Эй, Уизли!

На следующий день после того, как Гарри Поттер произнёс в коридоре слова “моя девушка” с таким спокойным, почти ленивым самодовольством, будто не просто поставил на место трёх слишком любопытных учеников, а официально переписал школьные правила под себя, Хогвартс окончательно перестал делать вид, что история с Кубком была всего лишь спортивной новостью, которую можно было обсудить, пережить и забыть до следующего матча. Теперь это стало частью общего расписания, потому что до завтрака обсуждали победу, во время завтрака обсуждали поцелуй, после завтрака обсуждали коридор, а к обеду обсуждали уже не столько сам поцелуй, сколько то, как именно Гарри держал руку на талии Джинни, что он сказал, как она потянула его за галстук, насколько сильно рассердился портрет и правда ли, что Рон Уизли после этого “вышел из реальности”, потому что эта формулировка оказалась настолько удачной, что её подхватили даже те, кто понятия не имел, где находился тот самый коридор и почему Рону вообще требовалась отдельная реальность без романтических сцен с участием сестры. Джинни делала вид, что её это не касается, и получалось у неё почти убедительно, по крайней мере, если не смотреть слишком внимательно на то, как она чуть быстрее обычного проходила мимо групп шепчущихся учеников, как резче обычного поправляла ремешок сумки, как поднимала подбородок всякий раз, когда кто-то слишком долго задерживал взгляд на ней и Гарри, будто им теперь полагалось существовать только вместе, в одном предложении, в одном слухе, в одном новом школьном ярлыке, который весь замок примерял на них с отвратительно довольным любопытством. Гарри замечал это, конечно, замечал, и это было одновременно раздражающе и опасно, потому что раньше его внимательность чаще означала, что он собирается сказать что-нибудь невыносимое, самодовольное и совершенно не помогающее ситуации, а теперь всё чаще оказывалось, что он собирается сказать что-нибудь невыносимое, но ещё и правильное, что было гораздо хуже, потому что на правильное не всегда можно было ответить ударом. Когда Джинни вышла из класса после чар, с книгами, прижатыми к груди, и с пергаментами, торчащими из стопки так неровно, будто они тоже пережили последствия гриффиндорского праздника и утренних слухов, она увидела Гарри ещё до того, как полностью переступила порог. Он стоял у окна, разумеется, именно у окна, потому что Гарри Поттер, как выяснилось, умел ждать человека так, будто это не ожидание, а демонстрация личного превосходства над коридором, стеной, временем и всеми, кто пытался пройти мимо, не посмотрев на него хотя бы второй раз. Руки в карманах, плечо у каменной стены, волосы после утреннего ветра чуть растрёпаны, лицо спокойное ровно настолько, чтобы выглядеть случайным, но глаза такие довольные, что Джинни почти сразу захотелось бросить в него учебником, просто ради восстановления равновесия во вселенной. Он увидел её и улыбнулся медленно, так, будто заранее знал, что она сначала сделает вид, будто не заметила, потом всё-таки посмотрит, потом разозлится на себя за то, что посмотрела, и в итоге подойдёт именно к нему, потому что это уже давно перестало быть вопросом, и, что было хуже всего, он снова оказался прав. — Ты опять здесь? — спросила Джинни, подходя ближе и заранее стараясь держать лицо настолько равнодушным, насколько вообще возможно держать его рядом с человеком, который выглядел слишком довольным собой просто потому, что существовал в правильном месте в правильный момент. — Я развиваю привычку появляться там, где меня особенно трудно игнорировать, — ответил Гарри, отталкиваясь плечом от стены и забирая у неё верхнюю книгу так быстро и естественно, что Джинни успела только поднять бровь, прежде чем тяжесть стопки стала подозрительно меньше. — Это называется преследование, Поттер, — сказала Джинни, не останавливаясь и не пытаясь сразу забрать книгу обратно, потому что иногда было полезно дать человеку ложное чувство безопасности перед тем, как словесно ударить. — Только если тебе не нравится, Уизли, — Гарри двинулся рядом с ней так легко, будто весь коридор сам подстраивался под его шаг, а не он выбирал расстояние между ними с почти неприличной точностью. — Самоуверенно, — заметила Джинни, бросив на него короткий взгляд, который должен был быть строгим, но почему-то получился слишком внимательным. — Зато ты не забрала книгу обратно, — отозвался Гарри, глядя вперёд с видом человека, который только что выиграл спор, хотя спор, по мнению Джинни, ещё даже не начался. — Я выбираю, чем тебя ударить, — сказала она, прижимая