Testis unus - testis nullus

Прошла неделя. Очередной пасмурный вечер, Гермиона вываливается из здания под мелкий противный дождь, который умудряется затекать за воротник, даже когда зонт вроде бы раскрыт правильно. С зонтом, кстати, беда: непослушные спицы норовят вывернуться наизнанку при каждом порыве ветра. Она чертыхается, пихает таксисту мокрую купюру и наконец заныривает в салон. Город за стеклом плывет неоновыми разводами, но Грейнджер их не видит. Очередное скучное дело было выиграно, очередной липкий след со стола был стерт. Ничего нового. Дома, в коттеджной квартирке, тишина такая, что уши закладывает. Она швыряет папку с делом «Маккинон» на стол, отчего бумажки веером сиротливо рассыпались по столешнице. Плащ летит на пол, плевать. Вино плещется в бокал красным. Первый глоток обжигает горло, второй идет приятнее. Телефон, оставленный где-то в недрах сумки, издаёт противный дребезжащий звук. Девушка даже не шевелится, только делает ещё один глоток вина и прикрывает глаза. Мысленно она уже не в гостиной, а где-то на тёплом пляже, где нет ни дождя, ни судебных повесток, ни ублюдка из прошлого, ни Тома Трэверса, который наверняка… Телефон вибрирует снова. И ещё раз. — Да твою мать, — выплевывает она, не открывая глаз. Рука сама тянется к сумке, на ощупь находит холодный металлический корпус. Экран ослепляет ярким пятном в полумраке квартиры. «Том-работа»: Привет! Ты как насчет того, чтобы в пятницу сходить куда-нибудь? Я знаю отличный винный бар в двух кварталах от офиса. Ты, я, бутылка мерло и никаких разговоров о делах? Что скажешь? Гермиона смотрит на сообщение так, будто оно сейчас попытается её укусить. Том постоянно носит идеально начищенные туфли и цитирует старые дела дословно. Милый, но… пресный, как галета без соли. Она представляет себе этот «винный бар», его предсказуемые комплименты и то, как он будет вежливо пододвигать ей стул. Фыркнув, она откидывается на диван и печатает ответ, едва целясь по кнопкам: Том, спасибо за приглашение! Это очень мило с твоей стороны. Но я, пожалуй, пас. Пятница — святое, знаешь ли. Пирожки и кот не отпустят. В другой раз! Отправить. И телефон, описав небрежную дугу, приземляется на конец дивана, благополучно утонув где-то между подушек. — Пирожки, — бормочет она себе под нос, делая большой глоток. — Ну надо же было такое ляпнуть. В вине плещется отражение люстры. Тишина становится чуть менее ватной, теперь она наполнена лёгким чувством собственной глупости. Гермиона тянется к папке с делом «Маккинон», но вместо того, чтобы изучать бумаги, просто водит пальцем по корешку. Мысли текут лениво, как этот противный дождь по стеклу. И вдруг раздался резкий, уверенный стук в дверь. Гермиона вздрагивает, расплескав вино на диван. На часах половина одиннадцатого. Курьеров в такое время не бывает. Ближайшие соседи, мистер и миссис Пим, спят уже часов с девяти. Она замирает с бокалом у губ, прислушиваясь. Дождь барабанит по карнизу. Стук повторяется. Три чётких, твёрдых удара. Определённо, это не заблудившийся почтальон. Очередной удар по двери. — Да что ж такое, — шипит девушка, с трудом отдирая себя от дивана. Ноги находят тапки не с первой попытки. В прихожей темно, Грейнджер нащупывает выключатель, и свет заливает коридор, выхватывая из темноты вешалку с одиноким зонтом, который сегодня так героически провалил миссию. Стук повторяется. Теперь настойчивее. — Иду я, иду, — бормочет она, глядя в глазок. Маленькая линза показывает искажённое мокрое пространство, в центре которого стоял тёмный силуэт. Высокий, плечистый, стоит, чуть опершись рукой о косяк. С такого ракурса лица не разобрать, но что-то в очертаниях заставляет желудок провалиться вниз, а потом резко вернуться на место, прихватив по дороге все внутренности. Она отшатывается от двери, будто та раскалилась. Прижимается спиной к стене, вжимаясь в прохладные обои. — Бред. Тебе показалось. Ты просто переработала. Ты просто выпила вино на голодный желудок. У тебя галлюцинации. В подтверждение её слов (или в насмешку над ними) раздаётся голос. Тихий, чуть хрипловатый, тот