Эй, Уизли!

Больничное крыло встретило их запахом зелий, теплым светом ламп и таким количеством обеспокоенных голосов, что Гарри почти сразу захотел обратно в лабиринт. Не потому что там было безопаснее. Просто там хотя бы было понятно, кто нападает. Здесь же на него обрушились вопросы, шаги, шелест мантий, резкий голос мадам Помфри, тревожный взгляд Гермионы, бледное лицо Рона, холодное прищуривание Макгонагалл и слишком спокойный Римус у окна. Всё это смешалось в один шум, от которого хотелось закрыть глаза и сделать вид, что ледяные стены всё ещё вокруг — страшные, но честные. Мадам Помфри усадила Гарри на ближайшую кровать с таким выражением лица, будто лично считала древнюю магию грубым нарушением школьного распорядка. Джинни посадили рядом, и она едва успела убрать палочку, прежде чем целительница схватила её за подбородок, повернула лицом к свету и нахмурилась, заметив царапину на щеке. — Замечательно, — сухо сказала мадам Помфри, доставая из кармана пузырек с густой голубоватой мазью и щурясь на Джинни так, будто та лично испортила ей вечер. — Каждый год одно и то же. Стоит школе организовать что-нибудь торжественное, как половина учеников решает проверить, насколько быстро я умею возвращать им кости, кожу и здравый смысл. — Со здравым смыслом у нас давно проблемы, — пробормотал Драко от двери, скрестив руки на груди и окинув Гарри с Джинни оценивающим взглядом. Гермиона резко обернулась к нему. — Не помогай, — сказала она, сжав губы. — Я и не помогаю, — невозмутимо ответил Драко, чуть приподняв бровь. — Я оцениваю ущерб. — Оцени молча, — бросила Гермиона, снова поворачиваясь к Гарри. — Это противоречит самой природе оценки, — тихо заметил Драко, но всё же не стал развивать мысль. Рон стоял рядом с Гермионой и выглядел так, будто держался только потому, что вокруг было слишком много преподавателей. Он то смотрел на Джинни, то на Гарри, то на мадам Помфри, и с каждым новым движением его лица становилось яснее: как только взрослые отвернутся, он собирается начать задавать вопросы громче, чем кто-либо сможет выдержать. Макгонагалл стояла чуть дальше, у изголовья соседней кровати, и разговаривала вполголоса с профессором Флитвиком. На её лице держалось то холодное спокойствие, которое обычно означало, что кто-то позже получит очень длинную и очень неприятную беседу. Рядом с ней, почти у окна, стоял Римус. Гарри старался на него не смотреть слишком долго. Это оказалось сложнее, чем он ожидал. После лабиринта, после Стража, после ледяного света он всё ещё чувствовал на себе руки взрослого Римуса и слышал его тихое: “Достаточно, чтобы ждать”. Для всех остальных профессор Люпин был просто одним из преподавателей, который вовремя понял, что лабиринт стал опасным. Для Гарри он теперь был человеком, который прожил почти всю жизнь с чужим будущим в памяти и ни разу не позволил себе разрушить его. Джинни, сидевшая на соседней кровати, заметила, куда он смотрит. Она не сказала ничего сразу. Только чуть повернула голову, проследила за его взглядом, потом снова посмотрела на Гарри. В её лице не было жалости, и именно поэтому ему стало легче. Джинни не пыталась сделать этот момент мягче, не пыталась спросить, в порядке ли он, и не смотрела так, будто он сейчас должен был развалиться на куски. Она просто была рядом. И этого оказалось достаточно. — Не дергайтесь, мисс Уизли, — строго сказала мадам Помфри, проводя палочкой вдоль её щеки и удерживая подбородок двумя пальцами. — Если вы хотите, чтобы это зажило без следа, перестаньте смотреть по сторонам так, будто собираетесь снова куда-то бежать. — Я не собираюсь, — ответила Джинни, стараясь не шевелиться. Гарри тихо кашлянул. Она повернула к нему голову и прищурилась. — Пока не собираюсь, — исправилась Джинни, глядя на него с предупреждением. — Вот теперь я верю, — сказал Гарри, чуть усмехнувшись. Мадам Помфри посмотрела на них обоих так, будто они