оставшиеся книги к груди чуть крепче и стараясь не улыбнуться от того, насколько спокойно он принял угрозу как часть нормального разговора. — Начни с учебника потоньше, — попросил Гарри, опуская взгляд на её стопку и явно получая от происходящего слишком много удовольствия. — Я всё-таки недавно выиграл Кубок, поэтому меня нужно беречь для истории, семейных хроник и будущих поколений, которые захотят изучать редкое сочетание таланта, мужества и терпения к Уизли. — Твоё самомнение переживёт любой удар, — ответила Джинни, и ей пришлось приложить усилие, чтобы не улыбнуться слишком рано. — Проверено тобой лично? — спросил Гарри, поворачивая голову и глядя на неё боковым зрением, будто заранее наслаждался тем, что она сейчас либо огрызнётся, либо выдаст себя паузой. — Ежедневно, — сказала она, но именно в этот момент один из младшекурсников слишком быстро проскользнул мимо, плечом задел край её стопки, и несколько листов пергамента, исписанных мелким почерком, выскользнули вниз. Джинни уже наклонилась, но не успела. Пергаменты остановились в воздухе. Тонкая серебряная нить, почти невидимая в солнечном свете из окна, мягко обвила их края, развернула каждый лист правильной стороной, аккуратно сложила в ровную стопку и вложила обратно между книгами так осторожно, будто древняя магия намерения всю жизнь только и ждала момента, чтобы стать личным секретарём Джинни Уизли и доказать, что способна не только открывать двери в прошлое, но и спасать конспекты от грязного пола. Гарри даже не достал палочку, разумеется, не достал, только чуть шевельнул пальцами свободной руки, и серебряный след исчез, оставив после себя едва заметное мерцание на краю пергамента. Джинни медленно подняла на него глаза. Гарри выглядел ужасно довольным. — Поттер, — сказала Джинни, глядя сначала на листы, потом на его лицо, — ты только что использовал древнюю магию намерения, чтобы вернуть мне конспекты? — Обычную повседневную древнюю магию, — поправил Гарри, удерживая её книгу под мышкой и явно наслаждаясь тем, насколько нелепо звучит это сочетание. — Совершенно ничего драматичного, опасного или достойного того, чтобы Гермиона начала писать правила использования Мэгиэла в учебных коридорах. — Для конспектов? — уточнила Джинни, потому что иногда его наглость требовала повторения вслух, чтобы мир сам осознал масштаб проблемы. — Для твоих конспектов, — сказал Гарри, и серебряная искра на секунду вспыхнула у него между пальцами, будто подчеркнула слово “твоих” лучше любого ударения. — Я умею расставлять приоритеты, даже если окружающие почему-то называют это хвастовством. — Ты мог просто наклониться, — заметила Джинни, хотя прекрасно понимала, что если бы он просто наклонился, это было бы гораздо менее раздражающе и почему-то гораздо менее интересно. — Мог, — согласился Гарри, чуть наклоняя голову и смотря на неё так, будто вопрос был не в листах, а в том, как долго она сможет делать вид, что не впечатлилась. — Но тогда ты бы не посмотрела на меня так. — Как именно? — спросила Джинни, заранее зная, что пожалеет об этом вопросе. — Будто одновременно хочешь назвать меня невыносимым и попросить сделать ещё раз, — ответил Гарри без малейшего колебания, и по его лицу было видно, что он считает свою наблюдательность отдельным вкладом в их отношения. — Я не хочу просить, — сказала Джинни, прищурившись. — Значит, только назвать невыносимым? — уточнил Гарри, явно помогая ей выбрать безопасный вариант. — Не подсказывай, — сказала она, но голос у неё стал чуть мягче, чем требовалось для настоящего предупреждения. — Джин, — произнёс Гарри мягко, но с таким самодовольством, что само её имя прозвучало почти как заклинание, — я стою рядом с тобой после урока, держу твою книгу и управляю древней магией без палочки, чтобы твои конспекты не падали на грязный пол, так что если это не впечатляет, мне придётся поднять уровень. — Уровень чего? — спросила Джинни, хотя по его лицу уже знала ответ и, кажется, заранее устала от него. — Моего великолепия, — сказал Гарри совершенно серьёзно, будто это было официальное направление подготовки к СОВ. Джинни посмотрела на него долго, с тем самым выражением, которое у любого разумного человека вызвало бы желание извиниться, но Гарри, разумеется, только выглядел ещё довольнее. Потом, к собственному огромному раздражению, она улыбнулась. — Ты невозможен, — сказала Джинни, отворачиваясь первой, потому что если бы посмотрела ещё секунду, он стал бы совсем невыносимым. — Но прогрессирую, — ответил Гарри, и по его голосу было понятно, что он улыбнулся ещё шире. Они шли дальше по