самый, который когда-то шептал ей на ухо совершенно непотребные вещи на верхушке Астрономической башни. — Мисс Грейнджер, открывайте. Я знаю, что ты там. Свет зажгла, между прочим. Голос звучит так реально, так обычно, будто он забежал на минуту одолжить сахар, а не вернулся после громкого суда, где она, скрепя сердце и матерясь про себя на чём свет стоит, вытащила его, этого белобрысого гада, из такой глубокой задницы, что обратный путь занял бы у обычного человека три жизни. Она делает глубокий вдох. Второй. Третий не получается, потому что воздух застревает где-то в горле. Щеколда поддаётся с противным скрежетом. Цепочка гремит, как кандалы. Гермиона тянет дверь на себя, придерживая край рукой, словно собирается захлопнуть её обратно в любую секунду. На пороге — он. Дождь за его спиной сечёт косыми линиями, подсвеченными тусклым фонарём с другой стороны улицы. Пальто было тёмное, дорогое, мокрое на плечах, ткань мерцает там, где вода собралась каплями. Волосы прилипли ко лбу светлыми прядями, и одна из них упрямо лезет в глаз, отчего он щурится, и от этого щурения у неё внутри всё переворачивается и встаёт на уши, как непослушные спицы её дурацкого зонта. Глаза. Серые, с наглинкой — были когда-то. Сейчас они почему-то смотрят иначе. Без привычной усмешки, без этого его коронного «ты-всего-лишь-грязнокровка-но-я-сделаю-вид-что-это-не-важно». В них что-то другое. Усталое, тёплое и одновременно колючее, отчего хочется одновременно дать ему пощёчину и зачем-то прижать ладони к этим мокрым щекам. Она пялится на него слишком долго. Разглядывает чёрточку шрама над левой бровью — откуда? — и тонкую полоску губ, которые сейчас не ухмыляются, а просто сомкнуты ровно, будто он собирается с мыслями. — Ты что тут делаешь? — вылетает у неё. Голос резче, чем планировалось, но это лучше, чем выдать дрожь. — Неделя прошла, ты уже должен был уехать за тысячу километров. В какую-нибудь Норвегию, где ты будешь ловить рыбу и отращивать бороду до пояса, мистер… — она запинается, вспоминая фальшивое имя, под которым он проходил все эти недели, —… Инноценти, мать твою. Он делает шаг вперёд, под козырёк, и теперь видно, как дождевые капли блестят на его ресницах. Будто плакал, что ли. Нет, Малфои не плачут. Малфои просто иногда попадают под дождь и забывают промокнуть глаза платком. — Я уехал. Но решил вернуться. Он смотрит на неё в упор, и взгляд его скользит по её лицу, по спутанным после рабочего дня волосам, по блузке, в которой она ходит уже лет сто, по босым ногам в растоптанных тапках. И в этом взгляде нет ни капли привычного высокомерия. Только что-то, отчего ей хочется запахнуть несуществующий халат и одновременно шагнуть к нему навстречу. Ветер за его спиной гнёт мокрые ветки. С улицы несет сыростью, землей и тем самым запахом, который она надеялась забыть, заесть работой, запить вином и закопать глубоко в подсознание. Дорогой парфюм, мокрая шерсть пальто и что-то неуловимо личное. — Ты… — голос срывается. Она откашливается, чувствуя себя полной дурой. — Ты совсем идиот? Он чуть наклоняет голову, и капля с его волос срывается вниз, падает на землю. — Ты ведь надеялась, что я вернусь? — в уголках его губ появляется намёк на ту самую улыбку, от которой у неё когда-то подкашивались колени в прямом смысле слова — приходилось хвататься за парты, делая вид, что просто задумалась. — Признайся же. — Нет, — огрызается она. — И вообще, чего ты припёрся? Мы квиты. Я сделала свою работу. Ты теперь чист, как стёклышко, мистер Инноценти. Живи, радуйся, продолжай угонять машины и продавать наркоту. Малфой молчит. Просто смотрит на неё сверху вниз, и вода стекает по его лицу, по шее, затекает за воротник пальто. Долго. Слишком долго. Потом опускает взгляд на её руку, всё ещё сжимающую край двери, и делает ещё один шаг. Теперь он стоит почти вплотную к порогу, и его ботинки — мокрые, дорогие, явно не для прогулок под ливнем — оказываются в сантиметре от её босых пяток. — Я не за этим вернулся, Грейнджер. Гермиона хочет захлопнуть дверь. Честно хочет. Пальцы уже сжались на ручке, но он кладёт ладонь поверх