Эй, Уизли!

Кубок Гриффиндора в тот вечер, кажется, успел побывать в руках у каждого, кто хотя бы отдалённо имел отношение к победе, включая первокурсника, который просто оказался рядом с портретом Полной Дамы именно в тот момент, когда команда возвращалась с поля, и был так ошеломлён общим рёвом, алыми шарфами, хлопками по плечам и почти осязаемым восторгом, что принял блестящую чашу у Рона, прижал к груди и несколько секунд стоял с лицом человека, которого внезапно назначили хранителем школьной славы, не объяснив, куда её потом ставить. Гостиная Гриффиндора гудела так, будто в неё действительно переселили весь стадион вместе с трибунами, флагами и оглушительным комментатором: кто-то пел слишком громко и совершенно не попадал ни в одну мелодию, кто-то с жаром спорил, был ли бросок Джинни перед финальным рывком Гарри красивее самого финального рывка, кто-то уже успел наколдовать над камином ало-золотые искры, складывающиеся в слова “КУБОК НАШ”, а Пикс и Кут, которых теперь каждый второй хлопал по плечам за отбитыe бладжеры, сидели у окна с таким выражением лиц, будто были готовы принять памятник при жизни, но только при условии, что памятник будет достаточно мужественным и стоять в центре комнаты. Фред и Джордж, узнавшие о победе быстрее, чем вообще-то позволяла нормальная школьная почта, прислали в гостиную небольшой ящик с запиской “Для официального празднования неофициальными методами”, и когда Рон осторожно открыл крышку с видом человека, который одновременно гордится братьями и боится за собственные брови, изнутри вылетели миниатюрные алые львы, которые начали маршировать по воздуху, рычать на портреты и время от времени выкрикивать голосами близнецов: “Слава Гриффиндору, позор скучным правилам!” — Я не буду спрашивать, как они это отправили так быстро, — произнесла Гермиона, стоя рядом с Роном и глядя на летающих львов с выражением человека, который уже решил осудить нарушение, но пока не может, потому что нарушение слишком удачно подобрано к моменту и, к несчастью, выглядит великолепно. — Гермиона, — Рон бережно закрыл уже пустой ящик и посмотрел на неё почти торжественно, будто собирался сообщить древнюю мудрость, добытую ценой личных страданий, — иногда знание делает человека слабее, особенно если это знание касается моих братьев, почты, фейерверков и всего, что может взорваться после слова “официально”. — Это самая антиинтеллектуальная фраза, которую ты говорил за неделю, — отозвалась Гермиона, но уголки её губ дрогнули так явно, что Рон сразу расправил плечи, словно только что получил не замечание, а награду за вклад в философию. — Спасибо, — сказал он, довольный собой настолько, что даже не попытался притвориться скромным. — Я стараюсь сохранять форму, потому что после сегодняшнего матча нельзя расслабляться ни в спорте, ни в глупости. Гарри стоял чуть дальше, у камина, уже без формы, но всё ещё с растрёпанными после матча волосами и тем выражением лица, которое он пытался сделать обычным и совершенно проваливался, потому что человек, которого Джинни Уизли поцеловала на поле, а потом ещё раз у края поля, просто не мог выглядеть так, будто его жизнь продолжалась в прежнем порядке и не сместилась куда-то в сторону, где воздух стал легче, а собственная самоуверенность — почти бесполезной. Он кивал, когда кто-то поздравлял его, улыбался, когда Деннис в пятый раз пытался объяснить, как именно Джинни обманула Когтевран на нижней дуге, почти слушал Рона, который рассказывал, как “видел всё идеально со своей позиции у колец”, хотя со своей позиции у колец он, по собственному признанию, в какой-то момент “молился, ругался и надеялся, что Гарри знает, что делает”. А потом Джинни вошла в гостиную после душа, уже в обычной мантии, с чуть влажными волосами, убранными через плечо, с новой перчаткой в руке, которую она почему-то не оставила наверху, и Гарри забыл, что Рон вообще говорил, потому что весь шум гостиной на секунду стал чем-то далёким и несущественным. Джинни заметила это почти сразу, разумеется заметила, потому что теперь Гарри смотрел на неё уже не как человек, который случайно поймал взгляд, а как человек, который нашёл в комнате единственное, что действительно хотел увидеть, и больше не считал нужным притворяться, будто это не так. Она остановилась у входа на пару секунд дольше, чем нужно было, посмотрела на него через шумную гостиную, приподняла бровь так, будто спрашивала, собирается ли он весь вечер смотреть на неё с лицом человека, потерявшего