коридору, где солнечные пятна лежали на каменном полу длинными полосами, и Джинни вдруг поймала себя на том, что ей нравится эта его походка рядом, чуть расслабленная, чуть вызывающая, как будто он не просто сопровождал её после урока, а доказывал всем проходящим мимо, что находиться рядом с ней — не случайность, не слух и не последствие Кубка, а его совершенно осознанный выбор. Ей нравилась эта наглость. Вот в чём была проблема. Не вся, конечно, потому что Гарри Поттер умел быть таким самодовольным, что у любого нормального человека начинали чесаться руки, но именно эта уверенность, это невозможное спокойствие в собственном праве быть замеченным, это ленивое “я знаю, что ты всё равно посмотришь” были частью него так же, как зелёные глаза, растрёпанные волосы и способность превращать даже ожидание у окна в маленькую победу. Без этого он был бы не Гарри. А Джинни, как бы сильно ни закатывала глаза, не хотела другого Гарри, потому что удобный, безопасный, идеально правильный Гарри Поттер был бы, наверное, приятнее для нервов, но совершенно не тем человеком, который заставлял её сердце раздражённо сбиваться с ритма. — Ты слишком доволен собой для человека, который просто подождал меня после урока, — сказала она, забирая у него одну книгу, но оставляя вторую у него в руках, потому что иногда человеку можно было позволить думать, что он победил, если это делало его лицо чуть красивее. — Я не просто подождал, — ответил Гарри, идя рядом и глядя вперёд с выражением лица, будто коридор действительно должен был признать его заслуги. — Я сделал это красиво, своевременно и с магической поддержкой, что, согласись, значительно повышает уровень обычного ожидания. — Ожидание у стены теперь тоже входит в список твоих великих достижений? — спросила Джинни, прищурившись. — После Кубка, снитча, нескольких эффектных спасений собственной репутации и одной зимней контрольной по ЗОТИ, которую ты, между прочим, не провалила после моего выдающегося педагогического вмешательства, мне приходится расширять список, — ответил Гарри совершенно спокойно, будто упомянул погоду, но на кончиках его пальцев уже появилась тонкая серебряная дуга, очень похожая на тот самый изгиб защитного движения, который он когда-то зимой показывал ей в пустом классе. Джинни остановилась не сразу. Сначала только медленно повернула к нему голову. Серебряная дуга зависла между ними на секунду, маленькая, почти шутливая, не претендующая на важность, но всё равно узнаваемая для них двоих, потому что она тянула за собой память о пустом классе, его ладони рядом с её рукой, его слишком близком голосе и том странном ощущении, что даже учебная защита может стать опасно личной, если Гарри Поттер объясняет её с таким выражением лица. — Ты сейчас вспомнил это спустя несколько месяцев, чтобы похвастаться? — спросила Джинни, глядя сначала на дугу, потом на его лицо, и голос у неё был возмущённым ровно настолько, чтобы скрыть, что воспоминание попало точно. — Нет, — Гарри повернулся к ней и улыбнулся так, будто именно этого вопроса и ждал. — Я вспомнил, чтобы напомнить, что моя невыносимость иногда приносит практическую пользу, а не только мешает тебе жить спокойно и сохранять выражение лица. — Я не провалила контрольную, потому что я умная, — сказала Джинни, делая шаг ближе, и серебряная дуга отразилась в её глазах маленьким холодным бликом. — Конечно, — ответил Гарри сразу, и в его голосе было достаточно искренности, чтобы фраза не прозвучала насмешкой, но достаточно самодовольства, чтобы всё ещё оставаться его фразой. — Но даже умные ведьмы иногда выигрывают от того, что рядом оказывается кто-то невероятно талантливый, терпеливый и, как выяснилось, совершенно выдающийся в ЗОТИ. — Терпеливый? — переспросила Джинни почти смеясь, потому что если Гарри Поттер когда-то и был терпеливым, то делал это с видом человека, которому за это должны вручить отдельный орден. — Ты не кинула в меня учебником тогда, — Гарри позволил серебряной дуге рассыпаться у себя между пальцами на крошечные искры, — значит, я был терпеливым достаточно, чтобы ты решила не портить мне лицо до окончания объяснения. — Или я была милосердной, — сказала Джинни. — Видишь, — Гарри слегка наклонился к ней, и в глазах у него блеснуло то самое невыносимое веселье. — Мы оба проявили лучшие качества, хотя я всё ещё считаю, что моё проявление выглядело эффектнее. — Твоё лучшее качество — это скромность, да? — спросила Джинни. — Нет, — ответил Гарри, поднимая её книгу чуть выше и глядя на неё поверх обложки. — Моё лучшее качество сейчас держит твою книгу и выглядит