Эй, Уизли!

На следующий день Хогвартс окончательно перестал делать вид, что парное испытание — обычная школьная забава. Лабиринт во внутреннем дворе вырос почти до второго этажа. Ледяные стены, еще вчера казавшиеся тонкими и декоративными, теперь стали плотными, высокими, с острыми изгибами и узкими проходами, уходящими куда-то в бело-голубую глубину. Между ветвями светились маленькие огни, похожие на замерзшие звезды. Иногда они двигались сами по себе, перелетая с одной ледяной арки на другую, и тогда стены на мгновение отбрасывали длинные тени на снег. Днем лабиринт выглядел сказочно. К вечеру — уже не совсем. Ученики теперь останавливались у окон почти на каждом этаже. Кто-то гадал, какие задания будут внутри. Кто-то спорил, может ли загадочный артефакт поставить в пару людей с разных факультетов. Кто-то уверенно говорил, что «соответствие» означает дружбу, кто-то — что силу магии, а кто-то шептался, что это вообще проверка на совместимость для бала. Последняя версия особенно раздражала Гарри. Не потому, что он в неё верил. Конечно, нет. Просто в последние дни слово «пара» звучало слишком часто. В коридорах, в Большом зале, в гостиной, на уроках. Оно цеплялось за мысли, даже когда Гарри пытался думать о другом: о Мэгиэле, о Монтего, о матче, о домашнем задании по трансфигурации, которое так и не собиралось написать себя само. Но мысли всё равно возвращались к одному и тому же. К Джинни. Гарри не нравилось это признавать даже самому себе. Он вообще не собирался ничего признавать. После завтрака он задержался у доски объявлений в коридоре третьего этажа, делая вид, что внимательно изучает расписание дополнительных занятий. На самом деле он просто не хотел сразу идти на чары. В голове было слишком шумно, а вокруг — еще шумнее. Школьники проходили мимо группами, обсуждали бал, испытание, наряды, пары, артефакт и слухи. Гарри уже почти решил уйти, когда услышал голос Дина. Он не обернулся сразу. Это было ошибкой. Потому что через секунду рядом прозвучал голос Джинни. — Дин, я же сказала, что подумаю, — произнесла она негромко, но отчетливо, и по голосу было слышно, что она уже не первый раз возвращалась к этому разговору. Гарри почувствовал, как пальцы сами сжались на ремне сумки. Он стоял к ним спиной, в нескольких шагах от поворота, и мог спокойно уйти. Действительно мог. Это было бы правильно. Вежливо. Зрело. Все те качества, которые Гермиона наверняка одобрила бы таким выражением лица, от которого Гарри захотелось бы сбежать. Но он не ушел. — Я знаю, — сказал Дин тише, и голос его стал мягче, почти просительным. — Просто хотел спросить еще раз. До бала осталось не так много времени. Гарри смотрел на объявление перед собой и не видел ни одной строчки. Только черные буквы расплывались перед глазами, пока за спиной висела короткая пауза. — Ладно, — сказала Джинни наконец, после этой паузы, слишком спокойной и слишком длинной. Одно слово. Обычное. Спокойное. И почему-то неприятное, будто кто-то очень тихо закрыл дверь. — Ладно? — переспросил Дин, и в его голосе сразу появилась улыбка, которую Гарри даже не видел, но почему-то слишком ясно представил. — Если ты всё еще хочешь, — ответила Джинни, чуть тише, будто осторожно выбирала слова. — Я пойду с тобой. Гарри резко выдохнул, но почти беззвучно. Он сделал всё правильно. Не вмешался. Не повернулся. Не сказал ничего. Не дал себе права злиться, потому что у него не было этого права. Он сам ничего не предложил. Сам говорил, что она просто охотница. Сам каждый раз прятался за «капитаном», за квиддичем, за злостью, за язвительными фразами, которые всегда казались проще честных. И всё равно внутри стало пусто. Не так, как бывает от проигрыша. Проигрыш злил. Проигрыш заставлял