Эй, Уизли!

Лабиринт не дал им времени прийти в себя. Стоило Гарри и Джинни сделать несколько шагов по узкому ледяному проходу, как стены вокруг отозвались низким, протяжным треском. Где-то впереди что-то двигалось — медленно, тяжело, будто огромные когти скользили по замерзшему камню, оставляя после себя царапающий звук, от которого холод неприятно проходил по спине. Воздух был таким резким, что каждый вдох обжигал горло, но Гарри почти не чувствовал холода. После серебряного света, после прошлого, после Римуса у двери Выручай-комнаты всё вокруг казалось слишком ярким, слишком настоящим и одновременно странно невозможным. Джинни шла рядом. Он всё еще держал её за руку. Гарри понял это только тогда, когда её пальцы чуть сильнее сжались в его ладони. Раньше он, наверное, сразу отпустил бы, сделал вид, что это было нужно только из-за перехода, или сказал бы что-нибудь резкое, чтобы вернуть всё в привычную форму. Сейчас он просто повернул голову и посмотрел на неё. Джинни тоже посмотрела на него. На её лице было напряжение, волосы растрепались после перехода, на щеке виднелась тонкая царапина, которой раньше, кажется, не было. Но взгляд оставался ясным и упрямым. Настолько настоящим, что Гарри впервые за последние минуты действительно почувствовал: они вернулись. Не домой еще. Но в свое время. — Ты со мной? — спросил Гарри тихо, всё еще не разжимая пальцев. Джинни чуть подняла бровь, хотя руку не убрала. — А ты уже собрался идти без меня? — спросила она, глядя на него с усталой, но живой насмешкой. Гарри на секунду усмехнулся, и в этой усмешке было больше усталости, чем дерзости. — Больше нет, — сказал он негромко. Она услышала это. Конечно услышала. И, судя по тому, как её лицо на мгновение стало мягче, поняла не только слова. Но впереди снова раздался скрежет, и момент оборвался сам собой, оставив между ними только быстрый взгляд и то странное молчаливое согласие, которое появилось после серебряного пути. — Слева, — сказала Джинни резко, повернув голову к повороту и поднимая палочку. Гарри поднял палочку почти одновременно с ней. — Я вижу, — ответил он, чуть сдвинувшись так, чтобы стоять с ней на одной линии. — Тогда не стой с таким лицом, будто собираешься спорить с ледяной стеной, — сказала Джинни, не отрывая взгляда от поворота. — Я оценивал обстановку, — ответил Гарри, чуть наклоняя голову, будто действительно обиделся на такое несправедливое обвинение. — Ты выглядел так, будто обстановка тебе не понравилась, — заметила она, осторожно делая шаг вперед. — Она первая начала, — сказал Гарри, и уголок его губ дернулся. Джинни коротко фыркнула, но звук тут же утонул в грохоте: из-за поворота вышел Страж Эха. Он был выше, чем раньше. Или, может быть, после прошлого Гарри просто иначе видел его. Ледяная фигура двигалась рывками, внутри прозрачного тела вспыхивали серебристые трещины, а лицо, если это можно было назвать лицом, постоянно менялось, словно Страж пытался собрать из чужих воспоминаний то Джеймса, то Римуса, то самого Гарри. Это было мерзко. Не страшно в обычном смысле, а неправильно, потому что магия лабиринта пыталась говорить их же болью. Джинни заметила это по тому, как Гарри напрягся. Не сильно. Почти незаметно. Только плечи стали жестче, а пальцы на палочке сжались так, будто он собирался не защищаться, а доказать ледяному чудовищу, что оно выбрало очень плохой способ разговора. — Не слушай, — сказала Джинни быстро, не отводя палочки от Стража. — Я не слушаю, — ответил Гарри слишком ровно. — Врешь плохо, — бросила она, чуть скосив на него глаза. — Сейчас не время критиковать мои таланты, — сказал он, не сводя взгляда со Стража. Страж поднял руку, и ледяные стены вокруг них зазвенели. Из глубины льда потянулись тонкие серебряные нити, похожие на те, что связывали осколок с зеркалом. Только здесь они были грубее, холоднее, чужие. Гарри сразу понял, что Страж не просто нападает. Он пытается снова зацепить их