Эй, Уизли!

После того как серебряные буквы исчезли со стены, Хогвартс снова стал слишком обычным. Коридор больше не тянулся странно долго, камни не мерцали, воздух не был холоднее, чем должен был быть в старом замке зимой, и только цветок в руках Джинни напоминал о том, что несколько минут назад они стояли перед надписью, которая начинала отсчёт.

Третья ночь покажет дверь

Эта фраза будто осталась не на стене, а где-то внутри. Она повторялась в голове Джинни слишком ровно, слишком спокойно, почти чужим голосом. Не угрожала. Не кричала. Просто существовала, как факт. Через две ночи что-то откроется. Через две ночи им снова придётся стоять перед чем-то, что древняя магия решила назвать дверью. И Джинни очень не нравилось, что слово “дверь” звучало почти мягко. После лабиринта она слишком хорошо знала: самые страшные вещи редко называли себя страшными. Она шла обратно почти молча, прижимая пергамент с цветком к груди. Цветок больше не светился, но всё ещё был тёплым. Не горячим, как в тот момент у стены, а живым — будто внутри белых лепестков осталось маленькое дыхание серебряного света. Гарри несколько раз смотрел на неё, будто хотел что-то сказать, но каждый раз останавливался раньше, чем слова успевали сорваться. Джинни это замечала. Конечно, замечала. После всех этих дней она вообще начала замечать в Гарри слишком много: когда он сжимал челюсть, чтобы не спорить; когда прятал тревогу за самоуверенностью; когда хотел сделать шаг ближе и всё-таки оставался на месте, потому что теперь пытался не решать всё за неё. Это раздражало. Почти так же сильно, как нравилось. Рон, шедший рядом с Гарри, тоже заметил его лицо. Он нахмурился и толкнул друга плечом. — Ты опять делаешь это лицо, — сказал Рон, понижая голос, чтобы Римус, шедший впереди с Гермионой, не обернулся. Гарри повернул к нему голову. — Какое? — спросил он, моргнув так невинно, что даже в полумраке коридора было видно: притворяется плохо. — Героическое, виноватое и раздражающее, — ответил Рон, сунув руки в карманы и бросив на него короткий взгляд. — Сразу всё. Очень неприятное сочетание. Гарри опустил глаза на каменный пол. — Я думал, у меня просто усталое, — сказал он тихо. — Нет, усталое у тебя после тренировок, — сказал Рон, качнув головой. — Это другое. Это “я сейчас решу, что во всём виноват, и пойду страдать в одиночку у окна”. Гарри слегка поморщился. — Очень конкретно, — заметил он. — Ты располагаешь, — ответил Рон, пожав плечом, но голос у него стал мягче. — И я всё ещё злюсь, если тебе интересно. — Интересно, — тихо сказал Гарри, не отворачиваясь. Рон посмотрел на него уже внимательнее. — Но я иду рядом, — сказал он чуть резче, будто это было важно произнести именно сейчас. — Так что не начинай выглядеть так, будто тебя бросили одного на вершине башни под дождём. Гарри помолчал, потом почти незаметно усмехнулся. — Башня под дождём? — переспросил он. — Да, — сказал Рон, хмуро глядя вперёд. — Очень по-твоему. Драматично, холодно и все должны переживать. Джинни, шедшая впереди, услышала последнее слово и обернулась. — У кого учишься таким описаниям? — спросила она, приподняв бровь. — У Гермионы, — сказал Рон слишком быстро и тут же выпрямился. Гермиона, даже не поворачиваясь, подняла палец. — Я слышала, — сказала она. — Я говорил это с уважением, — поспешно добавил Рон, шагнув ближе к ней. — Надеюсь, — ответила Гермиона, и по её голосу было понятно, что она почти улыбнулась. Гарри посмотрел на Рона, потом на Гермиону, и впервые за последние полчаса напряжение в нём чуть ослабло. Не исчезло. Просто перестало давить в грудь так сильно. Рон снова толкнул его плечом. — Просто в следующий раз не решай за меня, где мне быть: внутри или снаружи, — сказал он уже тише, не глядя прямо на Гарри. — Понял? Гарри кивнул. — Понял, — сказал он. Рон посмотрел на него внимательно, как будто проверял, не попытается ли Гарри