Эй, Уизли!

Утро перед отъездом было слишком шумным даже для Хогвартса. Чемоданы гремели по каменным лестницам, будто кто-то решил устроить соревнование по самому раздражающему звуку перед завтраком. Совы возмущённо хлопали крыльями в клетках, цепляясь когтями за прутья и ухая на каждого, кто проходил мимо слишком близко. Младшие ученики носились по коридорам так, словно замок действительно собирался исчезнуть сразу после каникул, а им нужно было успеть попрощаться с каждой стеной, каждой картиной и каждым привидением. В Большом зале пахло горячим чаем, тыквенным соком, свежеиспечёнными булочками и чем-то сладким, рождественским — корицей, медом, карамелью. Над столами плыл теплый шум голосов. Кто-то обсуждал подарки, кто-то спорил о том, в каком купе ехать, кто-то пытался впихнуть в сумку последний учебник, хотя было очевидно, что читать его на каникулах не будет никто. Гарри почти не чувствовал вкуса еды. Он сидел рядом с Роном, делал вид, что ест тост, и всё время ловил себя на том, что смотрит на Гермиону. Гермиона сидела напротив. Спина у неё была прямая, лицо спокойное, движения аккуратные и точные, как всегда. Она подливала себе чай, поправляла край салфетки, перелистывала маленькую записную книжку у тарелки — всё так ровно и привычно, будто утро ничем не отличалось от сотни других школьных утр. Только Гарри слишком хорошо её знал, чтобы принять это спокойствие за настоящее. Она не была равнодушной. Она была собранной. А собранная Гермиона, которая старалась не показывать обиду, пугала Гарри куда сильнее, чем Гермиона, которая могла бы прямо сейчас повысить голос, стукнуть по столу ладонью и начать перечислять все его ошибки по пунктам. Джинни сидела чуть дальше, рядом с Демельзой, но почти не участвовала в разговоре. Она держала чашку обеими руками, время от времени поднимала взгляд на Гарри и тут же отводила его, будто проверяла, не передумал ли он. Он не передумал. Хотя желание сбежать, отложить, придумать ещё одно “потом” сидело где-то под рёбрами и не собиралось уходить. Оно было почти физическим: тянуло назад, к привычной защите, к молчанию, к коротким фразам вроде “не сейчас” и “позже”, которые уже столько раз ломали всё вокруг него. Гарри сжал пальцы на тосте. Тост хрустнул. Рон повернул голову и посмотрел на него. — Ты сейчас хлебу мстишь? — спросил Рон негромко, косясь на сломанный тост в руке Гарри. — Просто ем, — ответил Гарри, опуская тост на тарелку и делая вид, что ничего странного не произошло. — Ты держишь его так, будто он сказал что-то про Джинни, — пробормотал Рон, осторожно бросив взгляд в сторону сестры. Гарри резко посмотрел на него. — Рон, — произнёс он предупреждающе, но голос вышел усталым. Рон тут же поднял руки. — Всё, молчу, — сказал он, отодвигая свою тарелку и явно решая, что сегодня осторожность полезнее любопытства. Гермиона, кажется, слышала их, но не вмешалась. Она только поставила чашку на стол и медленно провела пальцем по ручке, словно собирала терпение с фарфора. Когда завтрак закончился, Гермиона первой поднялась из-за стола. Она собрала книги, поправила ремень сумки на плече и прошла мимо Гарри, не останавливаясь. Но когда оказалась рядом, сказала достаточно тихо, чтобы услышал только он: — Через десять минут, — произнесла Гермиона, не глядя на него и не замедляя шага. Это не прозвучало как вопрос. Гарри кивнул, хотя Гермиона уже почти прошла мимо. Джинни услышала тоже. Он понял это по тому, как она перестала крутить чашку в руках и на секунду застыла, глядя в стол. Потом она очень медленно поставила чашку на место, словно боялась, что фарфор громко стукнет и выдаст её. Рон посмотрел сначала на Гермиону, потом на Гарри, потом на Джинни. На его лице мелькнуло желание спросить сразу