подтверждали все её худшие ожидания. — Я рада, что у вас хватает сил на разговоры, — сказала она, нанося мазь на царапину Джинни слишком решительным движением. — Это значит, что у меня будет меньше оснований держать вас здесь до конца недели. — До конца недели? — Рон мгновенно сделал шаг вперед, побледнев ещё сильнее. — А что с ними настолько не так? — Мистер Уизли, — произнесла Макгонагалл, даже не повышая голоса, но в Больничном крыле сразу стало тише. — Если бы с ними было “настолько не так”, мадам Помфри не тратила бы время на сарказм. — Я трачу время на сарказм при любом состоянии пациента, — сухо добавила мадам Помфри, не отрываясь от осмотра Гарри. — Это помогает мне не проклинать школьные мероприятия вслух. Драко едва заметно усмехнулся. Гермиона, в отличие от него, не улыбалась. Она смотрела на Гарри слишком пристально, и он чувствовал, как её тревога постепенно превращается в анализ. Это было почти хуже крика. Рон мог взорваться, Драко мог язвить, Макгонагалл могла потребовать официальный отчет, но Гермиона умела смотреть так, будто уже разложила их слова на части и нашла между ними пустое место. — Гарри, — сказала Гермиона наконец, осторожнее, чем обычно, и сжала пальцы на ремешке сумки. — Ты сказал, что Страж напал. Но почему тогда профессор Люпин сразу сказал всем отойти от лабиринта? Он выглядел так, будто знал, что сейчас будет что-то ещё. Гарри открыл рот. И остановился. Это движение было почти незаметным, но Джинни увидела его раньше остальных. Она даже не повернулась к нему полностью, только чуть изменила положение плеч, словно встала рядом с ним не телом, а самим присутствием. — Потому что профессор Люпин лучше остальных понял, что это не обычная защита лабиринта, — сказала Джинни ровно, переводя взгляд на Гермиону. — Страж зацепил нас древней магией. Он пытался вытащить из нас воспоминания и использовать их как ловушку. Гермиона нахмурилась. — Воспоминания? — переспросила она, сразу посмотрев на Гарри. Гарри кивнул, принимая эту часть правды, потому что именно она была безопасной. — Да, — сказал он, медленно выдохнув. — Он показывал то, на что мы могли среагировать. Если бы мы пошли за этим, он, скорее всего, закрыл бы нас глубже в лабиринте. — Что он показывал? — спросил Рон слишком быстро, переводя взгляд с Гарри на Джинни. Джинни посмотрела на брата. В её лице мелькнуло раздражение, но оно было не злым, а усталым. — То, что должно было нас отвлечь, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Это не ответ, — нахмурился Рон, делая ещё полшага ближе. — Это ровно тот ответ, который ты получишь сейчас, — ответила Джинни, подняв на него глаза. Рон сжал губы, явно готовый спорить, но Гермиона подняла руку, останавливая его не словом, а жестом. Она всё ещё смотрела на Гарри, и теперь в её взгляде было не только беспокойство, но и обида от того, что он что-то скрывает. Гарри почувствовал это почти физически, и ему стало неприятно. Гермиона была одной из тех, кому он привык доверять если не всё, то почти всё, но сейчас правда была не только его. Она была их с Джинни. И Римуса. И прошлого, которое всё ещё могло слишком дорого обойтись, если назвать его вслух. — Гермиона, — сказал Гарри мягче, чем собирался, и посмотрел на неё прямо. — Правда, не сейчас. Она медленно выдохнула. Видно было, что ей не нравится этот ответ, но ещё виднее было, что она слишком испугалась за них, чтобы давить прямо здесь, при мадам Помфри, Макгонагалл и половине школы за дверью. — Хорошо, — сказала Гермиона наконец, с трудом отпуская вопрос. — Но потом ты мне объяснишь. Джинни чуть повернула голову к Гарри, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствующее предупреждение. Драко негромко хмыкнул. — Если Грейнджер сказала “потом”, Поттер, — заметил он, лениво прислонившись к дверному косяку, — это не надежда. Это приговор с отсрочкой. Гарри устало посмотрел на него. — Ты можешь хотя бы пять минут