Клинок и кинжал

      Несмотря на жару, мои мысли были все об одном и том же — о Константине. Что делать, когда он вернется? Как сказать? Как среагирует? Что ему, вообще, говорить? Хотя часть вопросов отпадает, ведь то, что у меня теперь есть муж, он наверняка узнал. Или даже поймёт тот момент, когда узреет не пустое кресло по левую руку от меня.       — Чуть проще лицо, Райнхард, — вырвал меня из раздумий голос брата. — Праздник на дворе, а выглядишь так, будто война всё ещё идёт. Не пугай народ.       Я постарался исполнить приказ Его Величества, но мрачные мысли, похоже, не считали нужным подчиняться монарху. Кавардак в голове продолжался.       — Твои мысли могли бы затмить сегодняшнее солнце, — он наклонился ближе, чтобы мой супруг не услышал. — Хватит винить себя. Ты сделал всё правильно. И он это поймёт.       Я вздохнул и кивнул.       — А теперь улыбнись, — процедил брат сквозь зубы.       Я оскалился в ответ.       Мой брат Вильгельм — второй по счёту король Свободных земель, также известных как Фрэа Эардэс. 378 лет назад здесь были разрозненные королевства, а драконы мирно жили в горах, не вмешиваясь в дела других. Мы вообще живём так долго, что привыкли не влезать в чужие проблемы. Так было, пока наги не возомнили себя высшей расой. Тогда моему отцу пришлось объединить мелкие королевства и драконов, чтобы дать отпор. К сожалению, он не успел увидеть мирное небо — его мечту воплотил я. А брату пришлось принять корону ещё до своего второго совершеннолетия.       Я поднял голову. В небе резвились молодые драконы. Улыбка сама собой появилась на губах, а лопатки заныли. Хотелось взлететь. Вечером, думаю, предложу Константину оседлать меня и полетать.       Двусмысленность фразы дошла не сразу. Когда дошла — понял: ночью явно будет не до полётов.       — Хоть закрывайся. Я не хочу знать о твоих предпочтениях, — пробормотал брат. Он был драконом душ и чувствовал эмоции других.       Я усмехнулся.       — Радовался бы, что я снова улыбаюсь.       Вильгельм тоже усмехнулся и покачал головой, цокнув языком.       — Позвольте узнать причину вашего веселья, дражайший супруг? — неожиданно подал голос Айнакар.       Улыбка тут же сползла с моего лица. Этот нарочито вежливый тон всегда вызывал у меня оскомину.       — Пустяковая шутка, не более, — ответил я так же формально.       И, повернув голову, столкнулся с его взглядом. Глубокие, почти чёрные карие глаза смотрели без эмоций, вызывая замешательство. В то время как подчинённые и придворные отводили глаза, как требовал этикет, он — младший из них — продолжал смотреть прямо, не отрываясь. Хотел ли он вызвать меня на дуэль? Или прочесть мои мысли?       Я не мог понять, как он вообще позволяет себе так бесстыдно на меня смотреть. С нашей последней ссоры мы едва разговаривали, будто это ему есть на что обижаться.       И на секунду я заметил, что его голос скрежетал, будто специально играя на моих нервах. Он что, действительно ни с кем давно не говорил?       Я отвернулся. Настроение испарилось. Я не хотел его видеть. Полгода я провёл вдали от дворца, на поле боя. А теперь война закончилась — и мне пришлось вернуться к реальности. К мысли, что я не только подвёл Константина, но и должен теперь жить с супругом, который тяжелее многочисленных украшений ничего не держал. И, похоже, не только в руках, но и в голове. У него — только балы, ткани, наряды, украшения… В то время как в казне уже община орков могут поселиться, и еще место останется.       С Айнакаром Корнуэльским я не был знаком до нашей свадьбы. Хотя приезжал в его родные земли не раз, но лично не сталкивался. Неудивительно — у Его Величества Даэрона III сколько детей? Не меньше семиста. Я успел познакомиться с его супругами и детьми — малоприятная семейка. Все до одного — с ангельскими лицами и отвратительным характером. Многие разумные поначалу восхищаются красотой светлых эльфов, но стоит пообщаться поближе — и мнение меняется. Эльфы вообще склонны к уединению или общению лишь между собой. Видимо, считают остальных недостойными. Но их лица умеют вводить в заблуждение: кроткая улыбка, слезливый взгляд, звонкий смех — и ты уже веришь в искренность.       