Эй, Уизли!

Рон молчал всю дорогу до гриффиндорской башни. И это было хуже, чем если бы он кричал. Гарри шёл рядом, держа руки в карманах мантии, и впервые за долгое время не знал, что сказать. Обычно с Роном было проще: можно было пошутить, поспорить о квиддиче, пожаловаться на уроки или обсудить, насколько Снейп сегодня выглядел так, будто лично ненавидит солнечный свет. Но сейчас между ними висело слишком многое. Прошлое, о котором Гарри молчал. Лабиринт, о котором Рон узнал последним. Молодой Римус, Драко, Мэгиэл, цветок, серебряный след — всё это будто шло рядом третьим человеком, невидимым, но слишком заметным. И от этого молчание Рона становилось не пустым, а тяжёлым. Оно давило сильнее любого упрёка. Рон шагал чуть впереди, сутуля плечи и глядя прямо перед собой. Рыжие волосы у него торчали после того, как он несколько раз проводил по ним рукой. Он не смотрел на Гарри. Не замедлялся. Не уходил быстрее. Просто шёл рядом — и этим, кажется, говорил больше, чем хотел. — Ты можешь уже сказать что-нибудь, — не выдержал Гарри, когда они свернули в коридор к портрету Полной Дамы, и голос у него прозвучал спокойнее, чем он себя чувствовал. Рон сунул руки глубже в карманы мантии и некоторое время смотрел прямо перед собой, будто каменная стена впереди была куда проще для понимания, чем Гарри Поттер, который почти неделю провёл в прошлом и решил, что это можно скрыть. — Могу, — сказал Рон наконец, не поворачивая головы. Гарри осторожно посмотрел на него сбоку. — И? — спросил он, замедлив шаг. — Я выбираю не говорить первое, что пришло в голову, — ответил Рон, хмуро глядя на пол перед собой, — потому что Гермиона сказала, что потом мне будет стыдно. Гарри чуть помолчал. — И что пришло первым? — спросил он, хотя уже почти знал ответ. Рон всё-таки посмотрел на него. — Что ты идиот, — сказал он, и в голосе у него было достаточно усталости, чтобы это прозвучало не как шутка, а как честное заключение. Гарри опустил глаза. — Это уже говорили, — произнёс он тихо. — Значит, я не один такой умный, — сказал Рон, коротко усмехнувшись, но улыбка быстро исчезла. Он остановился у окна, за которым снег медленно ложился на тёмный двор Хогвартса. За стеклом было почти спокойно: белые хлопья падали на каменные выступы, на крыши теплиц, на чёрные ветви деревьев. Внутри коридора горели факелы, и их свет делал лицо Рона теплее, но не мягче. — Я не собираюсь делать вид, что всё нормально, Гарри, — сказал Рон, прислонившись плечом к стене и глядя куда-то в сторону двора. Гарри остановился рядом. — Я и не прошу, — ответил он тихо. — Хорошо, потому что у меня бы не получилось, — сказал Рон, проведя ладонью по затылку и нахмурившись, будто злился на себя за то, что вообще разговаривает спокойно. — Но я не ухожу. Гарри поднял на него взгляд. Рон сглотнул, будто следующая фраза давалась ему куда труднее злости. — Я зол, — сказал он, наконец поворачиваясь к Гарри. — Очень зол. Но я не ухожу. Просто в следующий раз не решай за меня, где мне быть — снаружи или внутри. Гарри почувствовал, как внутри неприятно сжалось. Это было не обвинение в одну сторону. Не простое “ты соврал”. Это было хуже, потому что Рон сказал именно то, что Гарри сделал: поставил его за дверь и решил, что так будет лучше. Для всех. Для Рона. Для Джинни. Для себя. — Не буду, — сказал Гарри, глядя ему прямо в глаза. Рон внимательно посмотрел на него, словно проверял, не собирается ли тот превратить обещание в красивую, но бесполезную фразу. — Смотри мне, — сказал Рон наконец и ткнул пальцем ему в плечо. — Потому что если ты снова решишь, что мне лучше чего-то не знать, я расскажу твоей маме. Гарри моргнул. — Это удар ниже пояса, — сказал он, и в голосе впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на прежнюю лёгкость. — Я учусь у лучших, — ответил Рон, пожав плечом и снова пошёл к башне. — У моей мамы. Гарри тихо усмехнулся и пошёл рядом. Впервые за вечер тишина между ними стала не такой тяжёлой. Она всё ещё была тишиной. Всё ещё не прежней, не простой, не той, в которой можно было просто молча идти после ужина и думать только о