Перерождение "Весеннего цветка"

      Сюмбюль-ага уже вторые сутки не находил покоя ни в чём. Не радовали агу ни пикировки с Нигяр-калфой, ни лакомства, приготовленные Шекером-агой, ни демонстрация власти над младшими слугами, ни наблюдение за репетициями музыкальных и танцевальных номеров гаремными прелестницами. Не радовала даже богато выраженная благодарность Султана за известие о рождении нового шехзаде – ведь кто, как не Сюмбюль мог быстро и смело подскочить к разгневанному Султану, едва въехавшему во двор Топкапы, как не этот опытный слуга? Но сейчас Сюмбюль с паникой в глазах и дрожью в конечностях суетливо метался по своим покоям.       Десять шагов туда, десять - обратно, семь - в сторону, три – обратно, разворот и по кругу, зигзагом, спотыкаясь, вспоминая Аллаха, вознося короткие молитвы, прося о благословении, прощении и вразумлении. И вновь по кругу.       Но вдруг раздался долгожданный стук. Сюмбюль со всей прытью в мгновение подскочил к двери, чуть приоткрыл, вскрикнул:             - Пришла! О, Аллах, слава тебе!       С этими словами Сюмбюль крепко схватил визитершу за руку и очень быстро втянул её в комнату сквозь едва приоткрытые двери, тут же выглянув в коридор и спешно закрыл двери.             - Ох, Сюмбюль! Ох!             - Не охай! Не охай! Охать потом будем! Если не пропадём! О, Аллах, милостивый и милосердный, вразуми рабов своих!             - Да что случилось? Объясни толком! Если охать – потом, то и причитать - потом. Что натворил уже? Признавайся скорее. Дел невпроворот, ещё твою нервную болтовню слушать! – Слегка охая проговорила гостья, прихрамывая продвигаясь в глубь покоев - к дивану.             - О, Аллах, дай мне терпения! Хатун! Я тебя сегодня весь день ждал, вчера весь день ждал, до того ночью весь день ждал …             - О, Аллах, прости его! Ночью весь день ждать – это надо сильно постараться! – С усмешкой перебила суетящегося Сюмбюля слегка повеселевшая гостья. – А я, в отличие от тебя, не жду непонятно чего, не с Нигяр болтаю, не Шакера донимаю и не слуг стращаю, а работаю почти сутками! Погоди у меня, ещё хоть раз десерт Валиде-султан у Шекера отберешь – выпорю лично! А у меня рука тяжелая, сам знаешь.             - Дайе-хатун! Да, да ты! Да я! Да как ты? Да как ты можешь сейчас вспоминать об этом? Да когда это было? Видит Аллах, не знал я, что десерт достопочтенной Валиде-султан предназначался. Молод и глуп был!             - Молод? Глуп? И полгода не прошло! Сейчас всё ещё молод и глуп?             - Ну Дайе-эфенди, - заканючил тоже чуть повеселевший и слегка успокоившийся Сюмбюль, периодически растягивая гласные, - нет! Дайе-султан! Ну зачем ты так? Я же к тебе со всей душой, о звезда моего заката!             - Ах ты прохвост! Звезда заката, значит? Ух, я тебя сейчас!       Дайе замахнулась на Сюмбюля маленькой подушкой, взятой с дивана. Сюмбюль с выражением ужаса попытался прикрыться обеими руками. А потом оба внезапно полу-истерично рассмеялись, сбрасывая напряжение. Сладкоежка Сюмбюль достал из стенного шкафа небольшой кованный поднос, на котором были тарелки с красиво разложенными миниатюрными лакомствами и кувшинчик шербета. Не меньшая сладкоежка Дайе, с удобством вытянув уставшие ноги, потянулась за кусочком лукума.             - Всё реже теперь спокойно посидеть удаётся. – С грустью протянул Сюмбюль.             - Что поделать. Спасибо Аллаху, что ещё удаётся.             - Во истину, сестра.             - Братик, - с грустью произнесла Дайе, выждав небольшую паузу, - ты не жалеешь, что стал евнухом, что не создал свою семью?             - Ты же знаешь, что нет, сестра. Как иначе я мог остаться рядом с тобой и нашей госпожой? Моя семья – ты, госпожа, её дети и дети её детей. А ты?             - Тоже. Жаль только, что старею так быстро, даже новые зелья не во всём помогают, ноги уже еле ходят.             - Ну что ты говоришь, Дайе-султан! Ты молода и прекрасна как прежде! – Попытался заигрывающе произнести Сюмбюль, но в голосе всё равно ощущалась грусть. – Да и сутками, как мы, стоять – это не знаю какое здоровье нужно иметь!             - Твоя правда, Сюмбюль, твоя правда.       