превратить это в очередное благородное обещание, которое потом сам же нарушит. — Хорошо, — сказал Рон наконец. — А если не понял, я расскажу твоей маме. Гарри замер на полшага. — Это жестоко, — сказал он, резко повернув голову. — Это стратегия, — ответил Рон, и уголок его губ чуть дрогнул. — Я учусь. — У своей мамы? — спросила Джинни, всё ещё глядя на брата через плечо. — У лучших, — сказал Рон с достоинством. — Тогда Гарри действительно стоит бояться, — заметила Джинни. — Спасибо за поддержку, Уизли, — сказал Гарри, бросив на неё взгляд. — Я не поддерживаю, — ответила она, прижимая цветок к груди. — Я оцениваю угрозы. — И как? — спросил он тише. Джинни задержала взгляд на его лице чуть дольше, чем планировала. — Серьёзная, — сказала она. Гарри не сразу понял, говорит ли она о Молли или о чём-то другом. И, судя по тому, как Джинни отвернулась первой, она тоже не хотела уточнять. Римус остановился у поворота и посмотрел на всех сразу. — В мой кабинет, — сказал он тихо, но так, что спорить никому не пришло в голову. — Сейчас расходиться нельзя. Никто не возразил. Даже Драко. Он только поправил рукав мантии, оглядел ночной коридор с выражением глубокой личной неприязни и пробормотал: — Потрясающе. Ночная прогулка за древней магией плавно перешла в ночное совещание, — сказал Драко, бросив взгляд на Гарри. — Поттер, твоя жизнь отвратительно плохо организована. — Зато тебе не скучно, — ответил Гарри, чуть пожав плечом. — Это не достоинство, — сухо сказал Драко. Астория, шедшая рядом с ним, посмотрела на него чуть сбоку. — Но ты всё равно идёшь, — сказала она спокойно. Драко скосил на неё взгляд. — Я иду, потому что кто-то здесь должен сохранять способность думать, — ответил он, поднимая подбородок. — Конечно, — сказала Астория мягко. — Именно поэтому ты выглядишь так, будто переживаешь. Драко чуть замедлил шаг. — Гринграсс, если ты продолжишь использовать это слово рядом со мной, — сказал он, понизив голос, — я начну считать это личным нападением. — Тогда попробуй не давать мне причин, — ответила она. Он хотел сказать что-то резкое, уже даже повернулся к ней, но Римус открыл дверь кабинета, и разговор оборвался. --- В кабинете стало тесно почти сразу. Слишком много людей. Слишком много тревоги. Слишком много недосказанного, которое теперь уже невозможно было аккуратно разложить по углам. Гермиона заняла стол так решительно, будто это был не преподавательский кабинет, а штаб военной операции. Она разложила блокнот, пергаменты, книгу с выписками и чернильницу, потом посмотрела на Джинни. Джинни поняла взгляд сразу. Ей очень не хотелось отдавать цветок. Это было глупо, потому что цветок был связан с Мэгиэлом, с серебряным следом, с дверью, которая должна была появиться через две ночи. Его нужно было изучать, проверять, сравнивать с записями, а не держать у себя как что-то личное. Но именно в этом была проблема. Он был личным. Созданным Гарри. Для неё. Из намерения, которое теперь, по словам Драко, “помнило направление”. Джинни сжала пергамент в руках. Гарри, стоявший рядом, заметил. — Она не испортит его, — сказал Гарри тихо, наклонившись к ней чуть ближе, но не касаясь. Джинни бросила на него взгляд. — Я не поэтому, — буркнула она, но цветок всё-таки положила на стол. Гарри не улыбнулся, хотя очень хотел. Гермиона, судя по взгляду, заметила и это. — У нас две ночи, — сказала Гермиона, не тратя время на вступления и сразу пододвигая к себе блокнот. — Если фраза означает именно то, что мы думаем, дверь появится на третью ночь после того, как след снова проснулся. Цветок активировался вчера, серебряная нить показала путь сегодня, значит, времени мало. — И нам нужно понять, где будет дверь? — спросил Рон, присаживаясь на край стула и уже не пытаясь делать вид, что не вовлечён. — Не только где, — сказала Гермиона, постучав пером по пергаменту. — Главное — чем её открыть. — Мэгиэлом, — сказал