её, и дверь замирает. Его холодные пальцы невесомо касаются её теплых, отчего по телу пробежал табун чего-то воображаемого. — Гермиона. В зале суда, да и до него, я не мог сказать. Но ты должна знать. Я благодарен, что ты помогла мне и помогала несколько лет назад. Она отступает вглубь, пропуская его внутрь. Сама не понимает, зачем. То ли чтобы не стоять под дверью как дура, то ли потому что ноги сами несут. Он проходит, и воздух в комнате мгновенно меняется. — Не строй из себя мученика. Я защищала не тебя. Я защищала закон, — слова вылетают привычно, на автомате, но звучат неубедительно даже для неё самой. — Тогда почему ты дрожишь? Он подходит ближе. Шаг, ещё шаг. Она чувствует запах дождя на его пальто, запах табака, которым от него постоянно несло, и ещё что-то едва уловимое, от чего память подкидывает картинку: астрономическая башня, лунный свет и его губы на её шее. — Я не дрожу. Он замирает в шаге от неё — ни ближе, ни дальше. Девушка смотрит в его серые глазищи и тонет. Прямо сейчас, на глазах у очередной чахлой аглаонемы на тумбочке. Она замечает всё. Нервный жест — он проводит большим пальцем по костяшкам, прячет руки в карманы пальто. Тени под глазами. И эту чёртову складку между бровей, которую раньше хотелось стереть пощечиной. — Не смотри на меня так. — Как? — он вскидывает ту самую бровь, которая всегда выбешивала её до зубовного скрежета. — Будто я тебе должна. — А ты должна, — Малфой делает полшага и разрушает гребаную дистанцию. — Себе, Грейнджер. Себе ты должна уже лет семь. Она замахивается. Целится куда-то в район скулы, но он ловит её запястье на полпути. Пальцы у него ледяные, может, просто руки всегда такие были. Она не помнит. Врала себе так долго, что уже правду не отличить. — Руку убрал. — Не уберу. Дёргается. Бесполезно. Держит крепко, но не больно. Так, что можно вырваться, если очень захотеть. Она не хочет. — Ты пришёл позориться или по делу? — По делу, — усмехается уголком рта. — По самому важному. — И что за дело? Он молчит. Просто смотрит. Сползает взглядом по её лицу ниже — на шею, где пульс бьётся так, что, наверное, даже слышно. От пролитого вина на юбке виднеется темное пятно. Глаза метнулись к пальцам, сжимающим его запястье в ответной хватке. — Ты, — выдыхает он тихо. — Моё дело — ты, Грейнджер. Она должна засмеять его. Должна вышвырнуть за порог, к чёртовой матери, вместе с его сицилийской фамилией и угнанными машинами. Должна позвонить Тому и попросить выставить этого придурка. Вместо этого она тянется сама. Целует его так, будто хочет стереть в порошок. Будто эти семь лет можно сжевать и выплюнуть одним движением губ. Он отвечает жадно, зло, прикусывает её нижнюю губу, и во рту появляется медный привкус крови. — Чёрт, — выдыхает она ему в рот. — Именно, — соглашается он и толкает её к стене. Спина впечатывается в холодную штукатурку. Его руки везде — на талии, на бедрах, зарываются в волосы, дёргают заколку. Кудри падают на лицо, лезут в рот, и она злится ещё сильнее. Пуговицы на блузке трещат. К чёрту. — А ты хороша, — бормочет Малфой куда-то в её ключицу, и от его дыхания по коже мурашки побежали диким табуном. — Ты первый начал. — Я еще много лет назад начал. Ты просто не заметила. Она замирает. Смотрит на него сверху вниз, потому что он так и стоит, уткнувшись носом в её шею, и это почему-то самое интимное, что было в её жизни за последние годы. — Что? Он поднимает голову. — Ты все время меня гнала. Каждый чертов месяц после Астрономической. Я не хотел этого. Гермиона сглатывает. — А сейчас? — А сейчас, — он усмехается, проводит большим пальцем по её скуле, стирает что-то — то ли кровь, то ли каплю, она сама не разберет, — сейчас пришёл напомнить. Дождь за окном не унимается. Лупит по стеклу, заливает подоконник, долбит по листьям аглаонемы. А ей плевать. Ей плевать на всё. Она снова целует его сама. И когда его ладони задирают подол её юбки, когда холодные пальцы касаются разгоряченной кожи бёдер, она только сильнее вцепляется ему в волосы, тянет вверх, заставляя смотреть в глаза. — Если ты сейчас исчезнешь, я тебя найду. И