всё. Прямо сейчас. Без подготовки. С выражением человека, который больше не выдерживает быть рядом с тремя людьми, разговаривающими короткими фразами, будто у них у всех общий секретный язык. Но он неожиданно справился с собой. Он неловко отодвинул тарелку и потер ладонью затылок. — Я не спрашиваю, — сказал Рон, глядя куда-то между Гарри и Джинни, но не на них прямо. Гарри удивлённо поднял на него глаза. Рон пожал плечом, пытаясь сделать вид, что это не стоило ему никаких усилий. — Но я не слепой, — добавил он, криво усмехнувшись и тут же отвернувшись к своему кубку. Гермиона остановилась на секунду. Впервые за всё утро её лицо стало чуть мягче. — Спасибо, — сказала она, повернувшись к Рону. Рон смутился так, будто его похвалили за что-то слишком серьёзное. Он сразу потянулся за кубком, хотя тот был пустой, и только потом понял это. — Да ладно, — пробормотал он, ставя кубок обратно и краснея до ушей. И почему-то именно это стало самым тяжёлым. Не вопросы, не злость и даже не напряжение между ним и Гермионой, а то, что Рон решил не лезть, хотя наверняка хотел. Гарри вдруг понял, что за последние дни устали не только те, кто был в прошлом. Устали все, кто стоял рядом и пытался понять, где заканчивается дружба и начинается чужая тайна. Гарри встал. Джинни поднялась почти одновременно. Они не сказали друг другу ни слова, но пошли в одну сторону. Не вместе — по крайней мере, не так, чтобы это можно было назвать вместе. Но и не порознь. Гермиона ждала их в пустом классе на третьем этаже. На партах лежала тонкая пыль, доска была чистой, а окна слегка запотели от холода. За стеклом медленно падал снег — мягко, тихо, почти мирно. Именно эта обычная картинка делала комнату ещё более напряженной: мир за окном продолжал быть зимним и спокойным, пока в классе собирались произнести правду, которую слишком долго держали в горле. Гарри вошёл первым. Джинни — следом. Она закрыла дверь и на секунду задержала ладонь на ручке, будто так было проще не передумать и не выйти обратно в шумный коридор. Пальцы на металле сжались. Потом она отпустила ручку, выпрямилась и встала рядом с Гарри. Гермиона стояла у окна. Когда они вошли, она повернулась не сразу. Сначала будто закончила какую-то мысль, глядя на снег, потом медленно обернулась и посмотрела на них обоих. Не только на Гарри. На Джинни тоже. Это было важно. — Я не буду спрашивать всё, — сказала Гермиона без предисловий, складывая руки перед собой и стараясь держать голос ровным. — Я понимаю, что есть вещи, которые вы можете не хотеть рассказывать сейчас. Но главное я хочу услышать от вас. Не от Малфоя, не случайно, не через обрывки и намёки. От вас. Гарри кивнул. Горло неприятно сжалось, и на мгновение ему показалось, что он опять не сможет сказать. Что слова снова застрянут где-то внутри, как застревали все эти дни. Но Джинни стояла рядом — не за ним, не позади, не в стороне, а рядом, — и от этого молчать было уже невозможно. — Это было прошлое, — произнёс Гарри, заставив себя смотреть Гермионе в глаза. Гермиона не вздрогнула. Она уже знала. Но когда Гарри сказал это вслух, в комнате всё равно будто стало меньше воздуха. До этого слово существовало только как вывод, как догадка, как страшная логическая точка. Теперь оно стало фактом. Гермиона медленно вдохнула. — Настоящее? — спросила она, чуть сжав пальцы на локте. Джинни ответила первой: — Да, — сказала Джинни, выпрямляя спину. — Настоящее. Гермиона перевела взгляд на неё. Джинни стояла прямо, но пальцы у неё были сцеплены так крепко, что побелели костяшки. Она заметила это, разжала руки и тут же скрестила их на груди, будто пыталась вернуть себе хотя бы привычную защиту. — Это была не ловушка с картинками, — сказала Джинни, глядя не в пол, а