не быть собой? — спросил он. Драко сделал вид, что задумался. — Теоретически могу, — сказал он, чуть склонив голову. — Но не вижу причин портить репутацию. Джинни неожиданно усмехнулась, и Гарри заметил это краем глаза. Улыбка была короткой, почти незаметной, но от неё в комнате стало чуть меньше тяжести. Драко тоже заметил и посмотрел на неё внимательнее, чем требовалось для обычной колкости. Он явно видел, что между Гарри и Джинни что-то изменилось, и, судя по выражению лица, уже мысленно откладывал это наблюдение на потом. Макгонагалл тем временем подошла ближе. — Мадам Помфри? — спросила она, взглянув сначала на Гарри, потом на Джинни. — Ушибы, магическое истощение, переохлаждение, несколько поверхностных повреждений, — отчиталась мадам Помфри, убирая палочку в карман. — Ничего, что нельзя исправить сном и дисциплиной, но, к сожалению, второе я разливать по ложке пока не научилась. — Значит, они могут говорить? — уточнила Макгонагалл, и её взгляд стал ещё строже. — Недолго, — строго сказала мадам Помфри, вытирая руки о белую салфетку. — И только если разговор не будет включать обвинения, крики и попытки воспроизвести произошедшее на практике. Макгонагалл перевела взгляд на Гарри, потом на Джинни. — Официальный отчет вы дадите утром, — сказала она, и в её голосе не было места возражениям. — Сейчас профессор Люпин уточнит у вас детали магического воздействия Стража, поскольку он первым распознал характер угрозы. Остальные покинут Больничное крыло. — Профессор, — сразу начала Гермиона, шагнув вперед. — Мисс Грейнджер, — Макгонагалл посмотрела поверх очков так, что Гермиона замолчала почти мгновенно. — Я понимаю ваше беспокойство, но оно не дает вам права допрашивать пациентов раньше целителя. Рон нахмурился. — Но они же наши друзья, — сказал он, явно сдерживаясь из последних сил. — Именно поэтому вы дадите им возможность не отвечать на вопросы, пока они едва держатся на ногах, — ответила Макгонагалл, не смягчая голоса. Рон посмотрел на Джинни, явно собираясь сказать что-то ещё, но она так выразительно подняла брови, что он передумал. Гермиона задержалась на секунду дольше, и Гарри уже приготовился выдерживать ещё один внимательный взгляд, но вместо вопроса она просто подошла ближе и сжала его плечо. — Я рада, что вы вернулись, — сказала Гермиона тихо, и на этот раз в её голосе было только облегчение. Гарри почувствовал, как в груди что-то неприятно дрогнуло. — Я тоже, — ответил он, накрыв её руку своей на короткую секунду. Гермиона посмотрела на Джинни, и выражение её лица стало чуть мягче. — Ты тоже, — сказала она, осторожно сжимая её ладонь. Джинни кивнула. — Я знаю, — ответила она. — Это не было вопросом, — сказала Гермиона, чуть нахмурившись. — А я не спорила, — парировала Джинни, и в её голосе впервые за вечер появилась привычная сухость. На этот раз Гермиона почти улыбнулась, хотя тревога всё равно осталась. Рон, проходя мимо, неловко коснулся плеча Джинни, будто хотел обнять, но не решился при всех. — Ты точно нормально? — спросил он тихо, глядя на сестру так, будто боялся услышать правду. — Жива, цела и всё ещё могу тебя ударить, — ответила Джинни, накрыв его руку своей на секунду. — Значит, нормально. Рон выдохнул чуть свободнее. — Обнадеживает, — пробормотал он. Драко уходил последним. Уже у двери он обернулся к Гарри и задержал взгляд на нем, потом на Джинни, потом на Римусе. — Пять минут, — сказал Драко негромко, чуть прищурившись. — Очень насыщенные пять минут. — Малфой, — предупредил Гарри, не поднимаясь с кровати. Драко поднял ладони в притворной капитуляции. — Я молчу, — сказал он, но взгляд его оставался слишком внимательным. — Просто запоминаю. — Это хуже, — сухо сказала Джинни. Драко посмотрел на неё и чуть склонил голову, словно признавая точность удара. — Обычно да, — ответил он и вышел. Когда дверь закрылась, шум за ней ещё несколько секунд оставался слышен. Потом он