при этом удивительно хорошо. Джинни посмотрела на книгу, потом на него, потом снова на книгу, словно пыталась решить, чем лучше закончить этот разговор — насмешкой, угрозой или ударом. — Слабый подкат, — сказала она. — Зато с древней магией, — ответил Гарри. — Это не делает его лучше, — сказала Джинни. — Делает эффектнее, — сказал он, и, к несчастью, Джинни пришлось признать, что спорить с этим было значительно сложнее, чем хотелось бы. Они свернули к лестнице, где обычно было меньше людей, но Хогвартс, как оказалось, в дни после больших поцелуев обладал особой способностью заселять даже самые пустые коридоры свидетелями. У окна стояли две девочки с Когтеврана и парень с Пуффендуя, которые сначала пытались делать вид, что обсуждают домашнее задание, но замолчали сразу, как только Гарри и Джинни подошли ближе. Гарри не изменился в лице. Джинни тоже. Но услышала всё. — Это она, да? — сказала одна из когтевранок вполголоса, явно недостаточно тихо для каменного коридора. — Девушка Поттера. — Та самая Уизли, которая теперь всё время с ним? — спросила вторая, и в этом “теперь” было что-то такое липкое и неприятное, будто всё, чем Джинни была до этого, кто-то небрежно зачеркнул одним чужим наблюдением. — Ну теперь понятно, почему её все заметили после Кубка, — добавил пуффендуец почти без злобы, почти просто глупо, и именно поэтому фраза задела ещё сильнее, потому что в ней не было даже силы настоящего оскорбления, только привычная чужая уверенность, что девушка становится видимой лишь тогда, когда рядом с ней оказывается известный парень. Джинни остановилась. Не сразу. Сначала только чуть сильнее сжала ремешок сумки, и Гарри, который шёл рядом, заметил это движение мгновенно, потому что за последние недели научился видеть в ней не только вспышки, но и паузы перед ними. Он мог бы ответить первым. Хотел. Очень хотел. Это было видно по тому, как на пальцах его свободной руки, той самой, где ещё секунду назад исчезла серебряная дуга, вспыхнул тонкий свет Мэгиэла — не заклинание, не угроза, не действие, а просто намерение, слишком резкое, слишком горячее, чтобы совсем остаться внутри. Гарри Поттер всё ещё был Гарри Поттером: вспыльчивым, сильным, слишком уверенным в том, что может одним взглядом сделать коридор тише и одним движением заставить чужие слова пожалеть о своём существовании. Но он не шагнул вперёд. Не закрыл Джинни собой. Не забрал у неё голос. Он только медленно вдохнул, погасил серебро на пальцах, повернул голову к ней первым, а не к ним, и его взгляд на секунду стал вопросом, не слабым и не беспомощным, а настоящим: говорить мне или это твоё? Джинни увидела это, конечно увидела, и именно поэтому не сказала ему остановиться, потому что он уже остановился сам, а это было куда важнее любой красивой защиты. Она повернулась к тем троим так медленно, что пуффендуец перестал улыбаться ещё до того, как она открыла рот. — У меня имя есть, — сказала Джинни спокойно, и голос её был тихим, но таким ровным, что в коридоре стало слышно, как где-то вдалеке хлопнула дверь класса. — И если тебе трудно его запомнить, это не моя проблема, но я советую потренироваться, потому что “девушка Поттера” — это не должность, не фамилия и точно не причина забывать, что я была заметной задолго до того, как вы начали обсуждать мою личную жизнь. Когтевранка побледнела первой. Пуффендуец открыл рот, но слова, видимо, решили не рисковать и не выходить. Гарри стоял рядом. Не впереди. Рядом. И только когда Джинни сказала главное сама, он повернул голову к тем, кто слишком поздно понял, что обсуждать Джинни Уизли вслух было плохой идеей даже без Гарри Поттера поблизости. — И характер, — добавил Гарри, глядя на них с таким холодным спокойствием, что никакого серебра уже не требовалось. — К сожалению для окружающих, которые сначала говорят, а потом внезапно понимают, что стоять рядом с ней гораздо опаснее, чем шептаться издалека. Джинни повернула к нему голову. — К сожалению? — спросила она, приподнимая бровь, и в этом вопросе было достаточно угрозы, чтобы троица у окна окончательно решила испариться. Гарри посмотрел на неё и улыбнулся не широко, не победно, но с такой наглой, красивой уверенностью, что Джинни почти забыла, зачем вообще подняла бровь. — Для окружающих, — уточнил он, не отводя взгляда. — Не для меня. Несколько секунд они стояли среди коридора, и Джинни чувствовала, как прежний холод внутри медленно отступает, потому что он не заговорил вместо неё, не присвоил её злость, не сделал из неё повод показать всем, какой он сильный, но всё равно остался рядом, достаточно