двигаться, спорить, доказывать. А это чувство было другим. Тише. Хуже. Словно он опоздал куда-то, куда сам, по собственным словам, даже не собирался идти. Гарри молча пошел вперед по коридору. Он слышал, как Дин что-то радостно сказал Джинни. Слышал, как она ответила коротко, мягко, но не так радостно, как он, возможно, хотел бы. Гарри не стал разбирать слова. Некоторые вещи лучше было не слышать до конца. На чарах Флитвик рассказывал о парных заклинаниях связи, но Гарри почти не слушал. Маленький профессор бодро объяснял, что успешная совместная магия требует не одинаковых характеров, а точного понимания намерений партнера. Гермиона записывала каждое слово с таким видом, будто это могло спасти ей жизнь. Рон пытался не заснуть и одновременно не смотреть в сторону Лаванды, которая посылала ему записки через Парвати. Гарри смотрел в окно. Снаружи ледяной лабиринт блестел на солнце. Понимание намерений партнера. Очень смешно. Он не понимал даже собственных. После урока все вышли в коридор, и шум снова накрыл их с головой. Лаванда тут же оказалась рядом с Роном, схватила его под руку и начала рассказывать, какую мантию хочет на бал. Рон кивал в неподходящих местах. Гермиона шла чуть впереди, держа учебники слишком крепко. Драко догнал Гарри у лестницы. — Ты сегодня выглядишь особенно жизнерадостно, — заметил он, лениво шагая рядом и скользнув по лицу Гарри слишком внимательным взглядом. — А ты сегодня особенно хочешь получить в лицо, — ответил Гарри, не поворачивая головы и продолжая идти вперед. — Значит, всё как обычно, — Драко усмехнулся, но усмешка вышла не такой широкой, как обычно. Гарри бросил на него короткий взгляд. Драко не улыбался так широко, как обычно. Это было плохим знаком. Когда Драко шутил меньше обычного, он обычно видел больше, чем Гарри хотел. — Что? — спросил Гарри, останавливаясь у лестницы и резко поворачиваясь к нему. — Ничего, — ответил Драко, слишком быстро отводя взгляд к перилам. — Малфой, — произнес Гарри предупреждающе, чуть сузив глаза. — Томас пригласил Уизли на бал, — сказал Драко негромко, будто говорил о погоде, но при этом внимательно следил за его лицом. Гарри посмотрел вперед. — Я знаю, — ответил он ровно, слишком ровно. — А, — коротко сказал Драко, чуть приподняв бровь. Одно короткое «а» прозвучало хуже, чем длинная речь. — Не начинай, — сказал Гарри, сжимая ремень сумки и даже не глядя на него. — Я еще ничего не сказал, — Драко поднял ладони, но в голосе уже слышалось, что он собирался сказать слишком многое. — Но собирался, — Гарри резко повернул к нему голову. — Разумеется, собирался, — Драко пожал плечами, словно это было очевидно. — Просто выбираю, насколько грубо. Гарри остановился и посмотрел на него. — Не надо, — сказал он тише, чем до этого, и именно поэтому слова прозвучали серьезнее. Драко тоже остановился. Несколько секунд они молчали посреди коридора, пока мимо них проходили ученики. Кто-то смеялся, кто-то спорил о лабиринте, кто-то нес связку зачарованных снежинок для украшения зала. Жизнь вокруг шла совершенно нормально, как будто у Гарри внутри не было этой тупой, неназванной тяжести. — Ладно, — сказал Драко наконец, сунув руки в карманы мантии и чуть склонив голову. — Не буду. Гарри удивился настолько, что даже забыл съязвить. — Правда? — спросил он, недоверчиво щурясь. — Правда, — Драко кивнул, но тут же посмотрел на него с привычной беспощадной честностью. — Но ты выглядишь как идиот, который сам закрыл дверь, а теперь обижен, что она не открыта. Гарри закрыл глаза. — Это было «не буду»? — спросил он сквозь зубы. — Это была мягкая версия, — невозмутимо ответил Драко, чуть пожав плечом. — Ненавижу тебя, — сказал Гарри, открывая глаза и мрачно глядя на него. — Знаю, — спокойно