за то, через что они прошли. За прошлое. За страх. За то, что они держали внутри. — Он тянет к разрыву, — сказал Гарри, поднимая палочку выше и чуть подаваясь вперед. — Тогда режем связь, — ответила Джинни, и в её голосе не было вопроса. Раньше Гарри, возможно, сказал бы ей отойти. Или попытался бы закрыть её собой, потому что так было быстрее, проще и привычнее. Теперь он только бросил на неё короткий взгляд и кивнул. — Я отвлеку его на себя, — сказал Гарри, быстро оценивая расстояние до Стража. — Ты бей по нитям, не по нему. — Не командуй, — сказала Джинни, даже не повернув головы. — Я уточняю план, — ответил он, чуть сильнее сжав палочку. — Ты командуешь голосом человека, который уточняет план, — сказала она, прищурившись. — Уизли, сейчас? — Гарри повернул к ней голову на долю секунды, и в его взгляде мелькнуло почти возмущенное веселье. — Именно сейчас, — сказала Джинни и резко улыбнулась. — Чтобы ты не зазнавался. Гарри почему-то почувствовал, как от этой улыбки стало легче дышать. Страж ударил первым. Серебряная волна сорвалась с его руки и пошла по полу, превращая лед под ногами в темную зеркальную поверхность. Она двигалась не как обычное заклинание — не летела прямо и не рассыпалась искрами, а расползалась по лабиринту, цепляясь за трещины в стенах, за их следы на снегу, за воздух между ними. Джинни сразу почувствовала, как внутри что-то неприятно дрогнуло: это было слишком похоже на тот свет, который однажды уже вырвал их из времени. Гарри шагнул вперед, но не слишком далеко. Он оставил Джинни рядом, в поле зрения, в одной линии с собой, и поднял палочку с такой спокойной точностью, что она на секунду даже не поняла, что он собирается сделать. Потом поняла. — Гарри, — резко сказала Джинни, и в её голосе прозвучало не предупреждение, а почти возмущение. — Ты сейчас серьезно? Он даже не обернулся. Только чуть повернул голову, так что она увидела его профиль, напряженную линию челюсти и ту самую уверенность в глазах, которая раньше бесила её почти так же сильно, как впечатляла. — Абсолютно, — ответил Гарри. — Это то самое заклинание, из-за которого нас швырнуло в прошлое, — напомнила Джинни, сжимая палочку крепче и не сводя взгляда со Стража. — Просто на случай, если ты решил забыть эту маленькую деталь. Гарри бросил на неё короткий взгляд через плечо. И улыбнулся. Не мягко. Не виновато. Не так, как человек, который был пойман на опасной глупости и теперь собирается оправдываться. Он улыбнулся дерзко, уверенно и почти раздражающе спокойно — так, будто перед ними стоял не ледяной Страж Эха, а очередной соперник на поле, которому Гарри уже мысленно просчитал траекторию поражения. — Я ничего не забыл, — сказал Гарри, чуть ухмыльнувшись. — В этом и преимущество. Джинни моргнула. — Преимущество? — переспросила она, глядя на него так, будто он окончательно сошел с ума. — Теперь я знаю, чего не надо делать, — ответил Гарри, поворачиваясь к Стражу, и его голос стал ниже, собраннее, опаснее. — Не открыть путь. Не тянуть магию на себя. Не дать ему зацепить нас снова. Только остановить намерение. — Ты говоришь так, будто это просто, — сказала Джинни, но теперь в её голосе было не только раздражение. — Нет, — Гарри чуть склонил голову, и в его глазах вспыхнула прежняя, почти наглая самоуверенность. — Я говорю так, будто я справлюсь. Джинни уставилась на него на мгновение дольше, чем позволяла ситуация. Вот он. Гарри Поттер, который только что пережил прошлое, серебряные разрывы, молодых родителей, Римуса, Люциуса, Питера, возвращение через зеркало — и всё равно стоял перед ледяным чудовищем с таким видом, будто собирался лично объяснить древней магии, где она ошиблась. Он изменился. Конечно изменился. Но, видимо, не настолько, чтобы перестать быть невыносимо самоуверенным. Джинни неожиданно для самой себя усмехнулась. — Мерлин, — пробормотала она, поднимая палочку. — Ты, кажется, никогда не поменяешься. Гарри услышал. Конечно