прямо на Гермиону. — Не воспоминание и не иллюзия. Мы были там по-настоящему. — Почти пять дней? — спросила Гермиона, и голос у неё стал тише. Гарри кивнул. — Для нас — да, — сказал он, опуская взгляд на секунду и снова поднимая его. Гермиона медленно вдохнула, словно ей всё равно нужно было привыкнуть к этому заново. Потом она задала следующий вопрос уже осторожнее: — Кто был там? — спросила она, переводя взгляд с Гарри на Джинни. Гарри посмотрел на Джинни. Он не хотел снова говорить за неё, особенно сейчас, когда весь разговор был именно о том, что он слишком долго решал, кому и сколько можно знать. Джинни поняла его взгляд и кивнула. Коротко, но ясно. — Молодой Римус, — сказал Гарри, снова поворачиваясь к Гермионе. — Он помог нам. Гермиона прикрыла глаза на секунду. На её лице почти ничего не изменилось, но Гарри увидел, как она сжала губы. Теперь последние куски в её голове окончательно встали на место. — Поэтому взрослый Римус знал, — сказала она, открывая глаза. — Да, — ответил Гарри тихо. — Он помнил нас. Все эти годы. Гермиона смотрела на него долго. — И молчал, — произнесла она. — Ему пришлось, — сказала Джинни, шагнув чуть ближе к Гарри, но глядя на Гермиону. — Если бы он сказал раньше, всё могло измениться. Мы и так всё время боялись сделать что-нибудь не так. — Был риск изменить прошлое? — спросила Гермиона, и в её голосе сразу прорезался тот самый острый, исследовательский страх. Гарри усмехнулся без веселья. — Постоянно, — сказал он, проводя рукой по волосам. Гермиона посмотрела на него дольше обычного, будто хотела спросить ещё десяток вещей сразу, но остановила себя. Это было заметно. Ей стоило усилий не давить дальше. Она буквально задержала дыхание, заставляя следующий вопрос стать короче. — Кто ещё? — спросила она наконец. Пауза вышла короткой, но неприятной. Гарри опустил взгляд. Джинни ответила вместо него: — Питер, — сказала она, чуть крепче скрестив руки. — Люциус. Не так, как Римус. Но они были рядом с этим. Гермиона сразу повернулась к Гарри. — Поэтому Драко? — спросила она. Гарри не стал отводить глаза. — Да, — сказал он. — Люциус прислал ему письмо. Там были зеркала, путь, серебряный свет. Я понял, что Драко уже внутри этой истории. Гермиона помолчала. Её лицо снова стало слишком спокойным. — А я была снаружи, — сказала она. Фраза прозвучала без упрёка, почти ровно, и от этого Гарри стало больнее, чем если бы она сказала это зло. Он кивнул. — Да, — ответил Гарри. Гермиона ничего не сказала сразу. Она просто ждала, и в этом ожидании было достаточно места, чтобы Гарри понял: на этот раз одной полуправды не хватит. Он заставил себя продолжить: — Это было неправильно, — сказал Гарри, глядя на неё. Джинни посмотрела на него краем глаза. Не удивлённо, скорее внимательно. Так, будто заметила: он не оправдался, не начал защищаться и не спрятался за фразу “я не мог”. Гермиона скрестила руки на груди. — Хорошо, что ты это понимаешь, — сказала она, выдерживая его взгляд. — Плохо, что понял только после того, как мне сказал Малфой. — Знаю, — тихо ответил Гарри. Молчание повисло между ними. Недолгое, но тяжёлое. Потом Джинни сделала небольшой шаг вперёд. — Он не мог рассказать тебе всё без меня, — сказала она. Гермиона повернулась к ней. — Я знаю, — ответила она. Джинни покачала головой. Не резко, но упрямо. — Нет, — сказала Джинни, сжимая локти пальцами. — Ты знаешь это головой. А я хочу, чтобы ты поняла. Это были не просто его пять дней. Гермиона молчала. Джинни говорила ровно, но голос у неё стал ниже, напряжённее. Было видно, что ей неприятно произносить это вслух, но она всё равно продолжала. — Я не была приложением к его тайне, — сказала Джинни, поднимая подбородок. — Я была там. Я видела то же. Иногда — больше. И я не хотела, чтобы кто-то рассказывал мою часть, пока я сама не могла даже нормально думать о ней. Гермиона смягчилась не сразу, но Гарри увидел, как что-то изменилось в её взгляде. Обида не исчезла, но рядом с ней появилось понимание. — Я не злюсь на тебя так, как на него, — сказала Гермиона, посмотрев на Джинни внимательнее. Джинни хмыкнула. Вышло устало, но почти по-настоящему. — Странно утешает, — сказала она, чуть склонив голову. — Не привыкай, — ответила Гермиона, но голос стал мягче. Гарри почти улыбнулся. Почти. Гермиона заметила и тут же посмотрела на него строже. — А ты не радуйся, — сказала она, подняв палец. — Я всё ещё злюсь. Улыбка исчезла. — Понял, — сказал Гарри. Гермиона подошла к ближайшей парте и провела пальцем по её краю. На коже осталась пыль. Она стёрла её большим пальцем, будто ей нужно было занять руки, чтобы не сказать всё слишком резко. — Я не хотела, чтобы вы рассказывали мне чужую боль по первому требованию, — сказала она, не глядя на них сразу. — Я хотела, чтобы ты, Гарри, хотя бы сказал: “Это больше, чем я могу рассказать сейчас. Но я не держу тебя за идиотку”. Гарри сжал челюсть. — Я боялся, что если начну говорить, расскажу слишком много, — сказал он. — А я боялась, что если перестану спрашивать, ты решишь, что мне всё равно, — ответила Гермиона. Он поднял глаза. Вот это попало. Не громко. Не резко. Но точно. — Я бы не решил, — сказал Гарри, хотя сам не был уверен, что имеет право звучать так уверенно. Гермиона посмотрела на него с печальной строгостью. — Ты не знаешь, что бы ты решил, — сказала она. — Ты слишком часто решаешь за всех сразу. Джинни тихо фыркнула. Гарри повернулся к ней. — Что? — спросил он, нахмурившись. Она чуть подняла бровь. — Ничего, — сказала Джинни, почти невинно. — Просто редкий случай, когда я полностью согласна с Гермионой. — У тебя тоже с этим не идеально, — буркнул Гарри. Джинни склонила голову набок. — Возможно, — сказала она. — Но я хотя бы не выдумываю спутниц на бал. Гермиона закрыла глаза и устало выдохнула. — Мерлин, вы невозможны, — сказала она. На секунду в комнате стало легче. Совсем немного, но достаточно, чтобы напряжение перестало давить так сильно. Гермиона снова открыла глаза. — Я не требую всё, — сказала она. — Не сейчас. Но больше никаких красивых половин правды. Гарри кивнул. — Хорошо, — сказал он. Она посмотрела на Джинни. Джинни тоже кивнула. — Хорошо, — сказала она. Гермиона выдержала паузу, будто хотела убедиться, что они оба понимают: это не просто слова, которыми можно закрыть неприятный разговор. — И если это касается вас обоих, — сказала Гермиона, переводя взгляд с одного на другую, — вы говорите вместе. Или хотя бы честно говорите, что не можете. — Да, — сказал Гарри. — Да, — повторила Джинни. Гермиона села на край парты. Впервые за всё утро она выглядела не злой, а просто уставшей. — Римус знает, что я знаю? — спросила она. — Пока нет, — сказал Гарри. — Скажете? — уточнила Гермиона. Гарри посмотрел на Джинни. Она выдохнула. — Скажем, — ответила Джинни. Гермиона кивнула. — Хорошо, — сказала она. Снова наступило молчание, но теперь оно уже не было стеной. Скорее дверью, которую ещё не открыли до конца, но хотя бы перестали делать вид, что её нет. Гарри вышел первым. Не потому, что хотел уйти. Просто Гермиона посмотрела на него так, что Джинни поняла быстрее, чем он: им нужно было остаться вдвоём хотя бы на несколько минут. Гарри, кажется, тоже понял, но только после того, как Джинни чуть заметно кивнула в сторону двери. — Я буду в коридоре, — сказал Гарри, задержав взгляд на Джинни. — Мы не потеряемся в пустом классе, Поттер, — сказала Джинни, чуть приподняв бровь. — После последних дней я бы не зарекался, — ответил он. — Иди