ответил Драко, и в этот раз даже не улыбнулся. Драко ушел первым, оставив Гарри у лестницы. А Гарри вдруг понял, что злиться на Драко проще, чем думать о том, почему тот прав. Он не сразу пошел на обед. Вместо этого свернул к старой галерее над внутренним двором. Там обычно было тихо, особенно в середине дня, когда большинство учеников уже спешило в Большой зал. Из высоких окон открывался вид на лабиринт, и Гарри остановился у одного из них, опираясь ладонями о холодный каменный подоконник. Снизу ледяные стены казались почти живыми. Они больше не просто стояли — они будто дышали, медленно меняясь, перестраиваясь, закрывая одни проходы и открывая другие. У входа висел серебряный диск. При дневном свете он выглядел почти безобидно, но Гарри уже видел, как тот вспыхивал в темноте. Он думал, что началось всё недавно. С Забини. С Дином. С ревностью, которую он упорно отказывался называть ревностью. Но теперь, стоя у окна, Гарри вдруг понял: нет. Это началось раньше. Гораздо раньше, чем он был готов признать. После матча. Когда он очнулся в больничном крыле. Точнее, почти очнулся. Он тогда долго не приходил в себя. Время расплывалось, голоса звучали будто издалека, а тело казалось чужим и невероятно тяжелым. Иногда ему казалось, что он слышит мадам Помфри. Иногда — Рона. Иногда — вообще никого. Потом сквозь эту вязкую темноту пробился знакомый голос. Джинни. Она пришла почти сразу после матча. Не потому, что хотела сидеть у его кровати часами, и не потому, что кто-то её просил. Она просто ворвалась рассказать, что они выиграли. Что Гриффиндор победил. Что матч закончился. Что всё получилось. Гарри потом плохо помнил её слова. Помнил только голос — быстрый, живой, взволнованный. Такой настоящий, что именно он почему-то вытянул его обратно. Он открыл глаза с трудом. Мир был мутным. Потолок расплывался. Лица тоже. Но Джинни он узнал сразу. Именно тогда, еще толком не придя в себя, не понимая до конца, где находится, он назвал её Джин. Не Уизли. Не Джинни. Джин. Имя сорвалось само. Тихо. Почти бессознательно. Он тогда даже не понял, что сказал. Только увидел, как она замерла посреди фразы. Как удивленно посмотрела на него. Будто сама не ожидала услышать это имя именно от него. Потом она быстро пришла в себя. Конечно, пришла. Это была Джинни Уизли. Кажется, она тут же сказала что-то колкое про то, что он выбрал очень странный момент, чтобы наконец проснуться. Или про то, что капитан обязан хотя бы иногда смотреть матчи до конца. Гарри уже не помнил точно. Помнил другое. Что рядом с ней больничное крыло перестало казаться таким холодным. Что она не смотрела на него как на человека, которого нужно жалеть. Что вместо осторожности в её голосе была привычная злость. И почему-то именно это помогло ему окончательно вернуться в сознание. Наверное, именно тогда что-то сдвинулось. Не стало любовью. Не стало даже симпатией, о которой можно было бы говорить вслух. Просто Джинни перестала быть только врагом. Только раздражающей младшей Уизли. Только девчонкой, с которой удобно спорить, потому что она всегда отвечает. Она стала человеком, который пришел первой. Человеком, чей голос вытащил его обратно раньше, чем он сам понял, что возвращается. Потом было всё остальное. Корнер. Правда о соке. То, как Джинни не стала оправдывать Майкла, не стала прятаться за обиду или делать вид, что это не её дело. Она ударила его не потому, что Гарри был капитаном, и не потому, что команда требовала мести, а потому что сама считала это предательством. Потом было озеро. Пергамент. Её пальцы, сжавшие край листа с Мэгиэлом. Взгляд, в котором страха было меньше, чем упрямства. Она не отступила, даже когда увидела, что он скрывает что-то опасное. Не испугалась его