завтрашней тренировке. Но в ней уже появилось место для чего-то другого. Для злости. Для обиды. И для того, что Рон всё равно остался. --- На следующий день Гермиона собрала всех в кабинете Римуса. Именно собрала. Не попросила, не предложила, не намекнула, а собрала — потому что, судя по её лицу, после вчерашнего разговора у неё закончились терпение и вера в то, что кто-то из них способен самостоятельно прийти к разумным выводам. Гарри понял это ещё на завтраке, когда Гермиона посмотрела на него поверх чашки и сказала только: — После уроков. Кабинет профессора Люпина, — произнесла она ровно, но пальцы на ручке чашки сжались так, будто спорить с ней было бы небезопасно. Рон рядом с ней кивнул так серьёзно, словно его уже успели официально включить в совет по древним катастрофам. Джинни ничего не сказала, но бросила на Гарри взгляд, который означал: “Попробуй только не прийти”. Гарри не попробовал. Кабинет Римуса был тёплым, но тревожным. Обычно здесь пахло чаем, старыми книгами, пергаментом и чем-то мягким, почти домашним. Сегодня этот запах никуда не исчез, но поверх него висело ожидание. На столе Римуса уже стояла чашка, к которой он, кажется, не притронулся. На подоконнике лежали несколько раскрытых книг, рядом — сложенная карта замка. В камине горел слабый огонь, но даже он казался осторожным. Римус стоял у стола, когда они вошли, и уже выглядел так, будто знал: хороших новостей не будет. Он перевёл взгляд с Гарри на Джинни, потом на Ронa, задержался на Гермионе и наконец посмотрел на Драко, который вошёл последним и сделал это с выражением человека, которого весь мир втянул в чужую драму без письменного согласия. Астория осталась у двери, не вмешиваясь, но и не уходя. Драко заметил это и чуть нахмурился. — Гринграсс, — сказал он тихо, скосив на неё взгляд и понизив голос так, будто всё ещё надеялся удержать хотя бы видимость контроля, — я почти уверен, что это не то место, где принято стоять просто из любопытства. — Тогда тебе повезло, — ответила Астория спокойно, складывая руки перед собой. — Я здесь не просто из любопытства. Драко хотел что-то сказать, даже открыл рот, но Римус уже поднял голову. — Раз Гермиона написала мне, что разговор срочный, — сказал Римус мягко, но без обычной улыбки, — я предполагаю, что вчера произошло что-то важное. — Гарри тренировался с Мэгиэлом один, — сказала Джинни сразу, не давая Гарри ни секунды, чтобы сгладить формулировку. Гарри повернулся к ней. — Спасибо за мягкое вступление, — сказал он, чуть прищурившись. — Я старалась, — ответила Джинни сухо, даже не посмотрев на него. Римус медленно перевёл взгляд на Гарри. — Один? — уточнил он, и голос стал тише. Гарри провёл рукой по волосам и на секунду стал очень похож на человека, который хотел бы оказаться где угодно, кроме этого кабинета. — Да, — сказал он. — Без палочки, — добавила Гермиона, открывая свой блокнот и не поднимая глаз. Римус замер. Драко, стоявший у книжного шкафа, едва заметно усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья — только мрачное удовлетворение человека, который теперь был не единственным свидетелем безумия. — Без палочки? — переспросил Римус, и на этот раз в его голосе не было ни преподавательского спокойствия, ни мягкой усталой улыбки. Гарри чуть поморщился. — Да, — сказал он. Римус снял очки, медленно провёл рукой по лицу и только потом снова посмотрел на него. — Гарри, — сказал он очень спокойно, и именно это спокойствие заставило Гарри выпрямиться, — я понимаю, что ты унаследовал от Джеймса впечатляющую способность выглядеть уверенно именно в тот момент, когда разумнее всего было бы остановиться, но это не тот случай, где стоит продолжать семейную традицию. Рон тихо кашлянул, явно пытаясь не засмеяться. Драко медленно поднял палец. — Наконец-то взрослый человек сказал это словами приличнее моих, — заметил он, не отрывая взгляда от Гарри. — Ты мог бы хотя бы не наслаждаться, — бросил Гарри, повернув к нему голову. — Мог бы, — ответил Драко, чуть склонив голову. — Но, как ты любишь говорить, я решил попробовать иначе, и получилось. Джинни фыркнула