уже, — сказала Гермиона, но в голосе у неё впервые за утро появилась усталая мягкость. Он вышел. Гарри остановился в коридоре и прислонился плечом к стене. Внутри остались Гермиона и Джинни. Несколько секунд они молчали. Джинни смотрела в окно, Гермиона — на неё. В этом молчании не было прежней тяжести, но была осторожность: обе понимали, что одно лишнее слово может снова задеть. Гермиона первой нарушила тишину. — Ты правда не обязана рассказывать мне больше, чем готова, — сказала Гермиона, подходя ближе, но оставляя между ними расстояние. Джинни не сразу ответила. Она провела пальцем по краю парты, оставляя тонкую линию в пыли, и только потом сказала: — Знаю, — ответила она тихо. — Но я рядом, если захочешь, — сказала Гермиона. Джинни посмотрела на неё. Взгляд у неё был настороженный, но уже не закрытый. — Это звучит как обещание, — сказала Джинни. — Это оно и есть, — ответила Гермиона. Джинни кивнула очень медленно. Казалось, ей было проще принять удар, чем вот такое спокойное “я рядом”, но она всё равно заставила себя не отшутиться сразу. — Спасибо, — сказала она. Гермиона подошла ближе и уже мягче добавила: — И про Гарри тоже, — сказала она, внимательно глядя на Джинни. Джинни сразу напряглась. — Между нами ничего… — начала она, резко повернув голову. Гермиона подняла бровь. Джинни замолчала на середине фразы, раздражённо выдохнула и отвернулась к окну. — Я ничего не спрашивала, — сказала Гермиона. — Вот именно поэтому ты раздражаешь, — ответила Джинни, сжав губы. Гермиона впервые за утро улыбнулась по-настоящему. — Привыкай, — сказала она. — Не собираюсь, — бросила Джинни. Но сказала она это уже без злости. Драко стоял в коридоре у окна, когда Гарри отошёл от двери. Гарри даже не удивился. После всего, что происходило последние дни, появление Драко в нужном месте в неподходящий момент стало чем-то вроде отдельного вида магии. — Ты подслушивал? — спросил Гарри, остановившись рядом. Драко посмотрел на него с таким оскорблённым видом, будто Гарри обвинил его в полном отсутствии вкуса. — Я аристократ, — сказал Драко, медленно выпрямляясь. — Я называю это стратегическим ожиданием. — Это всё ещё подслушивание, — сказал Гарри. — Если бы я подслушивал, я бы стоял ближе, — ответил Драко, бросив взгляд на дверь. Гарри устало провёл рукой по волосам. Он выглядел выжатым, но уже не таким злым, как вчера. Злость никуда не исчезла, просто перестала быть единственным чувством, которое держало его на ногах. — Она всё ещё злится, — сказал Гарри, глядя куда-то в сторону лестницы. — Было бы тревожно, если бы нет, — ответил Драко. Гарри посмотрел на него боком. — Я тоже всё ещё зол на тебя, — сказал он. Драко чуть пожал плечом. — Поставь в очередь, — ответил он. На этот раз Гарри не усмехнулся. Он смотрел серьёзно, и Драко это заметил. Поэтому тоже перестал играть лицом быстрее, чем обычно. — Ты сказал ей слово, которое должен был сказать я, — произнёс Гарри. Драко опустил взгляд на каменный пол. — Нет, — сказал он. — Она сказала его сама. Я просто не смог вовремя закрыть дверь. — Это не сильно лучше, — ответил Гарри. — Знаю, — сказал Драко. Ответ снова был слишком прямым. Гарри уже начинал ненавидеть то, что Драко сегодня не спорит там, где обычно спорил бы до последнего. Он помолчал, потом сказал тише: — Больше не делай так, — произнёс Гарри. — Постараюсь, — ответил Драко. — Малфой, — сказал Гарри, резко повернув к нему голову. Драко поднял глаза. На секунду между ними исчезла вся привычная игра — не насовсем, конечно, но достаточно, чтобы ответ прозвучал честно. — Не сделаю, — сказал Драко. Это было ближе к извинению, чем Драко обычно позволял себе подходить. Гарри принял. Не словами. Просто остался стоять рядом. --- На платформу они спустились