услышал. — Это прозвучало почти нежно, Уизли, — сказал он, не отрывая взгляда от Стража. — Не зазнавайся, — ответила она, становясь рядом с ним. — Поздно, — бросил Гарри, и на этот раз в его голосе прозвучала настоящая улыбка. Страж уже был слишком близко. — Мэгиэл, — произнес Гарри. Свет вспыхнул не ярко, а плотно, как щит, поставленный не против удара, а против намерения. Серебряная волна ударилась о него, дрогнула и распалась на несколько тонких нитей. В этот раз магия не сорвалась, не рванула в стороны, не попыталась открыть то, что не должно было открываться. Она легла точно туда, куда Гарри её направил, и на мгновение Джинни увидела в этом всю разницу: раньше он сражался с Мэгиэлом, а теперь будто держал его за край, позволяя работать, но не позволяя решать за себя. Джинни уже двигалась. Она не ждала подсказки, не спрашивала разрешения, не смотрела на Гарри, чтобы убедиться, что он одобряет. Она просто ударила по первой нити, потом по второй, точным режущим заклинанием, и серебряные линии лопнули, рассыпаясь ледяной пылью. Страж дернулся. Гарри усмехнулся краем губ. — Хороший удар, — сказал он, быстро перестраивая щит. — Не отвлекайся на комплименты, — ответила Джинни, но уголок её губ дрогнул, потому что теперь она уже слышала в его голосе не только привычную браваду, но и доверие. — Я могу одновременно, — сказал Гарри, чуть поворачивая кисть. — Сомневаюсь, — бросила она, ударяя по следующей нити. Он хотел ответить, но Страж снова поднял руку. На этот раз в воздухе перед ним возникло отражение: молодой Джеймс, смеющийся в коридоре, Лили рядом с ним, Сириус за их спинами. Образ был не таким четким, как в зеркале, но достаточно живым, чтобы Гарри на мгновение сбился с дыхания. Джинни резко шагнула ближе. — Гарри, — сказала она. Он услышал её голос раньше, чем образ успел стать ловушкой. Не приказ. Не предупреждение. Просто его имя, сказанное так, будто она знала, где он сейчас мысленно оказался, и не собиралась позволять ему остаться там одному. Гарри выдохнул. — Монтего, — произнес он, и слово вышло тихим, но очень точным. Отражение треснуло, как тонкий лед, и рассыпалось. Страж отшатнулся, словно его самого ударили по тому месту, где у него должна была быть память. Джинни воспользовалась этим сразу. Она шагнула в сторону, почти скользнув по темной поверхности льда, и ударила последнюю серебряную нить так точно, что та лопнула не с треском, а с тихим звоном, будто кто-то разорвал тонкую струну. Лабиринт вокруг них будто выдохнул. Ледяные стены перестали звенеть. Треск стал тише. Свет внутри Стража погас, оставив только мутную прозрачную оболочку, которая начала осыпаться, превращаясь в снежную пыль. Гарри не опустил палочку сразу. Джинни тоже. Они стояли рядом, тяжело дыша, и какое-то время смотрели на место, где только что был Страж Эха. Снег медленно оседал на темный лед, серебристые крошки таяли, не долетев до пола, и Джинни чувствовала, как сердце постепенно перестает биться где-то у горла. Только когда последний осколок Стража исчез, Гарри медленно повернулся к ней. В его лице всё еще оставалась напряженность боя, но взгляд уже стал другим. Не тем, что был перед Мэгиэлом — дерзким, острым, почти вызывающим. Теперь он смотрел на неё внимательно, с такой открытой заботой, которую раньше, наверное, спрятал бы за раздраженным тоном. — Ты в порядке? — спросил Гарри негромко, не делая шага ближе, но глядя так, будто ответ действительно важен. Джинни посмотрела на него с легким недоверием, будто не сразу поняла, как именно относиться к тому, что вопрос прозвучал без приказа, без грубости и без попытки скрыть тревогу за сарказмом. — Да, — сказала она, чуть переводя дыхание и опуская палочку. — А ты? Гарри хотел ответить привычно. Что конечно. Что бывало хуже. Что ледяные монстры, серебряные зеркала и путешествия во времени — почти обычная школьная среда. Но он посмотрел на неё и почему-то сказал честнее: — Не