раньше, чем успела удержаться. Гарри посмотрел на неё. — Предательство, — сказал он. — Заслуженное, — ответила Джинни, и уголок её губ дрогнул, но тревога в глазах всё равно осталась. Римус положил очки на стол и опёрся ладонью о край. — Гарри, ты не сорвался вчера, — сказал он мягче, но серьёзнее. — Это не то же самое, что “я был в безопасности”. Гарри не ответил сразу. Он мог бы сказать, что чувствовал границу. Мог бы объяснить, что палочка мешала, что намерение было чище без лишнего движения, что Мэгиэл отзывался иначе, когда между ним и магией не было дерева, сердцевины и привычки думать о формуле. Всё это было правдой. Но после вчерашнего разговора с Роном и взгляда Джинни, который он никак не мог выбросить из головы, эти объяснения уже не звучали достаточно. — Я понял, — сказал он наконец. Джинни чуть повернула к нему голову, будто не ожидала услышать это так быстро. — Правда? — спросила она, внимательно глядя ему в лицо. Гарри посмотрел на неё. — Правда, — сказал он тише, и Рон, сидевший рядом с Гермионой, снова сделал вид, что очень заинтересован чернильницей. Гермиона быстро перевернула страницу блокнота, возвращая разговор туда, где могла дышать спокойнее. — Вчера цветок показал направление, — сказала Гермиона, постукивая кончиком пера по странице. — Нужно проверить это при Римусе, потому что одна из фраз зеркала может быть связана с ним. Римус чуть напрягся. — Какая фраза? — спросил он. Гермиона нашла нужную строку и прочитала уже не так быстро, как обычно: — “Там, где путь оборвался, его услышит тот, кто не должен знать”, — произнесла она, подняв глаза от блокнота. — И ещё: “Тот, кто услышал первым, приведёт того, кто не должен знать”. В кабинете стало тише. Даже огонь в камине будто начал потрескивать осторожнее. Джинни достала из кармана пергамент с цветком. Она разворачивала его медленно, хотя сама не понимала, чего боится больше: что цветок снова начнёт светиться или что не начнёт вовсе. Белые лепестки лежали спокойно, но серебряные прожилки по краям всё ещё едва заметно мерцали, будто внутри них спал тонкий лунный свет. Римус медленно подошёл ближе. — Это создал Гарри? — спросил он, не отрывая взгляда от цветка. — Да, — сказала Джинни, держа пергамент обеими руками. — Без палочки, — добавил Драко с таким видом, будто это уточнение должно было повторяться каждый раз, пока Гарри не почувствует стыд. — Малфой, — сказал Гарри, не поворачивая головы. — Я за точность, Поттер, — ответил Драко. — Ты за то, чтобы меня добить, — бросил Гарри. — Одно другому не мешает, — сказал Драко. Гермиона положила цветок на середину стола и жестом велела всем не трогать его. — Сначала наблюдаем реакцию без контакта, — сказала она, наклоняясь к цветку, но Рон тут же потянул её за рукав. — Гермиона, может, не надо лицом прямо к древней магии? — спросил он, нахмурившись. — Рон, мне нужно видеть, — сказала она, уже собираясь наклониться ближе. — Я тоже вижу, — ответил Рон, удерживая её за рукав, — поэтому и предлагаю отодвинуть лицо. Она хотела возразить, но Римус спокойно положил ладонь на край стола. — Рон прав, — сказал он. Гермиона открыла рот, закрыла его, потом с явным усилием отодвинулась на несколько дюймов. Рон выглядел так, будто только что выиграл маленькую, но важную битву. — Не привыкай, — пробормотала она, поправляя рукав. — Уже привык, — ответил он и получил от неё взгляд, который был почти улыбкой. Цветок лежал неподвижно. Несколько секунд все просто смотрели на него. В этой неподвижности было что-то неприятное. Вчера цветок казался странным, красивым и слишком личным. Сейчас, на столе Римуса, под взглядами всех, он стал доказательством. Уликой. Ключом к чему-то, что ещё не успело раскрыться. Джинни не нравилось, что вещь, которую Гарри создал для неё, теперь лежит посреди стола, как опасный артефакт. Ещё меньше ей нравилось, что она всё равно не хотела его выбрасывать. — Он вчера указывал на Гарри, — сказала Гермиона, делая пометку и стараясь говорить научно, хотя взгляд у неё то и дело возвращался к серебряным прожилкам. — Потому что Гарри его создал, — предположила