магии. Испугалась, скорее, того, что он снова собирается всё тащить один и делать вид, что это нормально. Потом были тренировки. Споры. Её голос в воздухе над полем. Её упрямство, которое раньше казалось Гарри просто желанием вывести его из себя, а теперь всё чаще оказывалось правотой. Она видела игру иначе. Не хуже. Иногда лучше. И каждый раз, когда она доказывала это, Гарри злился не только потому, что с ним спорили. А потому, что ему нравилось, что она не боялась спорить. Потом был матч. Момент, когда он не сорвался вниз, не вмешался, не стал спасать её так, будто она сама не могла справиться. И она справилась. Наверное, именно тогда он должен был понять окончательно. Но Гарри, как обычно, заметил всё последним. Он опустил взгляд на свои руки на подоконнике. Ревность была бы слишком простым объяснением. Гарри не хотел называть это ревностью. Он вообще не хотел давать этому имя. Если у вещи нет названия, с ней не нужно ничего делать. Но безымянные вещи, как оказалось, тоже умели ранить. — Поттер? — раздался у входа в галерею голос Джинни, и Гарри резко обернулся, словно его поймали на чем-то куда более опасном, чем прогул. Гарри резко обернулся. Джинни стояла у входа в галерею. На секунду ему показалось, что она слышала его мысли. Это было бы катастрофой. Хуже проваленного матча, хуже взорванного кабинета, хуже того мячика, который дважды ударил его в плечо. Но она просто смотрела на него с обычной настороженностью. — Ты чего здесь? — спросила она, подходя ближе и чуть склоняя голову набок. Гарри заставил себя выпрямиться. — Любуюсь архитектурой, — ответил он, убирая руки с подоконника и принимая слишком невозмутимый вид. Джинни посмотрела в окно. На ледяной лабиринт. — Ужасная архитектура, — сказала она, чуть поморщившись и задержав взгляд на серебряном диске над входом. — Согласен, — Гарри кивнул, снова поворачиваясь к окну. Они оказались рядом у окна. Между ними оставалось достаточно расстояния, чтобы это ничего не значило. И слишком мало, чтобы Гарри мог сделать вид, что не замечает её присутствия. Некоторое время они молчали. Снизу Флитвик взмахнул палочкой, и над лабиринтом поднялась цепочка голубых огней. Один из них отделился от остальных, пролетел вдоль стены и исчез в глубине прохода. — Дин сказал, что вы идете на бал, — произнес Гарри, глядя вниз на лабиринт и заставляя голос звучать ровно. Слова вышли ровнее, чем он ожидал. Джинни не сразу повернулась к нему. — Сказал, да? — спросила она, чуть приподняв бровь и внимательно изучая его профиль. — Он выглядел довольным, — Гарри пожал плечом, но пальцы на подоконнике сжались чуть крепче. — Он хороший, — сказала она после паузы, снова глядя на лабиринт. Гарри кивнул. — Да, — ответил он тихо, и это было неприятнее любой колкости. Это было правдой. И именно поэтому было неприятно. Дин был хорошим. Нормальным. Открытым. Он не называл её просто охотницей, не отталкивал, когда сам не понимал, чего хочет, не делал вид, что все его чувства — это тактика против Слизерина. Джинни смотрела на лабиринт. — Ты хотел что-то сказать? — спросила она, не поворачиваясь, но голос стал внимательнее. Гарри почувствовал, как привычная защита поднимается сама. Можно было ответить: «Нет, мне всё равно». Можно было съязвить про бал. Можно было сделать вид, что он спросил как капитан, потому что важно, чтобы игроки не отвлекались перед испытанием. Все привычные пути были рядом. Все одинаково плохие. — Нет, — сказал он наконец, медленно выдыхая и не отрывая взгляда от ледяных стен. — Просто услышал. Джинни медленно посмотрела на него. — И всё? — спросила она, чуть прищурившись, будто искала в его лице спрятанную колкость. — И всё, — ответил Гарри, заставляя себя не добавлять ничего лишнего. Она