знаю, — признался он, коротко выдохнув. Джинни кивнула, будто именно этого ответа и ждала. Её лицо на мгновение стало серьезнее, мягче, но она не стала трогать этот момент слишком осторожными словами. — Я тоже, — сказала она тихо. И это оказалось странно лучше любой уверенности. Лабиринт начал раскрываться. Ледяные стены впереди медленно расходились, пропуская их к выходу. Снаружи уже слышались голоса, взволнованные, слишком громкие после холодной тишины. Кто-то звал Гарри. Кто-то — Джинни. В этом шуме было настоящее: Гермиона, Рон, Драко, преподаватели, ученики, которые видели только последние минуты испытания и не могли знать, что между исчезновением и возвращением для них прошло почти пять дней. Гарри и Джинни вышли из лабиринта вместе. Не держась за руки теперь, потому что оба отпустили друг друга почти одновременно перед последним поворотом. Но расстояние между ними всё равно осталось другим. Не слишком близким для чужих глаз, но достаточно близким, чтобы каждый из них чувствовал присутствие второго. Первой к ним бросилась Гермиона. — Что произошло? — спросила Гермиона резко, но голос сорвался от тревоги, пока она хватала Гарри за рукав и тут же переводила взгляд на Джинни. — Вы исчезли на несколько минут, потом лабиринт закрылся, профессор Люпин сказал всем отойти, а потом внутри был этот свет… Гарри, Джинни, что произошло? Рон стоял рядом, бледный, с палочкой в руке, и смотрел так, будто одновременно хотел обнять их, накричать и обвинить весь лабиринт в личной подлости. Он сделал шаг вперед, потом будто не понял, кого спрашивать первым, и застыл с таким выражением лица, что Джинни почти пожалела его, хотя была слишком уставшей для настоящего сочувствия. Драко находился чуть дальше. Он не кричал, не подбегал и вообще выглядел слишком собранным, но Гарри сразу заметил, что руки у него напряжены, а взгляд слишком внимательно скользит от Гарри к Джинни и обратно. — Поттер, — сказал Драко медленно, изучая его лицо с неприятной точностью, — ты выглядишь так, будто за пять минут успел получить травму, секрет и эмоциональное развитие. Гарри устало посмотрел на него. — Малфой, заткнись, — сказал он без злости, но с таким видом, будто у него правда не осталось сил на Драко. — О, значит, точно, — протянул Драко, чуть приподняв бровь. Джинни, несмотря на усталость, почти улыбнулась. Гермиона резко повернулась к Драко. — Не сейчас, — сказала она, почти прошипев. — Я просто фиксирую очевидное, — сказал Драко, подняв руки в примирительном жесте, но всё же замолчал, не сводя взгляда с Гарри. И именно то, что он замолчал, выглядело почти тревожнее любой его колкости. Гарри уже открыл рот, чтобы ответить Гермионе. Привычно. Быстро. Так, чтобы дать достаточно слов и не дать ничего важного. Но остановился. Он посмотрел на Джинни. Это длилось всего секунду, но она заметила. Конечно заметила. Раньше он бы ответил сам — слишком резко, слишком уверенно, слишком по-гарриному. Теперь он не ждал разрешения и не просил подсказки. Он просто проверял, выбирают ли они одну и ту же часть правды. Джинни едва заметно кивнула. — Страж напал, — сказала Джинни первой, поворачиваясь к Гермионе и заставляя голос звучать ровно, хотя пальцы всё еще чуть дрожали после боя. — Он зацепил нас какой-то древней магией. Нас выбросило в закрытую часть лабиринта, а потом мы нашли выход обратно. Гарри кивнул. — Долгая история, — добавил он, посмотрев на Гермиону. Драко поднял бровь. — Для вас или для нас? — спросил он слишком тихо. Гарри посмотрел на него чуть дольше. — Для нас, — ответил он. Драко ничего не сказал. И это было почти подозрительно. Гермиона нахмурилась, явно понимая, что ей дали не всю правду, но рядом стояла Макгонагалл, ученики шумели, Рон уже начал спрашивать, как именно “выбросило”, а Джинни выглядела так, будто вот-вот начнет спорить с каждым, кто попытается заставить её говорить прямо сейчас. Гермиона сдержалась, но взгляд у неё стал таким, что