Астория от двери. Драко бросил на неё быстрый взгляд. — Вероятно, — сказал он после короткой паузы, и это “вероятно” прозвучало почти как признание, что её мысль была хорошей. Астория чуть заметно улыбнулась. — Или потому что намерение было направлено на Джинни, а Гарри оставался источником, — сказала Гермиона, уже снова ускоряясь. — Поэтому нам нужно проверить оба варианта. — То есть? — спросила Джинни, сразу насторожившись. Гермиона посмотрела на неё так, будто просила не спорить заранее. — Сначала ты коснёшься цветка одна, — сказала она, показывая пером на Джинни. — Потом Гарри. Потом вы оба. — Конечно, — пробормотал Драко, скрестив руки на груди. — Наука, построенная на том, чтобы Поттер и Уизли драматично трогали цветы. — Малфой, — сказала Джинни, даже не поворачивая головы. — Я молчу, — ответил он. — Ты буквально только что говорил, — заметил Рон. — Тогда начинаю молчать сейчас, — сказал Драко и демонстративно поднял подбородок. Джинни медленно протянула руку и коснулась стебля кончиками пальцев. Цветок потеплел сразу. Не обжёг, не вспыхнул, не потянул её куда-то силой. Просто стал живее под её пальцами, словно узнал её прикосновение. Серебряные прожилки на лепестках дрогнули и медленно повернулись в сторону Гарри. Гарри, стоявший напротив, задержал дыхание. Джинни заметила. И от этого сама едва не отдёрнула руку. — Указывает на Гарри, — быстро сказала Гермиона, записывая. — Очень неожиданно, — сухо заметил Драко. — Я могу перестать быть объектом исследования? — спросил Гарри, глядя на цветок, а не на Джинни. — Нет, — одновременно сказали Гермиона и Джинни. Рон тихо хмыкнул. — Мне нравится, когда вы соглашаетесь, — сказал он, чуть откинувшись на стуле. — Становится страшно, но интересно. Гермиона кивнула Гарри. — Теперь ты, — сказала она. Джинни убрала руку, и цветок тут же стал бледнее, словно потерял часть тепла. Гарри подошёл ближе и коснулся стебля так осторожно, будто впервые за всё время вспомнил, что его способности могут быть опасны не только для него. Серебро на лепестках вспыхнуло мягко. На этот раз цветок не повернулся к Джинни. Он остался неподвижен. — Странно, — сказала Гермиона, хмурясь и делая пометку. — Не так уж, — тихо произнёс Римус. Все повернулись к нему. Римус смотрел на цветок, но выражение лица у него изменилось. Он словно был здесь и не здесь одновременно — в кабинете и в каком-то другом коридоре, где он был моложе, испуганнее и ещё не знал, что одно случайное решение останется с ним на годы. — Он не просто ищет того, к кому было направлено намерение, — сказал Римус медленно. — Он реагирует на незавершённый путь. Гермиона резко подняла голову. — Тогда при совместном контакте он должен показать не человека, а направление, — сказала она, уже почти забыв дышать ровно. Джинни посмотрела на Гарри. Гарри посмотрел на неё. На секунду между ними повисло что-то слишком личное для кабинета, где находились Рон, Гермиона, Римус, Драко и Астория. Джинни почти услышала, как Рон перестал дышать ровно. — Можете просто держать цветок, а не устраивать драму на три акта? — спросил Драко, глядя куда-то в сторону с выражением человека, которого заставили присутствовать при чужом личном кризисе. — Малфой, — сказала Гермиона с предупреждением. — Я за науку, Грейнджер, — ответил он, не меняя выражения лица. — Но наука страдает. Гарри чуть улыбнулся и снова коснулся стебля. Джинни положила пальцы рядом. И серебро вспыхнуло сильнее. Не резко, не опасно, не так, как в зале после бала. Оно поднялось тонкой линией над лепестками, дрогнуло в воздухе и медленно потянулось к двери кабинета. Рон тихо выругался. Гермиона застыла с пером в руке. Драко первым перестал выглядеть раздражённым. — Он не указывает на Поттера, — сказал он, медленно выпрямляясь. — Нет, — сказала Гермиона, глядя на серебряную линию так, будто перед ней наконец появилась недостающая часть уравнения. — Он показывает путь. Римус закрыл глаза на секунду. Когда он снова их открыл, в них было слишком много понимания. — Тогда нам нужно идти, — сказал он. --- Они вышли из кабинета уже после отбоя. Римус снял с