Клинок и кинжал

      Я стоял посреди кабинета, посреди погрома, от чего было стойкое ощущение, что теперь это моя жизнь, с которой придется мириться. Я всю жизнь видел войну и ждал дня, когда вздохну спокойно. Но теперь я ощущал, что хоть и война закончилась, дом больше не был мне родным. А ведь он был тем местом, где я мог спокойно вздохнуть и обдумать, что делать дальше на поле битвы. Странное было ощущение. Ведь дом, в котором я вырос, внезапно стал моим новым полем битвы.       Я услышал звук. Тихое перестукивание осколков. Константин вывел меня из ступора, собирая осколки вазы. Запоздало дошло, что все это время я сверлил взглядом дверь, а Константин пытался меня окликнуть, но не получил ответа.       Я сел на корточки рядом с Константином, чтобы ему помочь. Я хотел сесть к нему близко, непозволительно близко, но... В сердце было сомнение, что стоит это делать. Поэтому лишь молча помогал ему.       Я не понимал, что теперь делать. По сути, Айнакар не напрямую угрожал Константину. Но и одновременно я не понимал, чего именно добивался Айнакар. Он не говорил что хочет, не ставил ультиматумы. И от того, что он не говорил, что именно хочет, то и не было ясно, что ожидать от него. От чего была мысль, будет ли лучше, если Константин уедет.       — Хмуришься так, будто мы попали в засаду, — попробовал пошутить Константин, но его смешок был нервный. Он пытался лишь немного успокоить меня.       Я посмотрел на него, внимательно собирающего осколки. Он почувствовал мой взгляд и, смутившись, поднял на меня глаза.       — Я не люблю, когда ты так хмуришься.       — Знаю, но нужно быть готовым к войне.       Константин вздохнул и покачал головой. Он был против конфликтов и всегда оптимистично настроен. Всегда сглаживал мои углы и успокаивал мой огонь.       — Помнишь, как говорят в части? Предупредительный выстрел — не всегда начало войны.       — Ты думаешь?       — Ага. Думаю, можно нужно обойтись малой кровью. Да и нужно даже!       А после опустил голову и сказал уже не так зычно.       — Но если нужно... Я уеду.       Тихие слова, которые тонкой иглой вошли в моё сердце. Глаза стали влажные, но пришлось проморгаться, чтобы не показывать это Константину. Мы оба понимали, как сложно нам дастся это расставание, которое произошло спустя долгожданное воссоединение и мысль, что теперь то все наконец наладится.       — Я постараюсь договориться,— произнес я, собрав все силы в кулак.       Он правильно размышлял, надо идти на перемирие. Как можно меньшей кровью. Но я не понимал, готов ли Айнакар на это?       Вечером был назначен бал в нашем дворце. Одновременно посвящённый долгожданной победе и для того, чтобы знать могла познакомиться с доблестными воинами, что были удостоены титула. И к тому же, свежеиспеченная знать, не знали о правилах поведения в высших кругах, поэтому тут они должны были завести важные знакомства и нашли себе наставника среди "старой" знати.       Я давно планировал этот вечер провести с Константином, но во избежание, как сказал Айнакар, пренебрежения формальностями, мне придётся сегодня воздержаться.       Я опоздал на бал, поэтому вошёл с главного входа, когда Айнакар уже давно стоял по левую руку от моего брата — на помосте в самой глубине зала. Он стоял в гордом одиночестве, с высоты осматривая холодным взглядом присутствующих. И я не понимал, чего он добивался, стоя вот так часами. Не сдвигаясь ни на шаг. Не пытаясь даже попробовать подойти к кому-то. Может таки он добивался извинений от них? При том, что это он сам переругался с каждым из них. Или даже он возомнил себя королем, вместо моего брата, видя в них не более, чем пыль под ногами?       На секунду, в нем я уловил нечто схожее с Даэроном III, его отцом. То, как он смотрел на всех. То, как он держался. Его молчаливое наблюдение. Но стоило отметить, что была немаловажная отличающаяся черта.       В его взгляде не сквозила холодная насмешка, присущая Даэрону III.       Но надолго ли это?— подсказала интуиция.       На сердце заворочалось беспокойство. Ощущение, что опасность подбирается все ближе ко мне, но не ясно откуда она придет. Это ощущение сравнимо с тем, что ты понимаешь, что идёшь в ловушку, но не понимаешь как её избежать.       