последние остатки разума, и Гарри, вместо того чтобы смутиться, только медленно улыбнулся. Теперь он уже мог улыбаться ей так открыто. И это оказалось одновременно слишком просто, слишком опасно и почти неправдоподобно приятно. — Не смотри так, — сказала Джинни позже, когда, пробираясь через толпу с кружкой тыквенного сока, всё-таки оказалась рядом с ним у камина, и голос у неё был привычно сухим, но взгляд задержался на его лице чуть дольше, чем требовалось для обычной угрозы. — Как именно? — спросил Гарри, наклоняясь к ней так, чтобы его услышала только она, потому что вокруг кто-то как раз начал новый куплет песни о том, как Рон Уизли “ворота спасал, а Когтевран страдал”, и эта песня уже начинала звучать как преступление против музыки. — Так, будто ты собираешься всем в комнате сообщить, что я тебя поцеловала, — ответила Джинни, делая глоток и глядя на него поверх кружки с таким вызовом, будто заранее предупреждала: одно лишнее слово, и празднование станет для него травмоопасным. — Мне казалось, они уже знают, — произнёс Гарри, и в голосе у него появилось то самое самодовольство, которое раньше выводило её из себя, а теперь всё равно выводило, только почему-то заставляло не отступать, а смотреть на него дольше. — Поттер, — Джинни чуть прищурилась, но в уголках губ уже пряталось то, что могло бы стать улыбкой, если бы она позволила, — если ты сейчас начнёшь быть невыносимым публично, я могу передумать задним числом и заявить, что это был эмоциональный побочный эффект победы. — Ты уже пыталась использовать эту угрозу, — напомнил Гарри, опираясь плечом на каминную полку и глядя на неё так, будто весь праздник был только фоном для этой перепалки. — Насколько я понял, юридически она всё ещё сомнительна, хотя, признаю, в твоём исполнении звучит убедительно. — Я Уизли, — сказала Джинни, чуть наклоняя голову и позволяя себе эту маленькую опасную улыбку. — Мы умеем делать сомнительные вещи убедительно, особенно если рядом есть достаточно громкие братья и подходящий повод. — Я заметил, — ответил Гарри тише, и его взгляд на секунду опустился к её губам, а потом вернулся к глазам так быстро, что никто вокруг не заметил бы, если бы Джинни не была Джинни. Она вдохнула чуть глубже, не отступила, но кружку сжала крепче, будто ей требовалась хотя бы одна вещь, за которую можно держаться. — Ты сейчас снова смотришь так, — произнесла она уже менее угрожающе, и в её голосе появилось что-то тихое, почти растерянное, что Гарри заметил и не стал превращать в победу. — Я стараюсь сдерживаться, — ответил он, понижая голос так, что слова будто легли ближе, чем позволяла толпа вокруг. — Плохо стараешься, — сказала Джинни, хотя сама не сделала ни шага назад. — С тобой у меня вообще плохо получается сдерживаться, — признался Гарри, и на этот раз улыбка стала мягче, без обычной победной резкости, будто это было не оружие, а правда, сказанная почти без защиты. Джинни на секунду отвела взгляд к шумной гостиной, где Рон спорил с Пиксом о том, кто громче кричал после победы, Гермиона пыталась снять со шторы одного из близнецовских львов, а Деннис Криви рассказывал первокурсникам о решающей комбинации так, будто прожил на поле целую жизнь, и именно вся эта переполненная, громкая, родная гриффиндорская суета вдруг сделала их маленькую тишину у камина ещё более заметной. — У нас вокруг слишком много людей, — сказала Джинни, не поворачиваясь к нему сразу, словно проверяла, сможет ли произнести это спокойно. — Я заметил, — ответил Гарри, не отводя от неё взгляда. — И ты всё равно стоишь слишком близко, — добавила она, уже глядя на него боковым зрением. — Я могу отойти, — произнёс он, и в этом не было кокетства или попытки вынудить её сказать обратное, а была та самая новая осторожность, которую она всё ещё училась принимать без немедленного желания защищаться. Джинни повернулась к нему полностью и посмотрела слишком долго, достаточно долго, чтобы шум вокруг снова отступил куда-то дальше. — Я не сказала, что нужно, — произнесла она наконец, и голос у неё стал тише, чем обычно. Гарри улыбнулся не сразу; сначала он только выдохнул, будто ему пришлось приложить усилие, чтобы не сделать из этих слов больше, чем она позволила, а потом чуть склонил голову, принимая ровно столько, сколько она дала. — Тогда я останусь, — сказал он. — Не делай из этого привычку, — предупредила Джинни, но сама всё ещё стояла рядом, почти касаясь плечом его рукава. — Уже поздно, — ответил Гарри, и в этот