Оба ненадолго замолчали, погрузившись каждый в свои мысли. Сюмбюль был младше сестры на 8 лет и, хотя прошел жуткую процедуру оскопления и работал не меньше сестры, выглядел значительно моложе. Росли они вместе в дворцовом комплексе в Крыму, рано потеряли родителей, но были спасены и пристроены во дворец Махдум-султан - матерью своей госпожи. Махдум-султан говорила детям, что их мать когда-то была её подругой и тоже жила во дворце, но была выдана замуж за человека жестокого и запрещавшего им общаться. Дети во дворце получали образование и параллельно работали: девочка служила юной дочери своей спасительницы – Айше-султан, а мальчик помогал на дворцовой кухне. В будущем султанша обещала в память об их матери помочь детям в получении хороших должностей и создании собственных семей, но дети слишком зависели друг от друга, а девочка слишком сдружилась со своей юной госпожой. Когда встал вопрос о переезде юной султанши в Османскую Империю в качестве невесты, девочка просто не смогла её бросить, а брат не захотел прощаться с сестрой, поэтому, пусть и на два года позже, но приехал следом. Брат и сестра считали, что им повезло, ведь их госпожа, отлично понимая, что они отказались от собственной свободы и полноценной жизни ради продолжения служения ей, всячески способствовала их скорейшему карьерному росту.             - Так всё же, что случилось? Что заставило тебя так сильно волноваться?             - Я не волновался. Я в ужасе, в панике, в шоке, в предсмертных судорогах, - начал вновь заводиться Сюмбюль.             - Тихо, тихо. Спокойно. Я здесь, я с тобой, всё решим. – Успокаивающе проговаривала Дайе, обняв и поглаживая брата по голове.             - Помнишь день имянаречения шехзаде Мехмеда и празднования новой беременности Махидевран-султан?             - Конечно. – С недоумением подтвердила Дайе, мысленно подумав: «Как тот день вообще можно забыть?»             - Мне в тот день Падишах приказал тайно следить за состоянием Хюррем и докладывать сначала ему всё, а потом уже, что он сам разрешит – то докладывать Валиде.             - О, Аллах, помоги нам!             - Аминь!             - Приказ сложный, но сам знаешь, хотя наше дело служить в первую очередь госпоже и лишь потом Династии, но наша госпожа больна, её сердце уже не молодо и ей уже тоже неспособны полностью помочь зелья. Махидевран-султан говорила, что возрастное истощение организма в целом невозможно вылечить, только чуть облегчить симптомы. Можно ведь для себя думать, что наш Повелитель просто о здоровье матери заботиться, тогда и приказ выполним, и совесть спокойна – не утаиваем, а от вреда уберегаем.             - Твоя правда, сестра. Только дело непростое. Подожди, не перебивай, - попросил Сюмбюль, заметив, что Дайе попыталась что-то ещё сказать, мысленно подумав: «Ох, сестра, твои душеспасительные речи всегда помогали нам, но помогут ли теперь?» - Сестра, я пока никому это не докладывал, потому и торопил тебя. Во время праздника я пошел к покоям Хюррем, отослал евнухов отдохнуть часок, - продолжил чуть лебезяще, заметив возмущение на лице сестры, – им всю ночь стоять, сама знаешь, тяжело это, а мне от одного часа ничего плохого не сделается.             - Знаю-знаю, понимаю тебя, хотя дисциплина должна соблюдаться! Но над евнухами – ты главный, тебе решать. Продолжай.             - Спасибо, сестра. Так вот, сам я на страже встал, стою, музыку слышно, песни слышно, а тут лёгкое затишье и всхлипы услышал.             - Всхлипы? Хюррем?             - Хюррем.             - Ну это естественно, сам знаешь, после родов ещё не отошла, а тут и ребенка отняли, и заперли …             - Да-да-да, знаю-знаю, - перебил Сюмбюль, - не в этом дело. Я дверь приоткрыл слегка, тихонечко заглянул, в темноте очень плохо видно было, но металлический блеск над кроватью увидел.             - О, Аллах, спаси нас! Покушение?! Убили?! Чего же ты раньше молчал?! – Дайе вскочила, прикрикивая на брата.             - Тише-тише, - теперь пришла очередь Сюмбюля обнимать и успокаивать сестру, - все живы, все целы. Ну, кроме белья, - Сюмбюль нервно хихикнул.             - Какого белья? Ты о чем?             - Не перебивай меня! Дай рассказать.             Дайе в ответ невнятно что-то пробурчала.             - Я услышал всхлипы, вошел в покои, заметил металлический блеск над кроватью, подошёл к кровати, чуть-чуть совсем раздвинул края балдахина, ну там, возле столбика, где ткани плотнее, чтобы незаметно было, а там … - сделал страшные глаза Сюмбюль.             - Да говори уже!             - Да говорю я, го-во-рю. Так вот. Там всё бельё в сено превратилось!             - В сено? Шелковое бельё? - С непониманием переспросила Дайе. - Ты что мне сказки рассказываешь?! Если любимице Повелителя кто-то сено постелил вместо белья нормального, ты …             - Тихо-тихо-тихо! Успокойся! Дай договорить! – Возмущенно перебил Сюмбюль. – Бельё. В сено. Превратилось. Шелковое бельё в изголовье – нормальное, в ногах – нормальное, а по середине – сеном стало из-за кинжала!             - Как стало? Из-за какого кинжала?! Ты с ума сошел?       Сюмбюль тяжело вздохнул и выпил залпом стакан шербета. Он очень любил рассказывать красивые истории, особенно после знакомства с сюжетными поворотами в историях Берканта-аги, но сестра – есть сестра. Нетерпеливая и нервная – как он!             - Не сошел. Сестра, помолчи пять минут, ради Аллаха! Всё расскажу. – Внимательно посмотрев в глаза Дайе, Сюмбюль продолжил, - кинжал красивый, с камнями – подарок нашего Повелителя. Хюррем плакала, стенала, и кинжалом орудуя изрезала бельё так, что одни нитки и остались, во все стороны торчащие. На сено похоже очень получилось, правда. Но еще там какая-то трава разбросана была, тоже вся растрёпанная и поломанная. Аллах мне свидетель, действительно, как сено выглядело! Но Хюррем ещё бормотала, Повелителя звала, Валиде-султан называла, - Сюмбюль ненадолго задумался, - кажется, ещё Фюлане-эфенди упоминала, остальные знакомые имена если и были - не распознал.             - И что в этом необычного? Трава – так в покоях фавориток Султана всегда букеты стоят. Психанула, разворошила - обычное дело. Имена – так понятно, огорчена госпожа и обвиняет всех, кто к наказанию как-то причастен. Наверняка и имена других кадын тоже звучали. Только родила, наказали, в печали госпожа. Мало у нас фавориток кинжалы в подарок от Повелителя получили? Мало кто, истеря, кинжалами этими размахивали? Что необычного?!             - А то, что она много-много раз какую-то Караджу-хатун звала! Говорила, что та ей наобещала всякого, но не исполнила. И что во всём виноваты Караджа и ещё одна женщина.             - Кто?             - Я не понял. Она то по-нашему говорила, то на другом языке. У той – второй женщины что-то есть чёрное, это всё, что я понял. А ещё та женщина похожа на Валиде-султан и на Фюлане-эфенди. - Сюмбюль вздохнул, - но это не точно.             - Кто на них похож? Хатидже-султан? Или может какая другая сестра Падишаха? Или дочь Повелителя – Шахдане-султан?             - Да не знаю я! Не знаю! Не понял.             - Так, не паникуй. Караджу-хатун можно в реестре поискать.             - Искал, всё проверил за десятки лет, нет таких. Да и имя-то какое! «Владыка», «сильная душа» - означает. Женщин с таким именем не нашел, мужчин проверил - тоже не нашел.             - Молодец. А значение «чёрная душа» ещё может быть.       Сюмбюль хлопнул себя по лбу.             - Точно! Значит всё о той же Карадже-хатун могла говорить! О, Аллах, благодарю тебя за сестру мою! А что на Валиде и Фюлане похожа – так обе они властные женщины, вот тебе и схожесть! - Радостно-восторженно проговорил Сюмбюль.             - Может и так. – Задумчиво проговорила Дайе. – Только кто и что мог пообещать Хюррем?             - Погоди-погоди. Помнишь, наказали её за драку впервые?             - Такое забудешь. Стыд и позор! Валиде-султан в шоке была от выходки этой ненормальной!             - Да-да, мы все были в шоке. Тогда Валиде её к себе приглашала, помнишь?              - Помню я, помню. Не настолько я и старая! Хватит переспрашивать.             - И слова тебе не скажи! О, Аллах!       Через пару минут препирательств Сюмбюль продолжил.             - Тогда с Хюррем сначала Валиде-султан поговорила, а потом, по приезде наших кадын, её и к Фюлане-эфенди вызывали. Пом... Кхм, - Сюмбюль сделал вид, что закашлялся под строгим взглядом сестры, - так вот. С Хюррем-хатун же беседы проводили, объясняли, что та слушаться должна, тогда и почет ей будет, гарем Раем станет, Повелитель может заинтересоваться, ребенка родить сможет – ну что я тебе рассказываю? Сама всё знаешь. Беседа такая же, как и с другими гёзде, Повелителя заинтересовавшими: «Будешь прилежной и послушной – всё получишь.»             - То есть, Хюррем-эфенди, - Дайе выделила голосом правильное обращение к родившей наследника госпоже, - просто возмущалась, что не получила того, что ей пророчили госпожи? И только? Ты поэтому панику поднял?             - Не только. – Немного смутившись произнёс Сюмбюль. – Она ещё этот кинжал то к груди, то к шее, то к запястьям приставляла. Но вмешиваться не пришлось, - поспешил он успокоить сестру, - ничего она себе не сделала. А калфам и евнухам я поручил заглядывать периодически и проверять её состояние. Каждую ночь почти одинаково всё повторяется. Днём – нормальная, только очень печальная и уставшая, но это естественно, сам понимаю, не ворчи. А вот по ночам плачет и причитает, да бельё режет. Отвары и зелья успокоиться ей не помогают.             - Если она их действительно пьёт, а не выливает. Хюррем-эфенди – госпожа вздорная и себе на уме, всякое вытворить может и в обычном своём состоянии.       Сюмбюль вздохнул, соглашаясь.             - А после родов и подавно всякое может быть, сам знаешь. Нам обоим лекари на эту тему все уши прожужжали, когда Валиде-султан родила впервые.             - Да знаю я, знаю. Ещё и молода очень Хюррем, да и в целом эмоциональна сверх всякой меры. Знаю. Но не дает мне это покоя. Хюррем выгоняет всех на ночь. – Сюмбюль посмотрел на возмущенную сестру, - да не смотри ты так, не смотри! Я своё дело знаю! Нигяр-калфа и Минекше-калфа тайком дежурят по очереди ночью, прячась за плотным балдахином, ну как я тогда. Хюррем под присмотром, хотя и не знает этого. Но этот кинжал и «Караджа-хатун». Как имя оно звучит, понимаешь?             - Сюмбюль, ты же знаешь, что Хюррем прилежностью не отличается.             - Она танцует очень хорошо!             - Да-да, твои любимые танцы. Стихи она тоже хорошо сочиняет, но её произношение до сих пор ужасно. И от своего родного языка никак отучиться не хочет. Тем более, ты сам сказал, что она на смешанном языке причитает, ещё и плача. Может это вообще не имя? Может на своём языке что-то говорит?             - Нигяр тоже считает, что это имя. Она тоже славянка, сама знаешь.       Дайе прищурилась.             - Но да-да, она тоже не может исключить, что Хюррем говорит про что-то другое, про "кору" или "корыто", - Сюмбюль попытался произнести слова на чужом языке, повторив их синонимы в качестве перевода, - или ещё что-то похожее. Ещё и к Мариам - сестре Хюррем подходили.             - К Мариам? Не расскажет она об этом Хюррем?             - Не должна. Мариам на хальвет ведь недавно ходила, теперь тоже икбал стала. Боится она очень, что Хюррем прознает и отомстит. В обмен на защиту вместе с Нигяр-калфой ночью в покои Хюррем заходила и как смогла - перевела. Мариам уже давно на своём языке не говорит, но ничего нового сказать тоже не смогла. Да и Хюррем, - Сюмбюль запнулся под взглядом сестры и поспешил исправиться, - Хюррем-эфенди так рыдает, бедняжка, что хорошо если половину разобрать смогли. Но Мариам нам ещё сказку рассказала, там как раз про семейную пару, корыто и отчаяние - очень может быть, что действительно госпожа говорила про "корыто", - Сюмбюль вновь попытался произнести слово на чужом языке, вызвав смех сестры.             - То есть, ты в рабочее время ещё и сказки слушаешь?             - Это для дела!             - Да-да, конечно. Налей мне шербет.             - Как прикажете, Дайе-султан! – Растягивая гласные произнёс Сюмбюль.             - Не паясничай.       Сюмбюль в ответ фыркнул и, лукаво улыбаясь, выполнил просьбу сестры, затем повернул к ней ближе часть тарелки, где лежал нравящийся им обоим рахат-лукум. Всё же, сестру он очень любил и, как мог, заботился. А такие редкие пикировки и тайные сладкие застолья - те немногие удовольствия, что остались у них с сестрой, помогая эмоционально справиться с бесконечной и очень нервной службой Династии Османов.