убью. — Куда ж я денусь, Грейнджер. Я семь лет искал, как вернуться. Гермиона закрывает глаза. Она не помнит, как они добрались до кровати. Кажется, он подхватил её на руки посреди коридора, и она даже не возмутилась — только вцепилась в его шею, вжимаясь лицом в мокрую ткань пальто, которое так и не снял. В спальне темно. Фонари с улицы пробиваются сквозь тонкие шторы, рисуя на потолке бледные полосы. Он опускает её на кровать небрежно, почти роняет, и пружины жалобно скрипят под тяжестью двух тел. — Тяжёлый, — выдыхает она, пытаясь отдышаться. — Терпи. Наглый. До мозга костей. Даже сейчас. Она хочет огрызнуться, но он не даёт — накрывает её рот поцелуем, и все мысли вышибает к чёртовой матери. Его руки уже везде — расстёгивают остатки блузки, стягивают юбку, и она помогает, дёргает пряжку его ремня, злясь, что пальцы не слушаются. — Давай, — хрипит он ей в губы. — Сама. — Не командуй. Она всё-таки справляется. Пряжка поддаётся, молния летит вниз, и она стаскивает с него мокрые брюки, чувствуя под пальцами горячую кожу. Он тоже раздевает её — жадно, торопливо, путаясь в застёжках, и от этой его торопливости внутри всё переворачивается. Непривычно. Раньше он был другим. Сдержанным, холодным, контролирующим каждое движение. Сейчас он просто тонет, как и она. Когда наконец не остаётся ничего — ни ткани, ни барьеров, ни этих чёртовых семи лет — он замирает, нависая сверху. Смотрит долго, будто пытается запомнить каждую чёрточку на её лице. — Гермиона. — Не смотри так, — просит она. — Как? — Будто я… Она не договаривает. Потому что он опускается ниже и целует её грудь, ключицу, впадинку между рёбрами, живот. Медленно. Будто у них есть вечность. — Я семь лет наблюдал за тобой, — шепчет он куда-то в её кожу. — Позволь насмотреться сейчас. Она закрывает глаза. Запрокидывает голову, впиваясь пальцами в его мокрые волосы. Хочется плакать. И смеяться. И ударить его. — Драко. Впервые за долгие годы. Вслух и обровольно. Он замирает. Поднимает голову. — Повтори. — Драко. Он выдыхает так, будто всё это время она сжимала его горло, и вновь тянется к её губам. А потом его пальцы скользят ниже, и начинается самое сложное. Он не входит в неё сразу. Вместо этого его ладони ложатся на внутреннюю сторону её бёдер, раздвигая их медленно. Она чувствует, как воздух комнаты касается кожи там, где секунду назад было тепло его рук, и это контраст — почти болезненный. — Драко… — Тихо, — шепчет он. — Дай мне. Он смотрит на неё. Всю. Сейчас, когда темнота уже не прячет, а только чертовски сексуально подчёркивает каждый изгиб, каждую тень, каждое движение. И его взгляд тяжелее любых прикосновений. Он наклоняется и целует её бедро. Внутреннюю сторону, где кожа тоньше всего. Она вздрагивает от неожиданности, а он продолжает. Медленно ведёт губами вверх, оставляя за собой дорожку мурашек. Останавливается там, где она уже напряжена в ожидании, сжимается в предвкушении. — Ты пахнешь… — он замолкает, вдыхая. — Я даже представить не мог. — Чем? — Мной, — он усмехается в её кожу. — Теперь ты пахнешь мной. Она хочет ответить что-то колкое, но он не дает. Проводит языком по самому чувствительному месту, и все слова превращаются в стон. Это слишком. Он делает это умело. И от этого внутри всё переворачивается — потому что она понимает: годы без неё не были годами в монастыре. Ревность вспыхивает и гаснет под натиском нового движения его языка. Сейчас не до ревности. Сейчас только это. Она вцепляется в простыни, выгибается, пытается то ли отодвинуться, то ли прижаться ближе. Он держит её бёдра жёстко, не позволяя сделать лишнее шевеление. — Драко, я… — Знаю. Он ускоряется ровно настолько, чтобы она потеряла контроль окончательно. Оргазм накрывает её, и пока волны ещё идут по телу, он поднимается наверх, накрывает её собой, целует, давая почувствовать себя на своих губах. — Ты такая… — шепчет он. — Такая… Слова кончаются. Она приходит в себя через минуту. Или через вечность. Его лоб прижат к её виску, дыхание тяжёлое, неровное. — Ты не… — она сглатывает. — Ты не вошел. — Нет. — Почему? Он поднимает голову, смотрит в глаза. В