раз она закатила глаза, но не ушла, что было самым честным ответом вечера. К утру весь Хогвартс уже знал. Не просто о победе, не просто о Кубке, не просто о том, что Гарри поймал снитч после манёвра, который теперь половина школы пыталась пересказать так, будто сама летела рядом с Джинни над влажной травой, а именно о поцелуе, точнее о поцелуях, хотя второй большинство всё-таки видело плохо, что, разумеется, не мешало им уверенно добавлять детали, которых не было. К завтраку слухи успели пройти через все четыре факультета, несколько портретов, трёх домашних эльфов, одну сову, которая, вероятно, просто оказалась не в том месте, и Пивза, который теперь летал под потолком и орал: “Поттер поймал снитч, Уизли поймала Поттера!” — Я его убью, — сказала Джинни, входя в Большой зал рядом с Гермионой и слыша, как Пивз повторяет свою новую любимую фразу уже с третьей люстры, добавляя к ней неприлично торжественные фанфары. — Кого именно? — спросила Гермиона, стараясь выглядеть сочувственно, хотя улыбка у неё была слишком заметной для человека, который якобы разделяет чужое раздражение. — Пивза или Гарри? — Начну с Пивза, — ответила Джинни, проходя к столу Гриффиндора и стараясь не смотреть сразу туда, где уже сидел Гарри. — Потом посмотрю на поведение Поттера, потому что, судя по его лицу вчера вечером, он тоже нуждается в профилактике. Гарри, сидевший между Роном и Деннисом, поднял глаза ещё до того, как она подошла, не только потому, что услышал её голос, хотя услышал, и не только потому, что весь стол вдруг стал смотреть на неё, хотя стал, а потому что теперь он, кажется, чувствовал её появление почти так же отчётливо, как раньше чувствовал вспышку снитча на краю зрения. — Доброе утро, Уизли, — сказал Гарри, когда она остановилась рядом, и голос у него был слишком ровным для человека, который под столом, скорее всего, уже победил сам себя в соревновании по самодовольству. — Поттер, — Джинни села напротив него и медленно положила перчатку рядом с тарелкой, будто выкладывала на стол доказательство, улику или предупреждение, — если Пивз продолжит кричать, что я тебя поймала, я скажу всем, что ты сам летел в руки и сопротивлялся исключительно для вида. Рон подавился соком, Деннис немедленно уткнулся в кашу, а Гермиона очень аккуратно положила вилку на стол, будто ей требовалась вся выдержка мира, чтобы не рассмеяться слишком громко. Гарри же только чуть наклонил голову, и в его глазах появилось то самое спокойное удовольствие, которое у Джинни уже вызывало желание одновременно улыбнуться и бросить в него тост. — Но ведь поймала, — сказал он тихо, достаточно тихо, чтобы это услышали не все, но достаточно громко, чтобы Джинни услышала идеально. Она замерла на долю секунды. Потом медленно подняла на него глаза. — Ты очень смелый для человека, который сидит рядом с моим братом, — произнесла она, вкладывая в каждое слово почти торжественное предупреждение. — Я вчера выиграл Кубок, — ответил Гарри, и уголок его губ дрогнул. — У меня временно завышенная самооценка, и, возможно, я пока не до конца осознал опасность семейного окружения. — Временно? — переспросила Гермиона, не удержавшись, и в её голосе было столько скепсиса, что даже Рон на секунду отвлёкся от собственного потрясения. — Я тоже заметил слабое место в аргументе, — сказал Рон, вытирая сок с подбородка и бросая на Гарри взгляд, в котором братская тревога боролась с дружеской гордостью. — Но сейчас у меня другая проблема, и она сидит прямо напротив моей сестры с лицом победителя. — Какая именно проблема? — спросил Гарри, хотя по лицу Рона было понятно, что ответ будет драматичным. — Ты сидишь за завтраком и флиртуешь с моей сестрой, — Рон понизил голос так, будто произносил диагноз, который требует наблюдения у колдомедика. — Это уже не адреналин после матча, это обычная среда, и мне нужно перестроиться, потому что мой мозг всё ещё пытается найти безопасный угол, где этого не происходит. — Начни прямо сейчас, — сказала Джинни, не глядя на него и намазывая тост с таким видом, будто обсуждают не её личную жизнь, а погоду. — Я пытаюсь, — ответил Рон, переводя взгляд с неё на Гарри и обратно. — Но он слишком довольный, а довольный Гарри Поттер рядом с моей сестрой — это новый уровень испытаний, к которому меня никто не готовил. — Я поддерживаю Рона, — сказала Гермиона, улыбаясь в чашку. — Гарри действительно слишком довольный, и это заметно даже тем, кто не является старшим братом в состоянии внутреннего кризиса. — Спасибо