Гарри почти автоматически. — Нет, — сказала Джинни, резко повернувшись к нему. — Нет, — сказала Гермиона, даже не поднимая глаз. — Нет, — сказал Рон, ткнув пальцем в сторону Гарри. Драко медленно поднял бровь. — Удивительно, — сказал он, скрестив руки на груди. — Я согласен с рыжим хором. Гарри оглядел их всех. — Я даже не успел объяснить, — сказал он, чуть развёл руками. — Именно поэтому мы и успели тебя остановить, — сказала Джинни, скрестив руки на груди. — Я контролирую Мэгиэл, — сказал Гарри, повернувшись к ней, но уже осторожнее, чем раньше. Джинни посмотрела на него так медленно, что он сразу понял: это было плохое начало. — Гарри, — произнесла она тихо. Одного имени хватило. Он вздохнул и поднял руки. — Ладно, — сказал он. — Не использовать древнюю магию как отмычку. — Запиши это себе на руке, — сказал Рон, кивнув на него. — Лучше на лбу, — добавил Драко, открывая принесённый свиток. — Так больше людей будет в безопасности. Гарри хотел ответить, но Римус, до этого стоявший у камина и слишком долго молчавший, заговорил первым. — Драко прав, — сказал Римус, и Гарри тут же посмотрел на него с выражением предательства. — Не в формулировке, разумеется, но по сути. Если дверь связана с тем, что произошло в прошлом, силой её лучше не трогать. — А что тогда? — спросила Джинни, переводя взгляд с Римуса на цветок. Римус подошёл к столу и медленно провёл пальцами по краю дерева. Он выглядел усталым так, будто усталость пришла не за вечер, а за годы, которые он носил в себе слишком тихо. — Когда я был молодым, — сказал Римус, и Гарри впервые за долгое время услышал в его голосе того самого юного Римуса из прошлого, — я услышал в коридоре фразу. Тогда я решил, что это просто шёпот лабиринта. Он постоянно говорил обрывками, и отличить предупреждение от эха было почти невозможно. Гермиона тут же замерла с пером над страницей. — Какая фраза? — спросила она, подняв голову. Римус посмотрел на Гарри и Джинни. — “Не удерживай путь. Удержи выбор”, — сказал он тихо. В кабинете стало очень тихо. Не просто потому, что все замолчали. Тишина будто расползлась по стенам, впиталась в книги, в стол, в огонь, который потрескивал теперь слишком осторожно. Фраза Римуса звучала почти просто, но за ней чувствовалось что-то тяжёлое. Не удерживай путь. Удержи выбор. Джинни почувствовала, как пальцы сами собой сжались в кулак. Гарри смотрел на Римуса не моргая. — Почему вы не сказали раньше? — спросил Гарри, и голос у него стал ниже. Римус устало улыбнулся. — Потому что я не понимал, что это значит, — сказал он, опуская взгляд на стол. — Тогда я думал только о том, как помочь вам вернуться. И, возможно, именно в этом была ошибка. — Это не была ошибка, — резко сказал Гарри. Римус повернулся к нему. — Гарри… — начал он мягко. — Нет, — перебил Гарри, шагнув ближе к столу, и Джинни заметила, как в его голосе появилось то самое упрямство, которое обычно предшествовало плохим решениям, но сейчас почему-то звучало правильно. — Если бы вы не помогли нам, мы бы не вернулись. Вы не виноваты в том, что магия оставила след. Римус смотрел на него несколько секунд, потом опустил взгляд. — Я не уверен, что речь о вине, — сказал он тише. — Скорее о том, что спасение тоже может оставить незакрытую дверь. Эти слова легли на комнату тяжелее предыдущих. Гарри не ответил. Джинни посмотрела на него и увидела, как он сжал челюсть. Ему хотелось возразить снова. Сказать ещё жёстче, ещё увереннее, ещё сильнее, чтобы Римус перестал брать на себя чужую вину. Но он не сказал. Может быть, потому что понял: Римус говорил не ради того, чтобы его переубедили. Он просто наконец произносил то, что носил в себе слишком долго. Драко развернул свой свиток на столе и прижал угол ладонью. — Тогда хорошая новость: старые записи Малфоев тоже говорят, что дверь нельзя заставить, — сказал Драко с таким видом, будто само словосочетание “хорошая новость” причиняло ему неудобство. — Плохая новость: написано это, как обычно, так, будто автору платили за высокомерие. Гермиона наклонилась ближе. — Что именно там сказано? — спросила она, уже готовя перо. Драко провёл пальцем по строчке и прочитал: — “Дверь не признаёт того, кто требует. Дверь слышит того, кто выбирает. Мэгиэл подчиняется не желанию владеть, а намерению отпустить”, — сказал он, морщась на последнем слове так, будто оно было лично неприятным. Рон нахмурился. — Звучит так, будто дверь хочет, чтобы все стали философами, — сказал он, почесав затылок. — Древняя магия вообще слишком драматична, — сухо сказал Драко. — Это ты сейчас сказал? — спросил Рон, повернувшись к нему. — Я имею право узнавать родственную проблему, — ответил Драко. Астория тихо хмыкнула у двери. Драко сделал вид, что не услышал. Гермиона быстро записала фразу, потом подняла глаза. — Это совпадает с тем, что сказал Римус, — сказала она, проводя пером линию между двумя цитатами. — Не удерживать путь. Удержать выбор. Значит, дверь откроется не от силы и не от точности заклинания. — А от чего? — спросила Джинни, хотя уже боялась ответа. Гермиона посмотрела на неё мягче. — Возможно, от того, смогут ли вы с Гарри перестать считать эту связь ловушкой, — сказала она осторожно. Гарри резко повернулся к Гермионе. — Мы не… — начал он, но остановился. Потому что хотел сказать “мы не считаем”, но это было бы ложью. Они оба считали. Сначала — точно. Потом меньше. Потом делали вид, что не думали об этом вообще. Но серебряный свет каждый раз появлялся между ними, как напоминание, что что-то решило связать их раньше, чем они сами смогли выбрать. Джинни отвела взгляд первой. Ей не нравилось слово “связь”. Не потому что оно было неправильным. Потому что оно было слишком близким к правде, а правду, как выяснилось, гораздо легче принимать, когда её можно назвать угрозой. Рон посмотрел на неё, потом на Гарри, но ничего не сказал. И это было почти милосердно. — То есть дверь покажет не место, — произнесла Гермиона, уже собирая мысли в систему. — Она покажет момент. Тот, где путь оборвался. И открыть её можно будет только тем, что исправит сам разрыв. — Иными словами, — сказал Драко, складывая руки на груди и глядя то на Гарри, то на Джинни, — Поттер не должен бросаться вперёд, Уизли не должна делать вид, что ей всё равно, а всем остальным придётся стоять рядом и надеяться, что это не закончится ещё одним путешествием в прошлое. — Очень вдохновляюще, — пробормотал Рон. — Я старался, — ответил Драко. Джинни встала так резко, что стул тихо скрипнул по полу. — Мне нужен воздух, — сказала она, уже беря цветок со стола. Гарри поднял голову. — Джинни… — начал он, привстав. — Я не сбегаю, — сказала она, не глядя на него и сжимая пергамент с цветком в руке. — Просто воздух. Она вышла в коридор, забрав цветок раньше, чем Гермиона успела возразить. Гарри остался на месте ровно на три секунды. Потом поднялся. — Я поговорю с ней, — сказал он, уже направляясь к двери. — Не геройствуй, — сказал Рон сразу, подняв на него взгляд. Гарри остановился у двери и посмотрел на него. — Я просто поговорю, — сказал он. Рон кивнул, но взгляд у него был серьёзный. — Вот именно, — сказал он. — Просто. Гарри на секунду задержал взгляд на друге. Потом кивнул и вышел. --- Джинни стояла у окна в конце коридора. Снег за стеклом падал медленно, почти лениво, будто миру снаружи было совершенно всё равно, что через две ночи в замке появится дверь, которая могла снова разорвать им жизнь на до и после. Двор Хогвартса был тёмным, фонари у дорожек светили мутными жёлтыми пятнами, а где-то далеко, за белой пеленой, угадывались чёрные силуэты деревьев. Цветок лежал у неё на ладони и не светился. Это почему-то раздражало. Когда он светился, было страшно. Когда молчал — ещё хуже, потому что Джинни начинала думать. А думать сейчас было опасно. Мысли