тоже стих, и Больничное крыло вдруг стало слишком большим. Макгонагалл обменялась коротким взглядом с Римусом, в котором было больше вопросов, чем слов, но ничего не сказала. Мадам Помфри, явно недовольная тем, что её территорию используют для полутайных разговоров, отодвинула ширму вокруг соседних кроватей и ушла к своему шкафу с зельями, демонстративно громко переставляя флаконы. Римус подошел ближе только после этого. Он двигался спокойно, но Гарри теперь видел это спокойствие иначе. Раньше оно казалось привычкой, частью характера, следствием той мягкой сдержанности, с которой Римус встречал даже самые неприятные разговоры. Теперь Гарри понимал: в этом спокойствии было много лет ожидания, много лет молчания и, возможно, много ночей, когда Римус пытался решить, имеет ли он право сделать хоть что-то заранее. Джинни сидела рядом и тоже смотрела на него очень внимательно. Её лицо стало серьезным, но не холодным. Она не знала взрослого Римуса так, как Гарри, но после прошлого уже не могла смотреть на него просто как на преподавателя. Она видела шестнадцатилетнего мальчика, который помог им уйти, хотя не понимал всего. И теперь перед ней стоял взрослый человек, который всё это время нес это воспоминание один. — Профессор, — начал Гарри, но Римус мягко поднял руку. — Здесь можно без “профессор”, — сказал Римус тихо, остановившись у его кровати. — Хотя бы сейчас. Гарри отвел взгляд на секунду, потом снова посмотрел на него. — Вы помнили нас, — сказал он. Это прозвучало не как вопрос. Римус медленно кивнул. — Да, — ответил он просто. Джинни чуть нахмурилась. — Всё? — спросила она, внимательно глядя на него. — Нет, — ответил Римус после короткой паузы. — Не всё. И, честно говоря, я много лет не был уверен, что понимаю хоть что-нибудь правильно. В шестнадцать лет я встретил двух людей, которые не должны были быть в нашем времени, видел зеркало, серебряный свет и мальчика, который слишком сильно напоминал мне Джеймса. Я не знал вашего будущего. Не знал, как именно вы попадете туда. Не знал, что будет с вами после возвращения. Он посмотрел на Гарри, и в его глазах мелькнула та самая печальная мягкость, которую Гарри видел в прошлом на лице молодого Римуса. — Но я знал, что однажды ты должен будешь уйти через этот свет, — сказал Римус тише. — И вернуться. Гарри сжал пальцы на краю кровати. — Почему вы никогда не сказали? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Римус не ответил сразу. Он опустил взгляд на свои руки, будто впервые заметил, что всё ещё держит палочку, и медленно убрал её в карман. Этот жест был простым, почти будничным, но в нём было что-то очень уставшее. — Потому что любое предупреждение могло стать вмешательством, — сказал Римус наконец, подбирая слова осторожно. — Я много раз думал об этом. Гораздо больше раз, чем мне хотелось бы признавать. Если бы я сказал тебе не идти в лабиринт, ты мог бы не попасть в прошлое. Если бы я сказал тебе, что ты вернешься, ты мог бы вести себя иначе и не сделать того, что уже сделал. Если бы я рассказал Джеймсу или Лили, они попытались бы защитить тебя заранее, и я не уверен, что мир выдержал бы такую заботу в столкновении с петлей времени. Несмотря на тяжесть разговора, Джинни тихо фыркнула. — Звучит похоже на родителей Гарри, — сказала она, бросив на него быстрый взгляд. Римус посмотрел на неё, и в его лице мелькнула почти улыбка. — Очень похоже, — ответил он. Гарри тоже хотел улыбнуться, но не смог. Мысль о Джеймсе и Лили, которые ещё не знали, что их зовут, которые жили где-то рядом в настоящем и, возможно, уже мчались в Хогвартс после сообщения Макгонагалл, ударила слишком резко. Он вспомнил молодую Лили в серебряном отражении, молодого Джеймса, смеющегося в коридоре, и слова Джинни, сказанные перед дверью: “Они ждут тебя там. В настоящем.” Они действительно ждали. И он действительно вернулся. — Вы смотрели на меня все эти годы и знали? — спросил