Айнакар отличался от своих братьев и сестёр. У него была острота в чертах, придающая шарм, карие глаза, что очень редко можно увидеть у эльфов. Но потом он начал наряжаться в меха, камни, наносить макияж — всё сразу, и выглядел нелепо.       Конечно, по первой, я надеялся, что он не такой, как его семья. Но его горящие глаза, смех, настойчивое внимание обернулись ложью. Маска слетела — и он перестал притворяться. Назойливые разговоры сменились молчанием, визиты в кабинет — затворничеством в спальне, взгляд из восхищённого стал холодным. Он больше не был щенком, радующимся возвращению хозяина. Теперь он — павлин. Тот самый красивый декор, который приобретают, чтобы похвастаться перед другими лордами. И что больше расстраивало — это он сам себя отнес к декору. Все его величавые и плавные движения, формальный тон разговора и непоколебимая осанка, будто постоянно танцует на балу и постоянно все пытается сигнализировать, что он мой павлин. Устраивало ли его все это?       — Это они! — воскликнул кто-то в толпе, и все взгляды устремились к колонне всадников.       Наши доблестные войска приближались под бурные овации.       А я искал его взглядом — со страхом и надеждой.       И вот увидел его: мрачного, хмурого, сгорбившегося в седле. Столкновение наших взглядов — и я не смог удержать маску. Всё моё тело расслабилось от осознания: он рядом. Расцвела моя улыбка. И в ответ расцвел он.       Я уже давно сидел в своем кабинете, но все прокручивал и прокручивал в голове свою осечку. Всю церемонию мои мысли были о нем. Хотелось заглянуть в его теплые глаза, получить солнечную улыбку, очертить его линию скул и накрыть губы в долгом поцелуе. Чтобы не сорваться прямо при всех, я избегал смотреть на него. Даже когда я читал речь о завершившейся войны, где они отличились и когда награждал их медалью и титулом.       Но вот настала его очередь.       — Перед лицом короны я чествую Константина — воина, чья доблесть и самоотверженность стали опорой нашей победы, — он склонился, чтобы я мог наградить его. — В знак приз-...       Он поднял взгляд, полный любви, и я осёкся, утонув в этой нескончаемой любви. Я молчал. Минутная слабость, но такая непозволительная. Я не мог оторвать глаз, даже слыша шипение брата позади, а после мягкий и намекающий кашель Константина. Титаническим усилием я оторвался, но уходило время, а вспомнить то на чем я остановился я все не мог.       —В знак признательности,— шепотом подсказал Константин, от чего улыбка снова так и просилась на мое лицо.       — В знак признательности я вручаю тебе медаль за доблесть и решимость на поле битвы, а также дарую титул маркиза. — Завершил я звучным голосом.        Неприятно было осознавать, что вся моя хваленная выдержка была на волосок от того, чтобы распасться на мелкие кусочки. Я чувствовал себя заклинанием, которое продолжают плести на протяжении долгих лет, настолько давно, что готово было просто распасться, обратив все усилия в прах.       В дверь постучали.       —Входите.       Он вошел. Не успел он закрыть дверь, как я молниеносно преодолел все расстояние нами и впился в его губы поцелуем.       От неожиданности Константин ударился головой о дверь с глухим щелчком.       —Не больно?— Спросил я, отстранившись.       —Решил на радостях убить меня?— Пошутил Константин.— Я тоже скучал по тебе.       Он поднял на меня взгляд своих невозможных зелёных глаз. Казалось, что я утопал в них. Смотря в них, я будто оказывался на залитой солнцем поляне — в безопасности, вдали от всего, где никто не мог потревожить меня. Таким и был Константин: тот, кому можно было всецело довериться, рядом с кем можно было наконец расслабиться.        Я вновь изучал его лицо, что было мне знакомым и не знакомым одновременно. Каштановые волосы выгорели на солнце, кожа заметно загорела. У уголков глаз появились тонкие паутинки морщин — расплата за его широкую улыбку и то, как он бескорыстно дарил ее всем. Он всегда улыбался и смеялся от души. С ним можно было быть собой. Часто, за всем этим фасадом формальностей, субординации и бессмысленных правил я забывал, кто я есть. Но не с ним.       —Прости, наглядеться не могу.       Его взгляд помрачнел.       —Давай честно. Я ведь старый.              —Ошибаешься. Ты мне даже больше нравишься таким. Эти морщинки следы того, что ты продолжал улыбаться даже в тяжёлые времена. Запомни, я буду любить тебя любым.       Он поднял на меня взгляд, полный удивления, от чего даже его челюсть упала.        —Ну, а говорил, что не умеешь красиво слагать. А сейчас вон какую речь устроил... За такую речь, выходит, мне надобно удовлетворить Ваше Высочество?       Он резко притянул меня за талию, от чего расстояние между нами сократилось до жалких миллиметров.       — Разрешите вторгнуться в ваше личное пространство? — прошептал он мне прямо в губы.       Воздух между нами стремительно разрежался. Его не хватало катастрофически.       Я поджал губы, чтобы дать себе секунду на то, чтобы остроумно ответить, но мозг окончательно капитулировался.       —Да к черту!—выдохнул я.       Я тут же накрыл его губы в жгучем поцелуе. Жадно, с яростью, будто хотел использовать все неслучившиеся поцелуи. Движения рук, тел и губ — все казалось хаотичным, беспорядочным. Мы будто были мареве, во сне. Целовались, кусались, пытались снять мешающиеся одежды, не отрываясь от друг друга, вслепую двигаясь.       —Диван,— еле произнес я.       Мы задели столик и послышался звон.       —Не отвлекайся, — произнес я и снова увлек его в поцелуй.       Константин возился с пуговицами на моей рубашке, но моё терпение лопнуло — я сам рванул её, пуговицы рассыпались по полу.       Вдруг, свободное падение. Мы рухнули на диван, не выпуская друг друга из объятий. Константин отстранился от меня, чтобы взглянуть в лицо. Он тяжело дышал, но улыбался — так счастливо, что я потянулся к нему и нежно, коротко поцеловал. Любимый поднялся, чтобы расшнуровать брюки. Его движения были торопливы. И я приподнялся, чтобы сказать ему не спешить, и тут я краем глаза увидел что-то в проеме.       Я замер. Взгляд метнулся туда, и Константин, увидев мою реакцию, обернулся. Мы молча замерли, может, в дурацкой надежде, что моргнем и это наваждение спадёт. Но это наваждение не собиралось уходить.       Оперевшись о дверной проем, стоял Айнакар, буднично рассматривающий перчатки на своих руках. Изящно вертел своей кистью, сверкая вышитыми на них камнями, а второй рукой подпирал первую.       Тишина затягивалась. Голова отказывалась обрабатывать поступающую информацию. Наверное, если бы он начал кричать, то мы бы больше понимали как действовать, но вместо ожидаемой реакции — он нас выбивал из колеи своим... Противоестественным спокойствием?       —Что вас побудило остановиться?— Внезапно произнес он. Спокойно. Буднично. Словно обсуждал погоду или справлялся о самочувствии детишек. —Продолжайте.       И это "продолжайте" внезапно во мне вызвало жгучую злобу. Казалось, для него мы были собаками для разведения. Не более.       Я вскочил.       —Что ты делаешь в моем кабинете!?— выкрикнул я, и тут же осознал, что я не имею права на этот вопрос. Но я его задал. Задал прежде, чем подумал, и слова вылетели из моих уст.       Константин встал рядом и провёл рукой по моей спине, пытаясь успокоить — знак, что я перешёл грань.       —Прости, я‐... — Я запнулся в собственных словах и мыслях. Я что? Не хотел? Хотел. Не думал, что он так узнает? Уже неважно.       Айнакар медленно приблизился, также медленно оглядывая хаос вокруг. Движения были плавными, при том, что он не двигал головой, а руки были зафиксированы в одном положении. Одна также неизменно поддерживала другую, которая в свою очередь едва касалась его подбородка. Казалось, он позировал для картины призрачного художника, а не застал собственного супруга в руках другого. Его манерность была пугающе неуместной. С таким же выражением лица он мог бы гулять по саду.       По правой стороне росли цветы, напоминающие разбитую вазу, а прямо по курсу была статуя из двух слившихся фигур. Его взгляд перешёл наконец на статую, рассматривая каждую деталь, отдавая полное уважение работе скульптора. Вот на второй фигуре повыше с большими плечами были полурасшнурованые брюки, а другой, что стояла впереди — распахнута рубашка. Взгляд мазнул по руке, покоившейся на спине и, дрогнув, она исчезла. Статуя раскололась. А наше оцепенение — спадать.       —Я... Не должен был спрашивать. Прости. — и с маленькой заминкой произнес. —Константин, иди. После поговорим.       Константин откланялся нам обоим и направился к двери.       —Стоять,— дал команду Айнакар, и Константин рефлекторно остановился.       —Да, Ваше Высочество?— Спросил он, услужливо и виновато.       Я резко встал между ними.       —Не смей ему приказывать.       —Отчего же? Принц имеет власть над маркизом.       —Ты не имеешь здесь власти!—Рявкнул я от злости. И поспешил сразу же исправиться. — Я... не это имел ввиду!       —Как же? Именно это ты и сказал,— спокойно произнес он.       Неестественное спокойствие Айнакара пугало. Казалось, что он вот-вот взорвется, но когда? И взорвется ли он?       Он опустил взгляд и стал застегивать мою рубашку. И снова меня выбил из колеи его жест. Эти чёткие и плавные движения завораживали, заставляли задаваться вопросом, что он задумал. Он делал это так заботливо, будто приводил в порядок супруга перед выходом на свет, а не того, кто изменил ему минуту назад. А ведь я порвал рубашку ради Константина — и сделал бы это снова. И он знал это.       Айнакар поднял на меня взгляд. Стоя вот так рядом, спокойно приводя мой вид в порядок, он посмотрел на меня. Снизу вверх от того, что был ниже меня и прямо в глаза. Не отрывно. Столь интимный жест и прямо перед соулмейтом.        Что было в этих глазах? Вызов? Предупреждение? Нечто иное. Будто палач смотрит уже на отрубленную голову. Без интереса. Без сочувствия.       —Ты это сказал потому, что на самом деле так и думаешь, — произнес он.       Я отшатнулся. Это не взгляд разумного существа. Это не голос того, кто живет, дышит и думает. Слова содержали в себе столько эмоций, но голос был столь спокойным, будто плохой актер вышел на сцену и читает слова пьесы про неверного супруга. Я смотрел в глаза и пытался увидеть хоть оттенок эмоций. Хоть что-то за этой маской. Но жуткое ощущение того, что мне не стоит смотреть под нее, меня пугало. Не может же быть, что у разумного существа нет совсем эмоций?       —Так зачем извиняешься?       Он не повысил голос. Не приблизился. Лишь спокойно застегнул последнюю целую пуговицу. Константин позади меня тяжело выдохнул. Он не мог уйти потому что не хотел меня бросать, но и помочь не мог.       —Ты пренебрегаешь всеми формальностями. Демонстративно. Ставя под удар мою честь. Честь моего отца. Думаешь, все это не стоит внимания? Думаешь, это его не касается?       Он коснулся манжеты — поправил. И сказал все тем же ровным тоном:       —Мой отец не любит, когда приползают к нему, а потом делают вид, будто его помощь ничего не стоила.       —Не ползал я перед ним!       —Ползал. Раз вы согласились на его условия, значит положение было не завидное. А значит победу не одержали бы.       Эти слова резанули. Но еще больше резанули от того, что это было правдой. И он это прекрасно понимал. Позже пришло осознание — он умнее, чем казался.       Айнакар перевел взгляд на Константина. Я инстинктивно заслонил его.       —Только попробуй ему навредить. Хоть волос с него...       —Упадет?— Его голос все также спокоен.— И что ты сделаешь?       —Я за себя не ручаюсь,— на плечо легла рука Константина. Он чувствовал, как я закипаю.       Но Айнакар не испугался. Внезапно маска треснула, и на ней появилась легкая усмешка. Взгляд мазнул по Константину и его руке, а после на меня.       —Ты пытался меня напугать? Или себя успокоить?       Вся злость внезапно разбилась о бессилие. В последней отчаянной попытке перехватить инициативу, я бросил:       —Ты не боишься злить дракона огня?       —Огонь меня не пугает. Но о нем я бы этого не сказал,— и мимолетный взгляд на Константина.       Весь огонь горящий во мне, мгновенно был потушен ледяными словами, не оставляя даже тлеющих углей.       —Я пришлю слуг с твоим фраком. Постарайтесь не порвать— и бросив эти слова, он удалился.       Я выдохнул. И только тогда понял, что все это время не дышал. Руки дрожали. Я дрожал. И сам не понимал от чего — бессилия, злости, вины или... Страха?