коридора несколько простых предупреждающих чар, чтобы их не обнаружил первый же преподаватель, которому вздумается пройти мимо, а Гермиона тут же начала шептать, что это нарушение правил. Рон посмотрел на неё так, будто хотел напомнить, что они идут за древней магической нитью по ночному Хогвартсу, но благоразумно промолчал. Цветок Джинни держала в руках. Гарри шёл рядом, не касаясь её, но достаточно близко, чтобы серебряная линия не гасла. Она тянулась от лепестков вперёд тонкой нитью, почти невидимой в свете факелов, и дрожала каждый раз, когда они подходили к развилке. Ночной Хогвартс был другим. Днём замок шумел, спорил, скрипел лестницами, хлопал дверями и пах учебниками, чернилами, мокрыми мантиями и едой из Большого зала. Ночью он становился огромным и слишком внимательным. Каменные стены будто слушали шаги. Портреты притворялись спящими, но иногда из-за рам всё равно доносилось тихое шуршание. Факелы горели ниже, тени вытягивались длиннее, а снег за окнами делал мир за стеклом глухим и далёким. — Он не ведёт нас напрямую, — сказал Рон через несколько минут, остановившись у поворота и хмуро наблюдая за цветком. — Смотрите, когда мы идём туда, свет слабее. Гермиона повернулась к нему с таким выражением, будто он снова сказал что-то важное и теперь ей нужно было срочно решить, радоваться этому или записывать. — Ты прав, — сказала она. Рон подозрительно прищурился. — Сегодня это уже второй раз, — сказал он, чуть наклонив голову. — Мне начинать волноваться? — Я бы начал, — пробормотал Драко. — Малфой, если ты сейчас испортишь момент, я случайно наступлю тебе на мантию, — сказал Рон, не отрывая взгляда от серебряной нити. — Учитывая твою координацию, это будет выглядеть правдоподобно, — ответил Драко. — Дети, — устало сказал Римус, даже не оборачиваясь. Драко и Рон одновременно замолчали. Астория, которая шла чуть позади Драко, тихо сказала: — Ты мог не идти, — произнесла она, глядя не на нить, а на него. Драко скосил на неё взгляд, стараясь выглядеть скучающим, но вышло хуже, чем обычно. — И пропустить возможность увидеть, как Поттер превращает древнюю магию в экскурсию по замку? — ответил он. — Нет, — сказала Астория, чуть повернув голову, и её голос стал мягче. — Ты остался не из-за этого. — Гринграсс, твоя привычка приписывать мне благородные мотивы становится утомительной, — сказал Драко, поправив рукав. — Тогда перестань давать поводы, — ответила она спокойно. Драко открыл рот, чтобы ответить, но серебряная нить вдруг вспыхнула ярче, и все остановились. Они стояли у старого коридора на третьем этаже. Днём здесь наверняка было обычное место: каменные стены, узкое окно, пыльный гобелен с охотой на единорога и две потухшие ниши для факелов. Но ночью воздух здесь был другим — холоднее, плотнее, как будто замок задерживал дыхание. Джинни почувствовала, как цветок потяжелел в её ладонях. Гарри сделал шаг ближе. — Это здесь? — спросил он тихо, наклоняясь к цветку, но взглядом всё равно проверяя её лицо. Серебряная нить поднялась выше, коснулась стены рядом с гобеленом и разошлась по камню тонкими линиями. Сначала это выглядело как трещины. Потом как буквы. Гермиона подняла палочку, но не произнесла ни слова. На стене медленно проступила фраза: **Тот, кто услышал первым, приведёт того, кто не должен знать.** Римус побледнел. Не сильно, не театрально, не так, чтобы кто-то другой сразу назвал это страхом. Но Гарри увидел, как у него дрогнула рука, и тут же повернулся к нему. — Римус? — спросил Гарри, делая шаг к нему. Римус смотрел на серебряные буквы так, будто они были написаны не на стене, а где-то внутри него. — Это я, — сказал он тихо. Джинни крепче сжала цветок. — Что? — спросила она, резко повернувшись к нему. Римус медленно вдохнул. — “Тот, кто не должен знать”, — произнёс он, не отрывая взгляда от стены. — Это я. Я не должен был знать вас тогда. Не должен был помнить. Не должен был ждать. — Вы помогли нам, — сказала Джинни резко, даже не успев подумать, потому что ей не понравилось, как быстро он попытался превратить помощь в вину. Римус посмотрел на неё, и улыбка у него