Гарри тише, уже почти не глядя на Римуса. Римус чуть склонил голову. — Я смотрел на тебя все эти годы и надеялся, что однажды не ошибусь, промолчав, — сказал он. Эти слова оказались тяжелее оправдания. Гарри молчал. Внутри него поднималось что-то странное, не похожее на злость, хотя злиться было бы проще. Он мог бы рассердиться на Римуса за молчание, за то, что тот знал хотя бы часть и не сказал, за то, что позволил ему войти в лабиринт, не предупредив. Но рядом с этим стояла другая правда: если бы Римус вмешался, Гарри, возможно, никогда не встретил бы его в прошлом. Никогда не нашел бы путь обратно. Никогда не услышал бы, как молодой Римус говорит ему держаться за Джинни. И самое главное — возможно, никогда не вернулся бы. Джинни, видимо, поняла это одновременно с ним, потому что тихо сказала: — Вы не могли выбрать безопасный вариант, — сказала она, глядя на Римуса уже мягче. — У вас его не было. Римус посмотрел на неё долгим взглядом. — Нет, — сказал он. — Не было. Гарри выдохнул и провел ладонью по лицу. Он чувствовал себя слишком уставшим для разговора, который требовал быть взрослым, осторожным и справедливым одновременно. — Я не знаю, что с этим делать, — признался он, опуская руку. — Сейчас ничего, — ответил Римус. — Сейчас тебе нужно отдохнуть. Вам обоим. Джинни скептически посмотрела на него. — Вы правда думаете, что после такого кто-то сможет просто лечь и уснуть? — спросила она, чуть приподняв бровь. — Нет, — Римус чуть улыбнулся. — Но я обязан сказать что-нибудь разумное, иначе мадам Помфри выгонит меня быстрее, чем мистера Малфоя. — Справедливо, — сказала Джинни. Римус на мгновение замолчал, потом достал из внутреннего кармана мантии сложенный вчетверо листок. Бумага была старая, желтоватая, с мягкими потертыми сгибами, словно её много раз разворачивали и снова прятали. Он держал её осторожно, но не с торжественностью, а с той тихой бережностью, с какой держат не вещь, а часть прожитой жизни. — Я не мог рассказать, — сказал Римус, протягивая листок Гарри. — Но я записал кое-что тогда, почти сразу. Боялся, что однажды начну сомневаться в собственной памяти. Гарри взял листок не сразу. На секунду он просто смотрел на него, понимая, что в нескольких дюймах от его пальцев лежит доказательство того, что прошлое не было сном, не было ошибкой магии и не исчезло бесследно. Потом всё же развернул бумагу. Почерк был моложе, чем у взрослого Римуса. Менее ровный, более быстрый, с чуть резкими наклонами букв. На листке было написано: “Мальчик с глазами Джеймса. Рыжая девочка. Серебряное зеркало. Не спрашивать больше, чем нужно. Они должны уйти, чтобы однажды вернуться.” Гарри долго смотрел на эти строки. Джинни наклонилась чуть ближе, но не стала забирать листок. Она читала через его плечо, и Гарри почувствовал её присутствие так отчетливо, будто она снова стояла рядом с ним перед зеркальной дверью. — “Рыжая девочка”, — тихо сказала Джинни, чуть склонив голову. В её голосе мелькнула попытка пошутить, но вышло слишком мягко. Римус чуть развел руками. — В свое оправдание могу сказать, что тогда я не знал твоего имени, — сказал он с виноватой улыбкой. — И всё равно звучит так, будто я персонаж из странной детской сказки, — сказала Джинни, но уголок её губ дрогнул. Гарри, не отрывая взгляда от листка, неожиданно усмехнулся. — Довольно опасной сказки, — сказал он. — Конечно, — ответила Джинни, и теперь в её голосе появилась знакомая искра. — Я же там была. Римус тихо улыбнулся, но улыбка быстро исчезла. Он снова стал серьезным, когда Гарри аккуратно сложил листок по старым сгибам. — Это вам лучше пока оставить у себя? — спросил Гарри, поднимая взгляд. Римус покачал головой. — Нет, — сказал он. — Теперь он должен быть у тебя. Моя часть ожидания закончилась. Гарри поднял на него глаза. — А моя? — спросил он. Римус посмотрел на него так, будто хотел сказать что-то очень важное и одновременно