человеку это слово не подходило – едва появившись, он поразил Мо Гуаньшаня тем количеством эмоций, сколько он не видел ни в одном взгляде до этого. Мо Гуаньшань не понял этого человека. В его взгляде не было насмешки, не было ненависти или злости, он смотрел на Мо Гуаньшаня, чуть приоткрыв рот и опустив плечи. — Тянь! — никто из них не шевельнулся. — Тянь, быстрее! — прозвучал рык совсем рядом. Оборотень по ту сторону терял терпение. Наверное, Тяню нужно его убить. Но ему было бы все равно на то, что его продолжали звать. Он вперил свои до безумия удивленные глаза в Мо Гуаньшаня. только когда тот прикрыл глаза, он зашевелился. Парень поднялся на ноги и, бросив еще один взгляд вниз, в один шаг скрылся из поле зрения. По звуку через несколько секунд он выпрыгнул из дома, чуть не упав, и понесся непонятно куда. но хотелось туда же. На улицу. Мо Гуаньшань хотел бы еще раз побегать по лесу. Но реальность не позволит ему сорваться с места, разбежаться и раствориться в темноте леса, позабыв эту стаю как страшный, поистине страшный сон.