Вильгельм ощутил мой страх даже из другого конца зала и мы столкнулись взглядами. Поднятие брови, как вопрос, что случилось. В ответ я пожал губы и бросил мимолетный взгляд в сторону Айнакара.       "Он?... Узнал?"— без слов передал он лишь только переглядкой, а после тяжело вздохнул, закатив глаза.— "Вот ты дебил..."       Что ж. Небеспочвенно.       Я вздохнул и едва заметно махнул рукой, будто смахивал муху, как знак, что сам разберусь. Но в ответ брат вновь закатил глаза, как бы говоря: "Конечно сам, бестолочь".       Я вздохнул, чувствуя себя ещё хуже. Нужно было поговорить с Айнакаром так ещё и срочно, но мыслей в голове как это сделать и с чего начать все так и не было. Все же я военный, а не дипломат. До бала весь день ломал голову, что сказать ему, но мыслей никаких не было.       Не глядя, схватил шампанское с подноса слуги и махом его осушил, направляясь в сторону Айнакара. Думаю, в этой ситуации просилось чего-то да покрепче.       — Я рад был служить Вам, Ваше Высочество,— внезапно вырос передо мной один из генералов с войны. —Ваши удары и решения были точны и безжалостны.       — Я и вас должен благодарить за хорошую службу,— произнес обычную речь, требующуюся от меня. — А сейчас простите меня, мне необходимо откланяться.       Я развернулся, и, не сделав и двух шагов, наткнулся на лорда Сандерленда.       — Приятно вас видеть в добром здравии, Ваше Высочество. Должен признать, Ваше отсутствие ощущалось... хотя и не всеми,— произнес он медленно с оттенком надменности. — Рад видеть Вас вновь при дворе, Ваше Высочество. И, разумеется, мои поздравления с победой. Достойное возвращение.       Лорд Сандерленд был вхож в элиту элит, и вот это его высокомерное общение было... обычным делом. Не всегда было ясно, он осуждает или восхищается, потому что он умудрялся похвалу преподносить, как осуждение.       Вдох.       — И мне приятно видеть вас в добром здравии. Однако, хотел извиниться, мне необходимо откланяться.       И вот в таком ужасающе медленном темпе мне пришлось идти к Айнакару. Не успевал я делать шаг, как подходили. Выражали радость с моего возвращения и поздравляли с победой. Однако были и те, кто хотел меня задеть. Одни осуждали за слишком жестокие методы по отношению к нагам, другие — за снисхождение к ним. Были и единицы, кто оказывал опасения по отношению к тому, что нам пришлось прибегнуть к помощи эльфов или, вообще, осуждение за это.       Все эти бессмысленные речи, пустословие и осуждение от тех, кто по сути не приложил никаких усилий для достижения мира над головой, меня выжали досуха. Ненавижу все эти расшаркивания, эти намёки, двусмыслие. Почему нельзя сказать прямо? Почему нужна тысяча слов на то, что можно сказать в двух словах? На войне долгое расшаркивание равно опасному промедлению, ведущему к смерти, ведь приказы надо отдавать быстро и коротко. Но тут знать была оторвана от мира. Общались долго, медленно, вокруг да около, осуждали за любое действие. А сами не прикладывали никаких усилий, чтобы сделать наше королевство лучше.       "И ведь Айнакар такой же", — промелькнула мысль, стоило наконец подойти к нему и встать прямо перед ним.       Наши взгляды столкнулись. Молчание. С его стороны, с моей стороны. О чем он думал? Тоже осуждал меня, как и эта знать, за войну? За победу, за то, что её вёл очень долго или даже за слишком жестокое или "нежное" обращение к нагам? Что было в его голове? В его глазах? В этих наглых глазах, что смотрели на меня сверху вниз, неотрывно, без капли эмоций.       Я и так не знал, что сказать ему. А теперь я совсем забыл, чего я хотел добиться. Из-за тернистого пути среди осуждения ни за что, вспомнить наш разговор и что я хотел сделать, было проблематично. Я закрыл глаза, чтобы настроиться, чтобы отбросить мысли о всей этой знати.       — Не могли бы Вы отойти? Вы заслоняете мне вид,— произнес тихо Айнакар, не успел я прийти в себя.       И тут же мои глаза распахнулись. Я смотрел на него не понимая, что я тут услышал.       — Говоришь так, будто был занят,— тут же ответил я, отбросив формальности. —Стоишь и показываешь тут всем своим видом, что остальные не более, чем пыль под ногами. Наверняка ещё и мою победу считаешь незаслуженной?       И тут брат, сидевший на троне недалеко от нас, посмотрел на меня. Со стороны могло показаться, что он просто мимолетно посмотрел в нашу сторону, привлеченный звуком, но я знал этот взгляд. Тяжело объяснить, что именно изменилось в его лице, но на секунду я увидел в нем немой вопрос, который не содержал цензурную лексику.       