боялся перегнуть тонкую грань между советом и вмешательством. — Твоя, кажется, только начинается, — сказал он тихо. — Но теперь ты не один. Гарри не сразу понял, куда именно смотрит Римус, пока не заметил, что его взгляд на мгновение остановился на Джинни. Она тоже это заметила, потому что чуть выпрямилась, словно собиралась возразить просто из принципа, но ничего не сказала. Только опустила глаза на свои руки, и Гарри увидел, как на её губах появилась едва заметная улыбка, которую она почти сразу спрятала. В этот момент дверь Больничного крыла открылась так резко, что мадам Помфри возмущенно обернулась. — Я сказала, никаких посетителей! — резко произнесла она, выпрямляясь у шкафа с зельями. — Полагаю, для родителей можно сделать исключение, — прозвучал голос Макгонагалл, и в нём было столько усталого понимания, что мадам Помфри, к удивлению Гарри, не стала спорить. Лили вошла первой. Она даже не посмотрела по сторонам. Её взгляд сразу нашел Гарри, и всё выражение её лица изменилось так быстро, что у него перехватило дыхание. Несколько часов назад — или пять дней назад, или целую жизнь назад — он видел её молодой, смеющейся, не знающей ни о лабиринте, ни о серебряном зеркале, ни о том, что её сын однажды будет смотреть на неё через чужое время. А теперь перед ним стояла взрослая Лили. Настоящая. Живая. Испуганная за него так сильно, что ей не нужно было произносить ни одного слова. — Гарри, — сказала Лили, и в одном его имени прозвучало всё, что она пыталась удержать. Он хотел ответить. Правда хотел. Хотел сказать, что всё нормально, что он цел, что Страж напал, но они справились, что он не хотел заставлять их волноваться. Он хотел сказать что-нибудь легкое, привычное, почти небрежное, потому что так было проще. Но перед глазами всё ещё стояла другая Лили — в коридоре прошлого, рядом с молодым Джеймсом, с улыбкой, которую он не должен был видеть. Поэтому Гарри не сказал ничего. Он просто встал. Лили успела сделать к нему всего два шага, прежде чем он сам оказался рядом и обнял её так крепко, что она на секунду замерла от неожиданности. Потом её руки сомкнулись у него на спине, и она прижала его к себе с тем дрожащим облегчением, которое невозможно сыграть или скрыть. — Я здесь, — тихо сказал Гарри, потому что понял: ей нужно услышать именно это. Лили закрыла глаза. — Вижу, — ответила она, и голос у неё дрогнул. Она всё равно попыталась улыбнуться, когда отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Она коснулась пальцами его щеки, заметила царапину у виска, нахмурилась и тут же посмотрела на мадам Помфри с таким видом, будто была готова потребовать полный отчет о каждом синяке. — Он в порядке? — спросила Лили, не отпуская плечо Гарри. — Относительно, — ответила мадам Помфри. — Что, учитывая обстоятельства, уже можно считать наглостью с его стороны. — Это у него от отца, — сказал Джеймс. Гарри повернулся. Джеймс стоял у двери, и в его лице было всё сразу: страх, облегчение, злость на лабиринт, желание немедленно пошутить и невозможность сделать это так легко, как обычно. Он выглядел взрослым. Настоящим. Не тем мальчишкой из прошлого, который смеялся рядом с Лили и даже не подозревал, сколько лет спустя его сын будет смотреть на него так, будто проверяет, не исчезнет ли он. Джеймс подошел ближе и положил руку Гарри на плечо. — Ты же знаешь, что заставлять родителей получать такие новости — дурной тон? — сказал Джеймс, пытаясь улыбнуться, но пальцы на плече Гарри сжались слишком крепко. Гарри попытался улыбнуться. — Постараюсь больше не исчезать в древней магии, — сказал он. Лили сразу подняла брови. — Постараешься? — переспросила она с опасным спокойствием. Джинни, стоявшая чуть в стороне, тихо усмехнулась. Гарри услышал это и почему-то почувствовал себя почти нормально. — Я работаю над формулировками, — сказал Гарри, бросив на Джинни быстрый взгляд. Джеймс притянул его к себе и обнял уже