полумраке его зрачки расширены так, что радужки почти не видно. — Можно? Она не сразу понимает. — Ты спрашиваешь? — Да. — Сейчас? — Всегда. Теперь всегда. Она притягивает его за шею и целует сама. Вместо ответа. Он входит в неё медленно. Так медленно, что она чувствует каждое шевеление, каждую секунду этого возвращения домой. — Смотри на меня, — просит он. — Не закрывай глаза. Она смотрит. Видит, как напряжены мышцы на его шее, как блестят глаза, как губы приоткрыты в такт дыханию. Видит его всего. Он двигается плавно и глубоко. — Гермиона. Она слышит своё имя, будто это была молитва на неизвестном языке. Она проводит руками по его спине и ощущает под пальцами каждый позвонок, каждую мышцу, каждую каплю пота. — Ещё, — шепчет она. — Глубже. Он подчиняется. Ритм становится жёстче, но взгляд остаётся прежним. — Ты моя. Скажи это. — Я… — Скажи. — Твоя. Я твоя. Он закрывает глаза на секунду — будто эти слова ранят и исцеляют одновременно. А потом открывает снова и ускоряется окончательно. Второй раз приходит быстрее. Она не ждала — думала, нужно время, но тело откликалось на каждое его движение. Он чувствует это, чувствует, как она сжимается вокруг него, как дрожит, как пытается сдержать крик. — Не надо, — шепчет он. — Не сдерживайся. Я хочу слышать. Она позволяет себе всё. Громко кричит, не думая о соседях, о приличиях, о том, что завтра придётся смотреть в глаза. Он кончает следом с глухим стоном, утыкаясь лицом в её шею и сжимая её так, будто она сейчас растворится. Она чувствует, как он пульсирует внутри, как наполняет её, как тяжело дышит в кожу. И в этот момент — в этот самый момент — она понимает, что никогда не была так близка ни с кем. Ни с Роном, который думал только о себе. Ни с теми, кого изредка пускала в постель от отчаяния и одиночества. Только с ним. Они лежат в темноте. Дождь за окном стихает, переходя в мелкую морось. Она чувствует, как неровно бьется его сердце. Он всё ещё внутри неё. — Не уходи, — шепчет она в его грудь и почему-то ненавидит себя за эту просьбу. Он целует её в макушку. — Даже не надейся, что отделаешься от меня так легко, Грейнджер. Проходит время. Она не знает, сколько. Может, минута. Может, час. Его пальцы лениво гладят её по спине, рисуя узоры на влажной коже. — Не спится? — хрипло интересуется он. — Не хочу спать. — А что хочешь? Она молчит. Потому что не знает, как сказать. Он же чувствует, отчего тихо усмехается. — Хочешь ещё? — Я… — она мнётся. — Ты устал. Вместо ответа он переворачивает её на спину и нависает сверху, опираясь на локти. — Я ждал тебя семь лет. Если ты думаешь, что я могу устать от тебя за один раз, ты ничего не понимаешь. — Тогда… — она сглатывает. — Тогда медленно. Очень медленно. — Как скажешь. И он начинает двигаться. Так медленно, что это почти пытка. Почти невыносимо… Каждое движение — вечность. Он входит до конца, замирает, давая ей почувствовать каждую точку соприкосновения, потом так же медленно выходит — почти полностью, оставляя только кончик, чтобы снова войти. Она сходит с ума. Это не похоже на секс. Это похоже на медитацию. На то, как должно быть, когда два человека действительно принадлежат друг другу. — Смотри, — шепчет он. — Смотри, как мы соединяемся. Она опускает глаза туда, где их тела встречаются. Видит, как он плавно входит, видит влагу, блестящую в тусклом свете. Видит, как её тело принимает его. — Красиво, — выдыхает она. — Ты красивая, — поправляет он. — Самая красивая. Он ускоряется совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы она начала терять контроль. Его рука скользит между ними, пальцы находят клитор, и она понимает — ещё немного, и она взорвётся. — Драко, я… Он ждёт. Замирает внутри неё, давая ей отдышаться, и пилит её глазами. — Я хочу, чтобы это никогда не кончалось. Он подчиняется. Движения ускоряются, его пальцы работают в том же ритме, что и толчки. Малфой ловит её крик губами. Чувствует, как она судорожно сжимается вокруг него. Они не размыкают объятий, даже когда всё кончается, и сон начинает тяжелить веки. — Останься, — требование тихо скользнуло с её губ. — Всегда.