вышла усталой. — Да, — сказал он. — Но древняя магия редко различает помощь и вмешательство так, как нам бы хотелось. Гарри шагнул к нему. — Вы не виноваты, — сказал он, слишком быстро и слишком твёрдо, будто хотел отрезать эту мысль раньше, чем она успеет укорениться. — Я не уверен, что речь о вине, — ответил Римус, медленно покачав головой. — Возможно, речь о том, что путь остался открытым, потому что кто-то, кто не должен был помнить, всё равно помнил. Драко подошёл ближе к стене, но остановился на безопасном расстоянии. — А “тот, кто услышал первым”? — спросил он, и в этот раз в его голосе не было насмешки. Серебряные буквы дрогнули. Цветок в руках Джинни стал горячее. Она невольно ахнула, и Гарри тут же повернулся к ней. — Джинни? — спросил он, почти сразу оказываясь рядом. — Всё нормально, — сказала она быстро, хотя это было не совсем так. Лепестки раскрылись шире. Серебряная нить, которая до этого тянулась к стене, вдруг поднялась вверх, обвила фразу и потянулась дальше, к концу коридора. Рон сглотнул. — Мне кажется, замок хочет, чтобы мы продолжили, — сказал он, глядя на нить с явным недоверием. — Замок вообще слишком много хочет, — сказал Драко, но пошёл следом первым после Римуса. Коридор оказался длиннее, чем должен был. Гермиона заметила это почти сразу, потому что считала шаги. Рон заметил по тому, что окно с видом на двор повторилось дважды. Гарри заметил по тому, как Джинни сильнее прижала цветок к себе, когда стены вокруг будто начали дышать тише и ближе. Здесь было неприятно знакомо. Не так, как в ледяном лабиринте. Там всё было холоднее, острее, откровенно враждебнее. Здесь же опасность пряталась под видом обычного коридора, и от этого становилось хуже. Камень оставался камнем, факелы — факелами, но пространство между ними будто растягивалось, не желая отпускать тех, кто уже однажды прошёл не туда. — Это похоже на лабиринт? — спросил Рон, понижая голос. Гарри посмотрел на Джинни. Она кивнула, но не сразу. — Не совсем, — сказала она, прижимая цветок ближе к груди. — Тогда было хуже. — Очень успокаивает, — пробормотал Рон. В конце коридора серебряная нить остановилась у пустой стены. На этот раз буквы появились быстрее: **Третья ночь покажет дверь.** Гермиона вскинула голову. — Третья ночь, — сказала она тихо, будто уже начала мысленно отсчитывать. — После чего? — спросил Рон, глядя на стену. Драко медленно перевёл взгляд на цветок в руках Джинни. — После того, как след снова проснулся, — сказал он. Гарри посмотрел на Джинни. Она тоже посмотрела на него. На этот раз никто из них не улыбнулся. Потому что серебряный свет больше не просто напоминал о прошлом, не просто тянул их друг к другу и не просто превращал цветок в странный указатель. Он начинал отсчёт. Римус подошёл к стене и поднял руку, но не коснулся букв. — Значит, у нас две ночи, — сказал он, и голос его звучал тихо, но слишком ясно. — Чтобы сделать что? — спросил Рон. Гермиона медленно закрыла блокнот. — Понять, что именно откроет дверь, — сказала она. — И что она потребует, когда появится. Цветок в руках Джинни наконец остыл. Серебряная нить погасла, но буквы на стене держались ещё несколько секунд, словно хотели убедиться, что их запомнили. Потом исчезли. Коридор сразу стал обычным. Слишком обычным. Гарри выдохнул и, не думая, коснулся запястья Джинни. Не схватил, не удержал, не сделал вид, что имеет право. Просто коснулся кончиками пальцев, будто проверял, здесь ли она. Джинни посмотрела на его руку. Потом на него. — Я здесь, — сказала она тихо. Гарри убрал руку не сразу. — Знаю, — ответил он. Рон за их спиной кашлянул, но на этот раз не издевательски, а скорее потому, что ему было неловко смотреть на что-то слишком честное. Драко отвернулся к стене. Астория посмотрела на него и ничего не сказала. Римус молча смотрел на пустой камень, где только что светились слова. А Гермиона уже снова открыла блокнот, потому что страх страхом, а если у них было две ночи, значит, каждую минуту нужно было использовать. Джинни опустила взгляд на цветок. Он больше не светился. Но она чувствовала, что это ненадолго.