сразу уводили туда, куда она не хотела: к словам Гермионы, к “связи”, к “выбору”, к тому, что Гарри каждый раз оказывался рядом не только из-за магии. Гарри подошёл не сразу. Он остановился на расстоянии пары шагов, и Джинни заметила это, хотя не повернулась. Раньше он подошёл бы ближе. Может быть, слишком близко. Сказал бы что-нибудь самоуверенное, занял бы пространство так, будто мир сам подвинется. Сейчас он стоял позади и ждал. Это было заметно. И, что хуже, правильно. — Ты учишься, — сказала Джинни, всё ещё глядя в окно. — Чему? — спросил Гарри тихо. — Не подходить так, будто весь коридор принадлежит тебе, — ответила она, чуть повернув цветок в пальцах. Он тихо усмехнулся. — Сложно, но я стараюсь, — сказал Гарри. Джинни всё-таки посмотрела на него. — Не шути, — сказала она. Улыбка исчезла почти сразу. — Хорошо, — ответил Гарри и стал серьёзным так быстро, что Джинни на секунду стало труднее держать злость. Она опустила взгляд на цветок. — Я не хочу снова чувствовать, что кто-то решил всё за меня, — сказала Джинни тише, сжимая стебель между пальцами. — Лабиринт, прошлое, серебряный свет, фразы на стенах… всё время что-то говорит нам, куда идти и что мы должны понять. Гарри молчал. И это было правильно. Не перебивать её сейчас было, пожалуй, лучшим, что он мог сделать. — И меня бесит, — продолжила Джинни, поднимая глаза и заставляя себя смотреть на него прямо, — что, когда свет исчезнет, я больше не смогу свалить на него то, что всё равно смотрю, где ты стоишь. Гарри вдохнул медленнее. Джинни тут же пожалела, что сказала это вслух, но отступать было поздно. Слова уже вышли. Они лежали между ними, такие же белые и опасные, как цветок у неё на ладони. — Джинни… — начал он тихо, но она качнула головой. — Я не хочу быть чьим-то последствием, — сказала она уже жёстче. — Даже твоим. Гарри шагнул ближе, но остановился раньше, чем расстояние стало слишком опасным. — Ты не последствие, — сказал Гарри, глядя на неё так серьёзно, что Джинни стало труднее злиться. — Ни моё. Ни магии. Ни прошлого. Она сжала губы. — Тогда не делай всё один, — сказала она. — Я постараюсь, — ответил он. — Слабое обещание, — сказала Джинни, сразу нахмурившись. Гарри опустил взгляд на цветок, потом снова посмотрел на неё. — Честное, — сказал он. Джинни смотрела на него несколько секунд, и за эти несколько секунд в коридоре почему-то стало слишком тихо. Ей хотелось потребовать больше. “Обещай”. “Поклянись”. “Не смей снова”. Но она знала Гарри уже достаточно хорошо, чтобы понять: громкие обещания он даст, если его прижать. И может даже искренне. Но честное “постараюсь” от него сейчас стоило больше, потому что в нём не было красивой позы. Только попытка. Настоящая. — Хорошо, — сказала она наконец. — Тогда начни с того, что в третью ночь не будешь первым бросаться в дверь. — А если дверь бросится на нас? — спросил он осторожно. Джинни прищурилась. — Гарри. — Ладно, — сказал он, подняв руки, но в глазах у него мелькнула почти улыбка. — Не бросаться первым. Не открывать Мэгиэлом. Не выглядеть героически под дождём. Список растёт. — Наконец-то полезный список, — сказала она. Цветок в её руке на мгновение потеплел, но не засветился. Гарри заметил. Джинни тоже. Они оба сделали вид, что нет. — Ты правда боишься, что это всё не наше? — спросил Гарри тише, уже без шутки. Джинни посмотрела на него. — Да, — сказала она после паузы. — Иногда. Он кивнул не сразу. — Я тоже, — признался Гарри, убирая руки в карманы. — Но не когда ты злишься на меня. Джинни моргнула. — Что? — спросила она. — Это слишком ты, — сказал Гарри, чуть пожав плечом. — Серебряный свет может быть каким угодно древним и драматичным, но он бы не смог придумать, как ты смотришь на меня, когда хочешь ударить учебником. Она смотрела на него несколько секунд. Потом отвернулась к окну, потому что улыбка появилась слишком быстро. — Самодовольный