Его реакция меня резко вернула в реальность. И я услышал взрыв смеха позади меня, казалось над нами, но мимолетная паранойя быстро осела. Однако, это не меняло факта: я нагрубил Айнакару напрямую и при всех, хоть это и было сказано тихо. Нагрубил, когда целью разговора было перемирие. И уже не в первый раз, я выходил из себя и говорил то, что не следовало. От стыда, я потер переносицу, собираясь с мыслями. Больше всего меня раздражало, что я давно так не выходил из себя, настолько, что просто слова вырывались из меня. И это пугало.       — Прости, — громкий вздох.— Не знаю что нашло на меня. Я не хотел. Я лишь хотел поговорить.       — Не слишком ли вы часто извиняетесь, дражайший супруг? — произнес он тихо, и на удивление безэмоционально.       Будто мои слова были сказаны в пустоту и не задели его. Это было страшно. Будто кричишь в тёмную яму, чтобы узнать её глубину, а ответа нет.       Я его не узнавал. Айнакар, которого я знал, был другим. Назойливым, вечно воркующим о своих цветах, эмоциональным. Живым.       А этот — отчужденный, но проницательный, молчаливый, но каждое слово — точный удар. Холодный. Будто в нем уже не текла магия.       И кто настоящий? Что с ним произошло за те полгода, пока меня не было во дворце? И что именно меня пугает сильнее? Что он стал таким…       Или что он был таким всегда, а я не увидел этого?       — Вы или следите за своим языком, — продолжил он также тихо, буднично пожав плечами, — Или не извиняйтесь. Подобным поведением, вы вызываете лишь смешки.       Я открыл рот от возмущения и тут же взорвался.       — Ну извини меня, что я хочу с тобой помириться. Да, я говорю лишнее. Но я же извиняюсь.       Не успел я договорить, как Айнакар продолжил так, будто мои слова ничего не значили.       — Это высшее общество. Вам вдвойне необходимо следить за словами, не так ли? Вы можете думать что угодно о ком угодно, но не должны показывать это ни мимикой, ни тем более словами.       Он меня учил... Этот сопляк меня сейчас учить вздумал?!       Я отчётливо ощутил, как кончики моих пальцев начали гореть, причиняя мне боль. Сердце стучало так, что отдавало в голову, а скрежет моих зубов казалось был услышан всеми. Я сжал кулаки, не отрывая взгляда от Айнакара, ощущая как пальцы жгли мою же кожу. И я навис над ним. Я знал — мои глаза сейчас от злости стали драконими. Красными, с вертикальным зрачком, что неизменно пугало всех, кто видел меня в ярости.       Но он не испугался.       И тут.       Улыбка.       Радостная. Почти детская, широкая.       Но глаза.       Холодные. Расчетливые.       В точности, как у его отца.       — Задел, — произнес он той же интонацией, какой дети восклицают, когда побеждают в игре. Но тихо.       Это меня напугало.       Столь страшное сочетание детской наивности и холодной расчетливости. Он радовался тому, что вывел меня из себя. От чего оставалось догадываться: он лишь избалованный принц или хладнокровное чудовище, что подготовил клинок в одеждах?       Инстинктивно я шагнул от него назад, но позади меня была ступенька и я чуть не упал, если бы он вдруг не схватил меня за руку и не притянул к себе резко.       И мы оказались нос к носу. Без лишнего расстояния, чем он воспользовался и прошептал мне прямо в губы.       — Прости, я слегка погорячился,— говорил он тихо, вроде спокойно и даже нежно, вплетая с моей рукой свою, но эта вкрадчивость пугала. Он был похож на змею перед броском.       Меня трясло. Он меня с каждой секундой все больше пугал.       Я хотел уйти. Нет. Сбежать, но вместо этого стоял, завороженный его пустыми глазами и вкрадчивым голосом.       — Вы намеревались меня на танец пригласить. Не так ли?— спросил он уже громче. С нажимом и неожиданно милым и сочувствующим голосом. При таких же до безумия безэмоциональных глазах.       Последняя попытка взять все под свой контроль, и я делаю шаг назад. На ступень ниже.       — Хотел. Но уже передумал.       — Правда? Все ведь ждут нашего танца. Его ведь давно так и не было. Все хотят нас увидеть. Все так ждали нашего танца, спустя почти полгода вашего отсутствия,— говорил он все также наиграно наивно, зачем-то вновь играя роль. Но в словах иной контекст. — А то Вы мне тут сцены ревности устраиваете.       