изучала его лицо так внимательно, что Гарри стало почти не по себе. — Ты сегодня странный, — сказала она наконец, тише, чем обычно. — Мне часто это говорят, — Гарри попытался усмехнуться, но вышло слабее привычного. — Я серьезно, — Джинни не улыбнулась и чуть повернулась к нему всем корпусом. — Я тоже, — ответил он, посмотрев на неё на секунду дольше, чем собирался. Джинни чуть нахмурилась, но не стала давить. Может быть, она устала давить. Может быть, устала ждать, что он скажет что-то настоящее, а потом получать очередную колкость. Гарри не знал, что было хуже. — Ты не обязан делать вид, что тебе всё равно, — сказала она вдруг, тихо, почти осторожно, глядя не на него, а на лабиринт. Он застыл. Фраза была тихой. Без злости. И именно поэтому попала точнее, чем если бы она закричала. — Я не делаю вид, — ответил Гарри слишком быстро, резко повернув к ней голову. Джинни едва заметно усмехнулась. Не весело. — Конечно, — произнесла она, опуская взгляд к подоконнику. Он хотел возразить. Не смог. Потому что сам уже не был уверен, где заканчивается видимость и начинается правда. Внизу серебряный диск над входом в лабиринт внезапно вспыхнул. Не ярко. Всего на мгновение. Тонкая серебристая линия света скользнула от артефакта вверх, отразилась в стекле галереи и прошла между Гарри и Джинни, как натянутая нить. Воздух едва заметно дрогнул. Пергамент с Мэгиэлом в кармане Гарри стал теплым. Джинни резко посмотрела вниз. — Ты видел? — спросила она, шагнув ближе к окну и вцепившись пальцами в край подоконника. Гарри сунул руку в карман, сжимая ткань мантии поверх пергамента. — Да, — ответил он коротко, не сводя глаз с лабиринта. — Что это было? — Джинни повернулась к нему, и в её взгляде мелькнула тревога. Он не ответил сразу. Свет уже исчез. Лабиринт снова выглядел просто красивым и холодным. Флитвик внизу, кажется, ничего не заметил. Макгонагалл разговаривала с профессором Спраут у входа. Никто не смотрел наверх. Только они двое. — Наверное, настройка артефакта, — сказал Гарри, чуть пожав плечом и стараясь, чтобы это прозвучало буднично. Это прозвучало почти убедительно. Почти. Джинни посмотрела на него. — Ты сам в это веришь? — спросила она, приподняв бровь и явно не поверив ни слову. Гарри криво усмехнулся. — Я стараюсь, — ответил он, снова глядя вниз. Она снова перевела взгляд на лабиринт. На этот раз молчание между ними стало другим. Не теплым, не легким, но живым. Как будто оба почувствовали: что-то сдвинулось не только между ними, но и вокруг них. Слишком рано. Слишком тихо. Слишком опасно. В этот момент из дальнего коридора донеслись голоса. Гермиона и Драко спорили, приближаясь к галерее. — Я всего лишь сказал, что артефакт наверняка выберет пары максимально драматично, — говорил Драко, входя в галерею с таким видом, будто защищал научную теорию. — Это не теория, это знание жизни. — Это не знание жизни, — возразила Гермиона, шагая рядом и прижимая книги к груди. — Это твоя привычка считать всех вокруг источником развлечения. — Не всех, — Драко поднял палец, будто это было важное уточнение. — Только большинство. Они вошли в галерею почти одновременно и остановились, увидев Гарри и Джинни у окна. Гермиона сразу заметила напряжение. Драко, конечно, тоже. — Мы помешали? — спросил он с таким невинным видом, что Гарри захотел столкнуть его в ближайший сугроб. — Да, — сказал Гарри сразу, даже не пытаясь смягчить голос. — Нет, — одновременно ответила Джинни, бросив на Гарри быстрый взгляд. Драко медленно улыбнулся. — Прекрасно, — протянул он, переводя взгляд с Гарри на Джинни. — Обожаю ясность. Гермиона бросила на него строгий взгляд, но сама выглядела встревоженной. Она подошла к окну и посмотрела на лабиринт. — Вы тоже видели