близко, чтобы его поддержка ощущалась почти физически. А потом, разумеется, он испортил момент своим лицом, потому что выглядел так, будто только что провёл сложнейшую операцию под названием “быть почти идеальным” и теперь ждал оценки, желательно высокой, подробной и с признанием его выдающегося самообладания. — Ты сейчас почти справился, Поттер, — сказала Джинни, снова начиная идти и забирая у него книгу, чтобы чем-то занять руки. — Почти? — переспросил Гарри, идя рядом и явно оскорбившись больше формой похвалы, чем самой похвалой. — После такого уровня самообладания я ожидал хотя бы “великолепно”, “образцово” или, на худой конец, “Гарри, я потрясена твоей зрелостью”. — Ты добавил драматичную паузу, — сказала Джинни. — Она была необходима, — уверенно ответил Гарри. — Для чего? — спросила она. — Чтобы все успели понять, насколько я прав, — сказал он. — Невыносимый, — произнесла Джинни, но теперь это прозвучало уже почти мягко. — Но рядом, — сказал Гарри чуть тише, и эта фраза почему-то осталась в воздухе дольше любой его шутки. Джинни посмотрела на него, на его лицо, слишком уверенное для человека, который только что едва удержался от вмешательства, на книгу, которую он всё равно продолжал нести, хотя она забрала другую, и почувствовала, как злость становится чем-то более тёплым и более опасным. — Вот это уже лучше, — сказала она. Гарри улыбнулся так, будто эту фразу собирался хранить в памяти дольше, чем сам Кубок. У нижней лестницы они встретили Рона и Гермиону, и по лицу Рона сразу стало понятно, что он видел, как минимум, половину сцены, слышал, скорее всего, всю, а теперь пытается выглядеть так, будто относится ко всему спокойно, взросло и разумно, что получалось у него примерно так же убедительно, как у Пивза — быть школьным библиотекарем. — Я стараюсь быть взрослым, — сказал Рон, глядя на Гарри и Джинни с выражением человека, который уже заслужил медаль просто за то, что не начал кричать. — Получается? — спросила Гермиона, стоя рядом с книгами в руках и улыбаясь так мягко, что Рон сразу выпрямился. — Пока нет, — признался Рон, бросив взгляд на Гарри, потом на Джинни, потом снова на Гермиону. — Но я хотя бы не ору, не вызываю никого на дуэль и не говорю маме, что Гарри публично произносит слова, которые я пока не готов повторять вслух без подготовки. — Это уже прогресс, — сказала Гермиона, и в её голосе было столько настоящей теплоты, что Рон на секунду забыл, зачем вообще страдал. — Спасибо, — сказал Рон почти сияя. — Мне нужно внешнее подтверждение, потому что внутреннее всё ещё кричит, причём голосом мамы. — У твоего внутреннего подтверждения очень узнаваемый голос, — заметил Гарри, прислоняясь плечом к стене и выглядя слишком довольным для человека, которому угрожают семейным вмешательством. — Ты молчи, — сказал Рон, указывая на него пальцем. — У тебя сегодня слишком довольное лицо, и я пока не решил, одобряю ли его как брат, друг и человек, которому приходится всё это видеть за завтраком, в коридоре и, видимо, до конца жизни. — Я могу перестать улыбаться, — сказал Гарри, но даже не попытался. — Не можешь, — сказала Джинни, не глядя на него, потому что уже знала его лицо без необходимости проверять. — Не хочу, — поправил Гарри. Рон закрыл глаза. — Вот это я и имею в виду, — сказал он устало, но Гермиона тихо рассмеялась, и Рон, услышав это, вдруг перестал выглядеть таким несчастным. — Ты хорошо отреагировал, — сказала Гермиона уже тише, когда Гарри и Джинни сделали пару шагов дальше и на секунду оказались вне прямого круга разговора. — На них? — спросил Рон, всё ещё глядя в сторону Гарри с видом человека, который вынужден принять новую реальность, но хочет оставить за собой право жаловаться в установленные часы. — На ситуацию, — уточнила Гермиона, поправляя книгу у себя в руках. — Ты не стал мешать, хотя тебе было неловко. — Мне всё ещё неловко, — честно признался Рон, опуская голос. — Просто я понял, что если начну мешать Джинни, она сначала убьёт меня, потом Гарри, потом воскресит Гарри только чтобы убить ещё раз за компанию, а это, согласись, не лучшая стратегия перед ужином. — Очень разумный анализ, — сказала Гермиона, улыбаясь. — Правда? — спросил Рон, и в этом “правда” было столько осторожной надежды, что Гермиона на секунду стала мягче. — Правда, — ответила она, глядя на него чуть дольше, чем обычно, и Рон улыбнулся так, будто на несколько мгновений перестал думать о том, что его сестра встречается с его лучшим другом. Драко и Астория наблюдали за утренней сценой гораздо дальше, у арки между коридорами, и Драко, разумеется, выглядел так, будто