вместе со всеми. Шум стоял такой, что думать было почти невозможно: чемоданы стучали по камню, кошки мяукали из корзинок, совы возмущались так, будто именно их заставили собирать багаж в последнюю минуту, младшие ученики прощались так, будто уезжали не на каникулы, а навсегда. Хогвартс-экспресс выпускал пар, красный и яркий на фоне снега, и весь этот предрождественский хаос казался слишком живым после тяжёлого разговора в пустом классе. Рон шёл рядом с Гермионой. Он всё ещё не спрашивал. Только один раз посмотрел на Гарри, потом на Джинни, потом снова на Гермиону. Его лицо выражало такое страдальческое терпение, будто он физически ощущал все вопросы, которые героически не задавал. — Всё нормально? — спросил Рон осторожно, поправляя ремень чемодана на плече. Гермиона поправила шарф. — Не совсем, — ответила она честно. Рон кивнул, будто именно такого ответа и ожидал. — Но лучше? — спросил он, чуть тише. Она посмотрела на Гарри и Джинни. Они стояли рядом. Не как пара. Не держались за руки. Даже не смотрели друг на друга слишком долго. Просто рядом — и после всего, что было сказано за последние сутки, это “рядом” уже значило больше, чем оба готовы были признать. — Да, — сказала Гермиона, снова поворачиваясь к Рону. — Лучше. Дин прошёл мимо с чемоданом. На секунду его взгляд встретился с Джинниным. Она кивнула. Он ответил тем же. Коротко. Тихо. Без сцены. Но это тоже было чем-то честным. Гарри заметил и не сказал ничего. Джинни заметила, что он заметил. — Не начинай, — сказала она тихо, не поворачивая головы. — Я молчу, — ответил Гарри, поднимая ладонь в слабом жесте защиты. — Подозрительно, — сказала Джинни, бросив на него быстрый взгляд. — Я расту над собой, — ответил он. — Не переоценивай, — сказала она. Он усмехнулся совсем немного, а Гермиона, наблюдая за ними, покачала головой. — Невозможны, — пробормотала она. Но уже без злости. Поезд дал первый гудок, и платформа сразу ожила ещё сильнее. Кто-то звал друзей, кто-то искал потерянную клетку, кто-то пытался протащить слишком большой чемодан через слишком узкую дверь. Пар смешался со снегом, голоса стали громче, и на мгновение всё вокруг превратилось в один огромный, предрождественский, беспорядочный вдох перед каникулами. Гарри взял свой багаж. Джинни подняла книги, которые всё ещё собиралась вернуть в библиотеку и всё ещё не вернула. Гарри посмотрел на них. — Ты правда везёшь библиотечные книги домой? — спросил он, чуть приподняв бровь. — А ты правда решил комментировать мои решения после своей выдуманной пары? — ответила Джинни, крепче прижимая книги к груди. Гарри открыл рот. Потом закрыл. — Справедливо, — сказал он. — Учишься, — заметила Джинни. — Медленно, — добавила Гермиона, проходя рядом. — Но заметно, — сказал Рон, и сам удивился, что это прозвучало почти поддерживающе. Гарри посмотрел на него. — Спасибо? — сказал он неуверенно. Рон пожал плечом. — Я тоже расту над собой, — ответил он. — Не переоценивай, — хором сказали Гермиона и Джинни. Рон остановился. — Вот это было жутко, — сказал он, глядя на них обеих. Джинни впервые за утро почти рассмеялась. Гермиона тоже улыбнулась. Гарри почувствовал, как что-то внутри него стало чуть легче. Не спокойно. Нет. До спокойствия было далеко. Но легче. Гермиона посмотрела на них обоих. — После каникул мы продолжим, — сказала она, уже серьёзнее. Гарри кивнул. — Продолжим, — ответил он. Джинни тоже кивнула, крепче прижимая книги к груди. — Да, — сказала она. Правда не стала легче от того, что её наконец произнесли, и ни одна обида не исчезла только потому, что кто-то признал свою ошибку. Но теперь правда хотя бы перестала быть стеной между ними. Она стала дверью. И впервые за несколько дней Гермиона знала: если постучать, ей откроют.