Сцены ревности..?       Эта игра, голос и слова предназначились не мне.       А им.       Тем, кто готов был уподобится нагам в злых языках. Тем, кто не желал решать проблемы королевства, а только развлекаться. Тем, кто сейчас стояли позади меня.        Давно они нас подслушивают? Давно музыка играет так тихо? И много ли они услышали?       Тишина между нами затянулась и оркестр неожиданно начал новую мелодию да намного громче предыдущей, делая вид, что это не они только что играли тихо, позволяя всем подслушивать наш разговор.       Я кинул быстрый взгляд на брата, который просто молча наблюдал за нами. Мы перекинулись взглядами и он лишь показал жестом, который я мог явно интерпретировать как: "Что? Сам же сказал, что разберешься. Расхлебывай давай. Да смотри не подавись... Нужен мне ещё".       Я посмотрел на Айнакара. Наши руки все ещё были переплетены. Я безуспешно попытался вырвать свою руку из его капкана. Неожиданно супруг наклонился к моему уху, до которого теперь было легче дотянуться, раз я на ступени ниже. И прошептал:       — Если хочешь, можешь меня ударить прямо перед всеми. Поверь, они оценят. И даже больше: будут рады,— внезапно он произнес, отбросив формальную речь.       Я отшатнулся, чтобы взглянуть в его пустые глаза, вероятно, в поисках ответа на вопрос. Что он вообще, хотел этим сказать? Что было в его глазах и этих словах? Ожидание удара? Или провокация?       — А-Айнакар...? — спросил я испытывая ужасную смесь сочувствия и страха, желая узнать, что стояло за такими жестокими к самому себе словами.       Но он проигнорировал. И даже больше. Не дал мне ни слова, ни выбора. И просто потянул за собой.       И я пошёл. Одолеваемый любопытством. Или, возможно, уже загипнотизированный его взглядом, я самостоятельно шел на эшафот под руку со своим палачом.       Пока мы шли к центру бальной залы, я видел, как все расступаются перед нами. Они обмазывали нас своими взглядами, скрывали за веерами свои перешептывания и расступались с елейными улыбками. Оркестр перестали играть предыдущую мелодию, а другие пары разошлись. Сердце стало тревожно биться.       Запоздало я начал осознавать, что Айнакар воспользовался ситуацией и теперь выворачивал все в том свете, что был выгоден ему. А ведь я буквально согласился прилюдно, что это Я тут ревновал его, а не Айнакар сегодня утром застал меня полураздетым наедине с Костей. Но теперь я не мог отказаться от танца. Не мог сбежать, сославшись на дела.       Все ждали наш танец.       А я попал в ловушку.       Я встал лицом к Айнакару, но неизменно чувствовал на себе взгляды. Они прожигали спину, а их шёпот звучал, как густой ливень под окном. С каждой секундой становилось неуютней. Казалось, что этот танец может, и даже станет моим провалом. Будто даже зрители прекрасно понимали, что стоит на кону.       Я вытянул левую руку и Айнакар вложил в нее свою. Едва меня касаясь. Стоило мне вторую руку положить ему на спину, как он еще сильнее выпрямился, хотя было удивительно, ведь у него была поразительная осанка даже среди всех высших дам.       Левая рука Айнакара наконец легла мне на плечо и мы начали вальсировать. Его руки не ощущались. Были невесомыми, будто я плыву по воздухе в одиночестве, танцуя сам с собой. Его касание совсем ощущалось инородным, в отличии от руки Константина. Такой живой, тёплой, тяжёлой. И поддерживающей. В то же время руки Айнакара были совсем невесомыми, и я даже не ощущал тепло от него.       Хотя дурацкая мысль. Он ведь в перчатках.       Тихо заиграла музыка. Я поднял взгляд на Айнакара, который старательно делал вид, что меня не существует, смотря в любые стороны, кроме моих глаз. Подобный игнор меня разозлил, и я притянул его, напоминая о себе.       В ответ злой взгляд.       И он приблизился? Или это он пытался избежать моей руки на талии, ведь я вновь не ощущал его под собой.       — Говори, что хотел,— снова на удивление спокойный шепот, хотя взгляд говорил о другом.       Это спокойствие меня поражало.       Я подождал, пока музыка станет громче, одновременно обдумывая с чего начать. Но я не был мастером слова, как Константин или тем более мой брат, поэтому даже спустя продолжительное время я так и не понял, что говорить.       