оказался свидетелем чужой эмоциональной эволюции исключительно по несчастному стечению обстоятельств и теперь пытался решить, можно ли подать официальную жалобу на избыток гриффиндорского развития характера. Астория же смотрела не на Гарри и Джинни, а на Драко, потому что это было гораздо интереснее. — Он изменился, — сказала Астория, когда Гарри и Джинни скрылись за поворотом, а Рон всё ещё что-то объяснял Гермионе с неожиданно серьёзным лицом. — Поттер? — переспросил Драко, чуть скривив губы, будто сама мысль была ему неприятна. — Нет, он всё ещё ходячая катастрофа с волосами и неподобающим уровнем общественного внимания, просто теперь катастрофа иногда делает паузу перед тем, как разрушить помещение. — Но теперь он хотя бы иногда думает перед тем, как быть катастрофой, — заметила Астория, и улыбка у неё была настолько спокойной, что Драко сразу понял: спор уже проигран, но честь требовала участия. — Ужасающее развитие событий, — сказал Драко. — Ты рад за него, — сказала Астория. Драко медленно повернул к ней голову. — Я уже совершил одну эмоциональную ошибку в этой области, — ответил он сухо, но взгляд у него был совсем не холодным. — Не вынуждай меня повторяться, потому что у меня есть репутация, и она не переживёт двух человеческих высказываний подряд. — Ты называешь поздравление друга эмоциональной ошибкой? — спросила Астория, чуть наклоняя голову. — Я называю это временным ослаблением защитных механизмов на фоне массового гриффиндорского шума, — сказал Драко. — Звучит сложно, — заметила она. — Я стараюсь, — ответил он. — И всё равно рад, — сказала Астория, не отступая ни на шаг. Драко посмотрел на неё слишком долго. — Ты опасно настойчива, Гринграсс, — произнёс он наконец. — А ты опасно плохо отрицаешь очевидное, Малфой, — ответила она. Его губы едва заметно дрогнули. — Рядом с тобой очевидное становится слишком навязчивым, — сказал Драко тише. — Это почти комплимент, — сказала Астория. — Это почти предупреждение, — ответил он. — С тобой они часто звучат одинаково, — сказала она, и Драко на секунду отвёл взгляд, потому что если бы рядом стоял Гарри, он бы немедленно сказал что-нибудь ужасное, но Гарри, к счастью для жизни Гарри, уже ушёл. К вечеру Джинни устала от слухов ровно настолько, чтобы перестать раздражаться на каждый взгляд, но недостаточно, чтобы позволить Гарри наслаждаться этим безнаказанно. После ужина они вышли из Большого зала не сразу вместе: сначала Джинни пошла впереди с Гермионой и Демельзой, потом задержалась у лестницы, делая вид, что поправляет ремень сумки, потом услышала за спиной знакомые шаги, и когда Гарри поравнялся с ней, даже не посмотрела сразу, потому что не собиралась доставлять ему удовольствие слишком быстро. Он всё равно улыбнулся. Конечно, улыбнулся. — Ты сегодня не влез сразу, — сказала Джинни, глядя вперёд, а не на него, когда они свернули в более тихий коридор, где факелы уже горели мягче, а окна отражали небо, густеющее к вечеру. — Заметила? — спросил Гарри, идя рядом и не скрывая довольства, хотя в голосе у него было не только самодовольство, но и настоящая, почти мальчишеская радость от того, что она это увидела. — Я многое замечаю, — сказала она. — Опасная черта, — ответил он. — Для тебя — особенно, — сказала Джинни. — Я выдержу, — пообещал Гарри. — Самоуверенно, — заметила она. — Но ты всё ещё идёшь рядом, — ответил он, и голос у него стал ниже, мягче, ближе к тому самому тону, который слишком быстро делал обычный коридор недостаточно просторным. Джинни посмотрела на него только тогда. — Ты сегодня почти не был идиотом, — сказала она. — Почти? — переспросил Гарри, останавливаясь у поворота и кладя её книгу на широкий подоконник рядом, будто разговор внезапно стал важнее расписания, ужина и вообще всех разумных причин идти дальше. — Ты всё ещё выглядел так, будто хотел испепелить их силой мысли, — напомнила Джинни, поворачиваясь к нему лицом. — Я не испепелил, — сказал Гарри. — Низкая планка, — заметила она. — Но достигнута, — ответил он с таким достоинством, будто действительно заслужил награду. — Ты ждёшь похвалы? — спросила Джинни, хотя по его лицу было видно, что он, разумеется, ждёт и считает это совершенно естественным. — Я всегда открыт для заслуженного восхищения, — сказал Гарри, и тонкая серебряная нить внезапно появилась между его пальцами, лениво описала маленькую дугу в воздухе и, не касаясь Джинни, зависла возле её руки, будто тоже ждала разрешения. Джинни опустила взгляд на свет. — Это что? — спросила она тихо, хотя вопрос относился не только к магии, но и к тому, как осторожно он