Гарри понял: потом избежать разговора не получится. И всё же в этот момент его внимание было уже не на ней. У края лабиринта стоял Римус. Взрослый Римус. Бледный, напряженный, с палочкой в руке, в той же мантии преподавателя, в которой Гарри видел его утром перед испытанием. Но в лице его не было того удивления, которое было у остальных. Беспокойство было. Страх был. Облегчение — тоже, такое сильное, что он почти не смог его скрыть. Но удивления не было. И это окончательно выбило у Гарри почву из-под ног. Он только что оставил Римуса молодым, у двери Выручай-комнаты, в серебряном свете, с поднятой палочкой и слишком взрослым спокойствием на лице. Для Гарри между тем Римусом и этим прошло меньше часа. Меньше, если считать сердцем, а не временем. Он еще помнил, как молодой Римус сказал: “Тогда держись за неё”. Еще слышал его голос. Еще видел, как серебряный свет ложится на его лицо. А теперь перед ним стоял взрослый Римус — тот самый, настоящий. Гарри сделал шаг вперед раньше, чем успел подумать. — Гарри? — начал Римус, но не успел договорить. Гарри подошел и обнял его первым, без предупреждения, без шутки и без попытки сделать вид, что просто пошатнулся после перехода. Он вцепился в Римуса так крепко, что рядом кто-то замолчал на полуслове — возможно, Гермиона, возможно, Рон, но Гарри не знал и не хотел знать. Римус замер всего на секунду, а потом медленно обнял его в ответ — крепко и осторожно. Так, будто наконец позволил себе сделать то, чего не мог сделать много лет назад. — Ты знал, — выдохнул Гарри ему в плечо так тихо, что услышать мог только Римус. Римус закрыл глаза. — Достаточно, чтобы ждать, — ответил он почти беззвучно, сжимая плечо Гарри чуть крепче. Гарри резко выдохнул, и на секунду его пальцы сильнее сжали ткань мантии Римуса. Это не было злостью. Не было обвинением. Скорее чем-то таким большим, что не помещалось в слова: облегчением, болью, благодарностью, усталостью и тем странным чувством, когда человек, которого ты только что оставил в прошлом, все эти годы оказывается ждал тебя в настоящем. Римус чуть отстранился первым, но не убрал рук сразу. Он посмотрел на Гарри внимательно, мягко и очень печально, а потом его взгляд скользнул к Джинни, стоявшей в нескольких шагах. Она не вмешивалась, не пыталась забрать этот момент, не шутила, хотя обычно именно шутка спасала их от слишком открытых чувств. Она просто стояла рядом и смотрела так, будто понимала: Гарри сейчас нужно не объяснение и не защита, а возможность убедиться, что Римус здесь. — Сколько для вас прошло? — спросил Римус тихо, снова глядя на Гарри. Гарри посмотрел на него. Вопрос прозвучал слишком точно. Ни “что случилось”, ни “где вы были”, ни “почему вы исчезли”. Римус спросил именно то, что мог спросить только человек, который уже знал, что для них время пошло иначе. — Почти пять дней, — сказал Гарри. Римус медленно кивнул, и в его лице мелькнула боль, будто он давно предполагал что-то подобное, но всё равно не был готов услышать это вслух. — Для нас прошло несколько минут, — сказал он. Гарри сглотнул. — Почему вы молчали? — спросил он тише. Римус посмотрел в сторону, где Гермиона уже что-то объясняла Рону, а Драко с подозрением следил за ними обоими. Потом снова перевел взгляд на Гарри. — Потому что ты вернулся, — сказал Римус. Гарри нахмурился. — Что? — спросил он. — Тогда, в прошлом, ты ушел через зеркало, — сказал Римус так тихо, что слова почти растворялись в шуме вокруг. — Значит, в моем времени ты должен был дойти до этого момента. Если бы я предупредил тебя раньше, ты мог бы изменить путь. А я не имел права рисковать тем единственным вариантом, в котором ты возвращаешься. Гарри молчал. Он хотел что-то сказать. Возможно, спросить, как долго Римус помнил. Как жил с этим. Как смотрел на него все эти годы, зная, что однажды Гарри исчезнет в лабиринте и вернется с чужими днями за плечами. Но рядом были друзья, преподаватели, шумные ученики, и