без попытки скрыть, насколько испугался. Это объятие было другим, чем у Лили, и другим, чем у Римуса. В нем было меньше бережности и больше силы, словно Джеймс хотел одним движением убедиться, что Гарри действительно здесь, живой, настоящий и не собирается снова исчезать в каком-нибудь проклятом серебряном свете. — Больше так не делай, — сказал Джеймс тише, почти у самого его уха. Гарри уткнулся лбом ему в плечо на короткую секунду, слишком короткую для чужих глаз и достаточно долгую для него самого. — Я не специально, — ответил он. — Это ужасное оправдание, — сказал Джеймс, но голос у него стал мягче. — Знаю, — тихо сказал Гарри. Джинни уже сделала шаг назад, решив, что это не её момент. Гарри должен был увидеть родителей без чужих глаз, без серебряного света и без прошлого между ними. Она не собиралась вмешиваться в то, что принадлежало только ему и его семье. Но Гарри всё равно посмотрел на неё. Быстро. Почти незаметно. И Джинни почему-то поняла: он не просит остаться рядом, не зовет, не делает из этого сцену. Просто проверяет, что она всё ещё здесь. Она едва заметно кивнула. Гарри выдохнул и только после этого повернулся обратно к Лили, которая уже спрашивала мадам Помфри о зельях, отдыхе и том, почему школьные испытания вообще допускают нападение древних Стражей на учеников. Джеймс, кажется, собирался её поддержать, но его взгляд задержался на Римусе. Между ними на секунду прошла странная тишина. Не подозрительная. Не опасная. Просто тишина людей, которые слишком хорошо знают друг друга. — Римус? — спросил Джеймс чуть тише, глядя на него внимательнее. Римус мягко улыбнулся. — Он вернулся, Джеймс, — сказал он. Джеймс посмотрел на Гарри, потом снова на Римуса. Возможно, он услышал в этой фразе больше, чем должен был. Возможно, просто решил, что Римус говорит о лабиринте. Но Гарри заметил, как Римус чуть опустил взгляд, а Джеймс не стал задавать следующий вопрос. Лили тоже не стала. Она только снова коснулась плеча Гарри, как будто ей нужно было время от времени убеждаться, что он не исчез. Джинни стояла рядом и наблюдала за этим тихо, без улыбки, но с тем самым выражением, которое Гарри уже начал узнавать. Её слова из прошлого вернулись к нему почти беззвучно: “Они ждут тебя там. В настоящем.” Она была права. Они ждали. И теперь он был дома. Позже, когда мадам Помфри всё-таки заставила Джеймса и Лили отступить хотя бы на несколько шагов, а Макгонагалл начала тихо обсуждать с Римусом официальные формулировки происшествия, Гарри снова развернул старый листок. Джинни подошла ближе и остановилась рядом, не касаясь его плеча, но настолько близко, что Гарри чувствовал тепло её руки. — Странно видеть себя чужой старой тайной, — сказала она тихо, глядя на пожелтевшую бумагу. Гарри сложил листок медленно, по тем же линиям, по которым его складывал Римус много лет назад. — Теперь это не только его тайна, — сказал он. — Нет, — согласилась Джинни, поднимая на него взгляд. — Теперь наша. Гарри посмотрел на неё. Он мог бы пошутить. Мог бы сказать, что их тайны становятся всё опаснее, или что древняя магия слишком навязчива, или что им стоило выбрать на балу что-нибудь менее смертельное, например обычный танец. Но вместо этого он просто кивнул, потому что после всего, что случилось, некоторые вещи уже не нуждались в защите сарказмом. Они вернулись туда, где их ждали, но теперь Гарри понимал: прошлое не осталось позади полностью. Оно не изменило мир громко и резко, не перевернуло чужие судьбы, не стерло ничьих жизней. Оно просто оставило одну тонкую серебряную нить в памяти человека, который все эти годы знал достаточно, чтобы молчать. Для остальных эта ночь останется историей о Страже, лабиринте и древней магии, которая едва не вышла из-под контроля. Для Гарри, Джинни и Римуса она стала чем-то другим. Не полной правдой. Не полной памятью. Только одной частью тишины, которую теперь придется беречь вместе.