теперь умел быть наглым. — Обычный Мэгиэл, — сказал Гарри, но голос у него был слишком довольный для обычного объяснения. — Без великих открытий, без спасения мира, без ужасных последствий, просто маленькая демонстрация того, что я умею быть невыносимым аккуратно. — Аккуратно? — переспросила Джинни, поднимая глаза. — Я совершенствуюсь, — ответил он. — В чём именно? — В том, чтобы привлекать твоё внимание, не получая учебником по голове, — сказал Гарри. — Результаты пока нестабильные, — заметила Джинни, но не отступила. Серебряная нить медленно скользнула ближе и коснулась края её рукава так легко, что это было не удержание и даже не просьба, а почти вопрос, едва заметный, тонкий, оставляющий ей всю свободу уйти, если она захочет. Джинни могла уйти. Гарри это знал. Она тоже. И именно поэтому осталась. — Поттер, — сказала она, глядя на серебряный след на рукаве, который уже исчезал, — ты сейчас попытался остановить меня Мэгиэлом? — Нет, — Гарри ответил сразу, и в его глазах мелькнуло то самое ленивое, наглое тепло, от которого ей хотелось одновременно смеяться и злиться. — Я попытался красиво попросить тебя задержаться. — Магией? — уточнила Джинни. — У меня богатый выбор средств, — сказал он. — И ты выбрал древнюю магию намерения? — спросила она, делая вид, что требует объяснения, хотя на самом деле ей нравилось само сочетание его наглости и контроля. — Я хотел, чтобы намерение было понятным, — ответил Гарри. Джинни подняла глаза. — И какое же было намерение? — спросила она, хотя уже знала и всё равно хотела услышать. Гарри сделал шаг ближе, но остановился до того, как расстояние стало слишком маленьким. — Чтобы ты обернулась, — сказал он. — Получилось. — Ты невыносимо доволен собой, — сказала Джинни, чувствуя, как собственная строгость опять начинает трещать. — Потому что ты обернулась, — ответил Гарри. — Я могла уйти, — напомнила она. — Могла, — согласился он. — Но осталась. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и Джинни снова подумала, что именно это в нём и было самым невозможным: не только сила, не только слава, не только умение ловить снитч или делать древнюю магию продолжением жеста, а эта внутренняя уверенность, будто он не боится быть слишком заметным, слишком наглым, слишком живым, но теперь всё-таки умеет остановиться на границе и ждать, пока она сама решит, стоит ли подходить ближе. И ей нравилось это. Раздражающе, опасно, совершенно безнадёжно нравилось. — Не злоупотребляй, — сказала она. — Мэгиэлом или твоим терпением? — спросил Гарри. — Обоими, — ответила Джинни. — Сложно, — сказал он, и серебряная нить рассыпалась в воздухе, оставив между ними несколько мягких искр. — Оба слишком соблазнительны. Джинни открыла рот, закрыла, потом шагнула к нему сама, потому что иногда лучший способ заставить Гарри Поттера замолчать был очевиден, проверен и, к её огромному раздражению, приятен. Но он не наклонился сразу, только посмотрел на неё с вопросом в глазах и улыбкой на губах, и эта задержка, эта новая привычка оставлять ей последнюю долю расстояния делала его наглость почему-то ещё сильнее, а не слабее. Джинни подняла руку, поправила воротник его рубашки и чуть потянула галстук Гарри ближе к себе. — У тебя лицо слишком победное, — сказала она. — Оно предчувствует, — ответил Гарри. — Что именно? — Что сейчас снова окажется правым, — произнёс он. — Ты ужасен, — сказала Джинни. — Но? — Гарри чуть наклонил голову, ожидая продолжения с таким выражением, будто само слово уже было у него в руках. Она прищурилась. — Не будет никакого “но”, — предупредила Джинни. — Уже есть, — сказал Гарри, наклоняясь чуть ближе. — Ты просто ещё не произнесла. Джинни могла бы ударить его книгой, могла бы уйти, могла бы сказать что-нибудь настолько острое, что он потом весь вечер улыбался бы ещё противнее, но вместо этого поцеловала его первой. Поцелуй был не таким громким, как на поле, не таким публичным, как в коридоре, не таким новым, как первый, но в нём было что-то ещё более опасное: привычка, которая только начинала рождаться, и обещание, что они оба прекрасно понимают, насколько это плохо для их попыток оставаться спокойными. Гарри ответил осторожно только первые пару секунд, потом его рука легла ей на талию увереннее, теплее, а Джинни почувствовала, как маленькие серебряные искры Мэгиэла, оставшиеся в воздухе, тают где-то рядом, будто даже древняя магия решила не мешать. Когда она отстранилась, Гарри всё ещё смотрел на неё так, будто его самодовольство только что получило новый источник питания. — Не говори ничего, — сказала Джинни, не отпуская его