правда всё еще была слишком опасной для чужих ушей. Римус понял это раньше, чем Гарри успел решить. — Не здесь, — сказал он мягко, чуть сжимая его плечо. Гарри кивнул. Джинни стояла в нескольких шагах от них. Она не вмешивалась, не пыталась забрать этот момент, не шутила, хотя обычно именно шутка спасала их от слишком открытых чувств. Она просто смотрела, и по её лицу Гарри понял, что она видит всё: и то, как сильно его накрыло, и то, как Римус держится только потому, что привык держаться. Римус тоже посмотрел на неё. — Ты тоже вернулась, — сказал он. Джинни на секунду растерялась. Не сильно, почти незаметно, но Гарри увидел. Она явно не ожидала, что Римус обратится к ней так мягко и так лично. — Да, — сказала она, выпрямившись чуть сильнее. — Вернулась. Римус смотрел на неё с тем самым выражением, которое Гарри знал слишком хорошо: будто он видел не только то, что человек говорит, но и то, что тот оставляет за словами. — Спасибо, что была рядом с ним, — сказал Римус тихо. Джинни резко опустила взгляд, и на этот раз не нашла готовой колкости сразу. Гарри посмотрел на неё, чувствуя, как в груди что-то странно сжимается. — Он тоже был рядом, — сказала она наконец, тише обычного. Римус кивнул, словно именно это и хотел услышать. — Я знаю, — ответил он. Из-за плеча Рона донеслось нетерпеливое: — Гарри, вы точно ничего не сломали? — спросил Рон, нервно оглядываясь на Макгонагалл. — Потому что Макгонагалл выглядит так, будто сейчас сломает кого-нибудь сама. Гарри отстранился от Римуса окончательно, хотя тот всё еще держал руку у него на плече. — Мы потом поговорим, — сказал Римус, глядя на него серьезно. — Да, — ответил Гарри. — Потом. Он вернулся к Джинни не сразу, но взглядом нашел её почти мгновенно. Она стояла у края лабиринта, чуть в стороне от остальных, и смотрела на него так, будто не собиралась задавать вопросы, пока он сам не будет готов. Это было неожиданно бережно для Джинни Уизли, которая обычно умела попасть словом точно в больное место, но, возможно, именно поэтому Гарри захотел сказать что-то сейчас, пока шум вокруг не окончательно вернул их в обычную жизнь. Он подошел к ней, остановился рядом и какое-то время смотрел на ледяные стены, которые уже начали таять под чарами преподавателей. Под ногами медленно исчезал темный зеркальный лед, снег превращался в обычную воду, а вместе с этим будто уходило ощущение, что лабиринт всё еще пытается удержать их в своей ловушке. — Ты сказала, что они ждут меня дома, — произнес Гарри негромко, не сразу решаясь посмотреть на неё. Джинни повернула голову. — Они и ждут, — сказала она мягче, чем собиралась. — Я знаю, — Гарри помолчал, подбирая слова с непривычной осторожностью. — Просто… спасибо. Джинни смотрела на него несколько секунд. Не насмешливо. Не вызывающе. Просто смотрела, и от этого Гарри почему-то стало труднее стоять спокойно, чем перед Стражем Эха. — Не привыкай, — сказала она наконец, но голос у неё был мягче, чем слова. — Я не собираюсь постоянно говорить тебе разумные вещи. Гарри устало усмехнулся. — Поздно, — сказал он, чуть повернувшись к ней. — Кажется, ты уже начала. Она отвела взгляд первой, но улыбка всё равно осталась у неё на губах. Вокруг них настоящее постепенно возвращало себе права: Гермиона уже требовала у Макгонагалл объяснений, Рон громко доказывал, что лабиринты вообще надо запретить, Драко смотрел на Гарри с таким выражением, будто собирался потом вытрясти из него правду силой сарказма, а Римус стоял чуть дальше и всё еще держался слишком спокойно для человека, который много лет ждал исполнения старой серебряной памяти. Гарри и Джинни не были одни. Но на несколько секунд между ними снова возник тот самый тихий, почти невидимый круг, в котором они оба знали больше, чем могли сказать. Для всех остальных Страж Эха просто напал на них в лабиринте. Для Гарри и Джинни за эти несколько минут прошло почти пять дней. А для Римуса — почти вся жизнь.