вспышку? — спросила она, внимательно разглядывая серебряный диск над входом. Гарри напрягся. — Тоже? — переспросил он, стараясь не показать, как резко это его зацепило. — Мы видели свет из коридора, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от лабиринта. — Он прошел по стенам и исчез. Драко склонил голову. — Очень празднично, — заметил он, глядя вниз с ленивой настороженностью. — Почти угрожающе. Гарри посмотрел на лабиринт. Значит, они заметили не всё. Только общий свет. Не ту серебряную нить между ним и Джинни. Не тепло пергамента. Хорошо. Или плохо. Он уже не знал. Позже, в Большом зале, слухи о вспышке разлетелись быстрее сов. Кто-то говорил, что артефакт начал выбирать пары заранее. Кто-то уверял, что видел в лабиринте тень огромного зверя. Первокурсники шепотом обсуждали, можно ли сбежать с испытания, если притвориться больным. Старшие смеялись, но сами посматривали в окна чаще обычного. Рон сидел рядом с Лавандой и мрачно ковырял вилкой картофель. Гермиона обсуждала с Драко возможную природу артефакта. Не то чтобы они сидели слишком близко. Не то чтобы говорили слишком тихо. Но Рону, очевидно, хватало и этого. Он смотрел на них через стол, делая вид, что слушает Лаванду. Гарри видел это и понимал, что впереди будет еще одна катастрофа. Просто не сегодня. Сегодня у него уже была своя. Блейз Забини прошел мимо гриффиндорского стола ближе к концу ужина. Он не остановился, не стал откровенно провоцировать, даже не посмотрел на Гарри сначала. Только когда оказался рядом с Джинни, слегка замедлил шаг. — Томас быстро учится, — сказал он негромко, чуть наклонившись к Джинни и скользнув взглядом по Гарри. — Хотя бы знает, чего хочет. Джинни подняла на него глаза. Гарри почувствовал, как внутри вспыхнуло раздражение. Быстро. Резко. Почти привычно. Но он не сказал ничего. Джинни тоже не сразу ответила. Она смотрела на Блейза так спокойно, что несколько человек рядом даже перестали жевать. — Забини, — произнесла она наконец, откладывая вилку и чуть приподнимая бровь, — если ты пытаешься быть тонким, попробуй хотя бы не звучать как человек, который репетировал фразу перед зеркалом. За столом кто-то тихо прыснул. Блейз улыбнулся. — Задето? — спросил он мягко, но улыбка стала уже тоньше. — Скучно, — сказала Джинни, равнодушно возвращаясь к тарелке. Гарри опустил взгляд, чтобы не улыбнуться слишком заметно. Блейз посмотрел на него. И, кажется, всё понял. Не полностью. Но достаточно. Улыбка на его лице стала тоньше. Он ушел. Гарри чувствовал, как сердце стучит слишком быстро. Не от злости уже. От чего-то другого. Джинни сама справилась. Опять. И ему почему-то стало легче. Поздно вечером, когда гостиная уже постепенно пустела, Гарри снова оказался у окна. Лабиринт светился в темноте, словно кусок зимнего неба опустили во двор и заставили стать стенами. Серебряный диск над входом больше не вспыхивал, но Гарри всё равно не мог отвести от него взгляд. Джинни сидела у камина с Полумной, тихо разговаривая. Дин несколько раз подходил к ним, и каждый раз Гарри заставлял себя смотреть в окно, а не туда. Это получалось. Плохо, но получалось. Гарри уже научился не бросаться туда, где больно. Не всегда. Но чаще. Проблема была в том, что лабиринт, похоже, собирался сделать именно это за него. Он сунул руку в карман и коснулся пергамента. На этот раз тот был холодным. Совершенно обычным. Но Гарри почему-то был уверен: вспышка у галереи не была случайностью. Артефакт уже что-то почувствовал. И если он действительно выбирал пары по соответствию, то Гарри очень не хотелось узнавать, что именно он увидел между ним и Джинни. Потому что некоторые вещи были страшнее, когда их называла магия. Особенно те, которым сам Гарри всё еще не решался дать имя.