галстук. — Я проявляю характер, — ответил Гарри. — Ты молчишь, — заметила она. — Для меня это подвиг, — сказал он. — Слабый подвиг, — сказала Джинни. — Но ты впечатлилась, — ответил Гарри. — Не мечтай, — сказала она, но улыбку спрятать не успела, и он увидел, конечно увидел, потому что теперь имел почти бесстыдную привычку замечать всё, что она пыталась скрыть. У поворота к лестнице Гарри провёл пальцами по воздуху, и между ними появился маленький серебряный цветок — тонкий, почти прозрачный, с лепестками из света, которые раскрывались не сразу, а по одному, будто слушали его дыхание. Он был похож на тот, зимний, но только в самом первом впечатлении. Тот первый цветок был резче, почти случайнее, как вспышка слишком сильного намерения, которое Гарри тогда ещё прятал за шуткой про захват мира и слишком смелой фразой про её сердце; он появился будто на границе между вызовом и признанием, между опасностью и желанием доказать, что Гарри может больше, чем должен. Этот был другим. Спокойнее. Точнее. Не попыткой удержать момент, а способом сделать его красивее; не доказательством того, что Мэгиэл слушается его в минуты напряжения, а ленивым, почти самодовольным жестом человека, который уже научился управлять светом достаточно хорошо, чтобы флиртовать им. Джинни остановилась. — Поттер, — сказала она, глядя на цветок и стараясь говорить так, будто её это совершенно не тронуло, хотя именно отличие от того первого цветка почему-то задело сильнее, чем само серебро, — ты опять используешь древнюю магию, чтобы произвести на меня впечатление? — Нет, — ответил Гарри. Она подняла на него глаза. — Правда? — спросила Джинни, потому что отрицание прозвучало слишком уверенно для человека, который только что создал серебряный цветок посреди коридора. — Тогда я использовал древнюю магию, чтобы сделать вид, будто не произнёс ничего слишком опасного, — сказал он, и цветок лениво повернулся к ней, словно тоже был уверен в собственном успехе. — А сейчас я использую её, потому что могу. Джинни медленно посмотрела на него. — Потому что можешь? — переспросила она. — И потому что ты помнишь первый, — добавил Гарри чуть тише, уже не убирая улыбку, но делая её мягче ровно настолько, чтобы это стало почти нечестно. Джинни замолчала, потому что она действительно помнила тот цветок, его голос, его невозможное “твоё сердце”, свою собственную фразу о том, что сердца не захватывают, а заслуживают, и то, как Гарри тогда посмотрел на неё, будто впервые понял, что сложные задачи могут быть не наказанием, а целью. — Без лишней драматичности, значит? — спросила она наконец, медленно глядя на светящийся цветок, возникший посреди коридора из магии, которую половина взрослых волшебников не смогла бы даже понять. — Я сказал “лишней”, — уточнил Гарри. Джинни несколько секунд смотрела на него, потом покачала головой. — Ты стал только хуже, — сказала она. — Лучше, — поправил Гарри. — Просто эффект сильнее. — Самодовольно, — сказала Джинни. — Но технически точно, — ответил он. — Ты невыносим, — сказала она. — И всё ещё твой, — произнёс Гарри чуть тише, и серебряный цветок завис между ними, мягко освещая его лицо. Джинни посмотрела на него долго, слишком долго для простой насмешки. — Формулировка рискованная, — сказала она. — Ошибся? — спросил Гарри, и в голосе его снова появилось то самое осторожное место, которое он теперь оставлял для её ответа. — Нет, — ответила Джинни, забирая цветок, который рассыпался светом у неё на ладони. — Но не привыкай выигрывать так красиво. Гарри улыбнулся. — С тобой некрасиво неинтересно, — сказал он. Джинни закатила глаза, но не отпустила его руку, когда они наконец пошли дальше. И, возможно, в этом и были их новые правила: не молчать, не прятать, не решать друг за друга, не становиться вдруг слишком правильными, не терять острые края, из-за которых они когда-то так сильно задевали друг друга. Гарри всё ещё был самодовольным, язвительным, невыносимым, слишком уверенным в себе человеком, который мог использовать древнюю магию, чтобы поймать её конспекты, вспомнить старую контрольную по ЗОТИ и создать серебряный цветок только ради того, чтобы увидеть, как она попытается не улыбнуться. Джинни всё ещё была резкой, гордой, упрямой, слишком живой, чтобы стать чьим-то красивым приложением, и достаточно честной с собой, чтобы признать хотя бы внутри: именно таким Гарри ей и нравился. Не исправленным до удобства. Не тихим. Не безопасно правильным. А своим невозможным Гарри Поттером, который наконец научился стоять рядом, но, к счастью, всё ещё не разучился быть совершенно невыносимым.