идиот, — пробормотала Джинни. — Вот, — сказал Гарри мягко. — Именно. Она всё-таки улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Но он заметил. Разумеется, заметил. — Не делай такое лицо, Поттер, — сказала она, не поворачиваясь. — Какое? — спросил он. — Будто выиграл, — ответила Джинни. — А я выиграл? — спросил Гарри. Она повернулась к нему с поднятой бровью. — Ты временно не проиграл, — сказала она. — Приму, — ответил он. И на этот раз улыбнулся не самодовольно. Теплее. Опаснее. Джинни первой отвела взгляд, потому что кто-то должен был помнить, что через две ночи их ждёт дверь, а не только Гарри Поттер, который внезапно научился говорить почти правильно. --- Когда они вернулись в кабинет, Гермиона уже успела составить план на два дня. Разумеется. Она стояла у стола с блокнотом в руках и выглядела так, будто за время их отсутствия мысленно построила расписание, систему наблюдений, возможные гипотезы и, возможно, запасной план на случай конца света. Рон сидел рядом и смотрел на неё с выражением человека, который уже понял: спорить бесполезно, но быть частью процесса неожиданно приятно. Римус должен был поднять свои старые записи и вспомнить всё, что слышал в прошлом. Драко — проверить фрагменты из семейных книг и найти всё о дверях, которые “слышат выбор”. Гермиона брала на себя сравнение фраз и схем. Джинни должна была держать цветок при себе, потому что он сильнее всего реагировал на неё. Гарри получил отдельный пункт, написанный крупнее остальных: **не тренировать Мэгиэл в одиночку**. — Ты выделила это дважды, — заметил Гарри, глядя на список через плечо Рона. — Я хотела трижды, — ответила Гермиона, даже не смутившись. — Места не хватило? — спросил он. — Терпения, — сказала она, поднимая на него взгляд. Рон заглянул в список через её плечо. — А моя задача какая? — спросил он, стараясь звучать деловито. Гермиона посмотрела на него. — Смотреть туда, куда мы не смотрим, — сказала она. Рон нахмурился. — Это звучит как оскорбление, но почему-то я чувствую, что ты сказала это с уважением, — произнёс он осторожно. — Я сказала это с уважением, — ответила Гермиона. Рон сел ровнее. — Тогда продолжаем, — сказал он с неожиданной важностью. Драко тихо фыркнул. — Исторический момент, — сказал он, скрестив руки на груди. — Уизли официально назначен здравым смыслом группы. — Завидуешь? — спросил Рон, сразу повернувшись к нему. — Опасаюсь, — ответил Драко. — Уже прогресс, — сказал Рон. Астория, стоявшая рядом с книжным шкафом, посмотрела на Драко с лёгкой улыбкой. — Он действительно сказал полезную вещь, — заметила она спокойно. Драко бросил на неё взгляд. — Ты тоже решила присоединиться к хору разрушения моей репутации? — спросил он. — Я решила быть точной, — ответила Астория. — Ужасная привычка, — сказал Драко. — Ты сам этим занимаешься, — мягко напомнила она. — У меня это выглядит лучше, — ответил он. Рон фыркнул. — Спорный вопрос, — сказал он. — Уизли, не злоупотребляй новым статусом здравого смысла, — сказал Драко, даже не поворачивая головы. Римус, который всё это время молча смотрел на записи, наконец поднял голову. — Значит, решено, — сказал он. — Мы не пытаемся открыть дверь силой. Мы готовимся понять, что она покажет. Гермиона кивнула. — И что потребует, — сказала она, подчеркивая последнюю строку. Джинни опустилась на стул рядом с Гарри, положив цветок между ними. Он не светился, но всё равно казался живым. Ожидающим. Не движения, не заклинания и не очередной попытки Гарри доказать, что он сильнее древней магии. Чего-то другого. Гарри посмотрел на Джинни через стол. Она встретила его взгляд и не отвернулась сразу. На секунду цветок между ними потеплел. Совсем чуть-чуть. Так слабо, что, возможно, это можно было бы списать на камин, если бы они оба не знали правду. — Две ночи, — сказала Гермиона тихо, глядя на список. И впервые за всё время Джинни подумала, что это слишком мало.