Невыпущенная злость все ещё клокотала во мне. Я постарался перевести взгляд на толпу, чтобы успокоиться, но все что я видел, это обсуждающую нас знать. Это было ужасно. Ощущение, что на меня надели шутовской колпак, а всем только и в радость.       И тут в толпе я увидел Константина. В его глазах я видел беспокойство. Я его и так подвёл, а тут ещё и заставляю нервничать. Я вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Нужно было взять себя в руки. Я ведь дракон огня и я легко мог вспыхнуть из-за мелочи. Поэтому тем более я должен держать себя в руках.       — Я... Лишь хотел сказать, что не хотел бы, чтобы между нами была война, — и перевёл взгляд на Айнакара. Он молчал. И не смотрел в глаза. — Ну и... Я люблю его и хотел бы быть с ним. И...       — И я вам мешаю, не так ли?       Я промолчал, не понимая, что отвечать на его подобные вопросы.       — Я лишь хочу достигнуть перемирия между нами,— возбужденно произнес я, а после поспешил добавил.— И... Я надеюсь, что и ты найдешь когда нибудь свою любовь. Я не буду вам препятствовать.       Тяжелый выдох Айнакара и этот взгляд изподлобья.       — Дражайший супруг, я уважаю ваше стремление отрицать факт, что вам ближе могильный камень, чем подол матери. И поэтому вам нравится изображать из себя подростка, прячась в укромных углах дворца со своим любовничком, но… То, что это устраивает вас, не означает, что я согласен на это,— сказал он это снисходительным тоном.       Моя челюсть буквально отвисла. Он назвал меня старым, так еще и порицал за то, что меня устраивают такие отношения с Константином. Захотелось его самого задеть.       — Ну да. Намного же лучше простоять всю свою жизнь изваянием самому себе. Тебе больше нравится мысль стать при жизни могильным камнем, чем пойти и извиниться перед другими? Гордость не позволит?       В голове это звучало лучше…       — Слушай, я ведь хочу чтобы мы все жили в мире. Так многого прошу? Ты же можешь попросить у меня что хочешь.— Посмотрев на него с опаской, поспешил добавить.— В пределах разумного, конечно. Ты просто скажи, что ты хочешь?       — В мире?— С презрением бросил он. — Не замечал за вами ранее столь резкую перемену в словах и намерениях. В чем, собственно, причина? В Нем? Долго вы сможете играть роль достойного его партнера?       — А долго ты будешь притворяться кактусом?       — Я предпочел бы сравнение с ядовитым цветком. Но если вам так нравится жевать кактус — валяйте!       Засранец.       От злости я стал выплевывать слова, желая уже по скорее с этим закончить.       — Скажи уже, что ты хочешь. Чтобы я с тобой чаще танцевал? Мы ходили на бессмысленные балы? Больше одежды, украшений. Мехов?! Что?!       Я боялся, что сейчас он скажет это. Скажет, что Константину стоит покинуть дворец. И как бы я хотел, чтобы в таком случае Айнакар был тем, кто покинул его.       Но я не мог так поступить с ним. Как бы я не злился, я никогда не позволю и не прощу себе, если Айнакар вернется домой с позором.       Айнакар тяжело вздохнул, подняв глаза к верху. Вероятно давно выбрал себе что-то, а сейчас будет вид делать, что выбрать сложно, ну очень сложно, и будет набивать сам себе цену.       — С чего вы думаете, что я заинтересован в перемирии? — Внезапно он произнес совсем иное. С запозданием до меня дошло, что он лишь закатывал глаза, ведь я совсем не это ожидал услышать.— Я был заинтересован в, как вы выразились, в мире, и даже пытался с вами подружиться, но… Тогда это вас не устраивало.       Пока я был в прострации от его слов, он остановил наш танец и убрал свои руки.       — Я правда пытался, —произнес он с мимолетной толикой грусти и, уходя, намеренно задел меня плечом.       Эти слова повисли в воздухе на долгие секунды, пока до меня не дошло, что я все еще стоял протянув руку, будто все еще находился в танце. И стоял так перед всеми долгие секунды, сам себя выставляя дураком.       И хуже, что я даже и не заметил, что Айнакар прилюдно меня опозорил, когда прервал наш танец. Стоял столбом, поверив в искренность его слов. Поверив в то, что в нем есть хоть капля сочувствия. Позволил себя вести за нос.       Обуреваемый вновь зарождающейся злостью, я развернулся, чтобы вновь поговорить с Айнакаром.       Но заметил его в компании высшей знати.       И я стал тем, кто стоял в одиночестве.