за объективность, — сказал Гарри. — Это не комплимент, — уточнила Гермиона. — Но я приму как комплимент, потому что сегодня я великодушен, — ответил он. Джинни фыркнула, и Гарри, конечно, услышал это, потому что теперь слышать её смех в любом шуме стало почти отдельным инстинктом. Позже, после первых уроков, после десятка взглядов в коридорах, трёх слишком громких шепотков за спиной и одной второкурсницы, которая буквально врезалась в стену, потому что слишком пристально смотрела на них, Джинни начала понимать, что целоваться с Гарри Поттером на глазах у половины школы было, возможно, немного менее незаметным поступком, чем ей хотелось бы. Не то чтобы она жалела. Она не жалела, и это было раздражающе приятно, потому что раньше всё между ними, даже если весь замок о чём-то догадывался, всё равно оставалось их личной территорией: перепалки у лестниц, взгляды после тренировок, разговоры у озера, его “Джин” на трибунах, её “не знаю” вместо ответа, который оба боялись произнести. Теперь же Хогвартс смотрел так, будто имел право, и именно это было непривычно, почти неприятно и почему-то особенно остро напоминало, что всё, что они теперь скажут или сделают, перестанет быть только игрой для двоих. Джинни шла по коридору после чар, держа книги прижатыми к груди, когда Гарри догнал её у поворота к старой лестнице. — Ты идёшь слишком быстро, — сказал он, поравнявшись с ней и забрав одну из книг из верхней части стопки так спокойно, будто имел на это право, хотя всё равно посмотрел на неё перед тем, как удержать книгу у себя. Джинни заметила этот взгляд, конечно заметила, потому что раньше он бы просто забрал книгу и бросил какую-нибудь наглую фразу, а теперь спрашивал разрешения даже тогда, когда делал вид, что не спрашивает. — Я иду нормально, — ответила она, не замедляя шага. — Для человека, который не пытается сбежать? — Гарри чуть приподнял бровь и подстроился под её темп, не заставляя её останавливаться. — Поттер, если бы я пыталась сбежать, ты бы уже отстал, — сказала Джинни, глядя вперёд, хотя улыбка почти сорвалась раньше, чем она успела её спрятать. — Самоуверенно, — заметил он. — Но ты не опроверг, — ответила она, и в её голосе мелькнула улыбка. Гарри тихо рассмеялся. — Ты крадёшь мои фразы, — сказал он. — Я улучшаю твой материал, — отозвалась Джинни, всё ещё не замедляя шага. — Опасное заявление для человека, который вчера поцеловал автора этого материала, — сказал Гарри, наклоняясь чуть ближе, но не так, чтобы преградить ей путь. Джинни остановилась не резко, а просто перестала идти, и Гарри остановился вместе с ней, повернувшись так, чтобы стоять рядом, а не перед ней. Это тоже было новым. Он больше не всегда загораживал путь, когда хотел разговора, потому что иногда просто оставался рядом, и это, возможно, было ещё опаснее, чем все его прежние попытки перехватить её у стены. — Ты собираешься напоминать мне об этом каждый раз, когда у тебя закончатся аргументы? — спросила Джинни, поднимая на него глаза. — Нет, — Гарри посмотрел на неё с такой серьёзной внимательностью, что улыбка у него стала медленнее, почти незащищённее. — Я собираюсь напоминать себе. Она моргнула. — Себе? — переспросила она тише, чем собиралась. — Да, — ответил он, и голос его стал ниже. — Чтобы не решить утром, что мне всё приснилось. Джинни почувствовала, как внутри всё глупо дрогнуло, и почти разозлилась на него за то, что он теперь умел говорить такие вещи не как подкат, не как красивую ловушку, а как правду, которую сам ещё не до конца привык произносить. — Ты вчера уже рассказывал про сон, — сказала она, стараясь вернуть голосу сухость, хотя сердце не особенно помогало. — Этот был лучше, — ответил Гарри. — Какой именно? — спросила она, опасно прищурившись. Он чуть улыбнулся, но теперь улыбка была мягкой. — Тот, где ты не исчезла утром, — сказал он. Джинни смотрела на него несколько секунд, потом медленно выдохнула через нос, потому что ни один учебник, ни один брат и ни один жизненный опыт не готовили её к тому, что Гарри Поттер станет невозможен таким образом. — Ты стал невозможен по-новому, — произнесла она наконец. — Это плохо? — спросил Гарри, не пытаясь сразу спрятаться за ухмылку. — Я ещё не решила, — ответила она. — Сообщишь, когда решишь? — уточнил он. — Возможно, — сказала Джинни. — Обнадёживающе, — ответил Гарри, и именно в этот момент из-за угла вышли трое старшекурсников, двое с Пуффендуя и один с Когтеврана, которые, судя по лицам, сначала хотели пройти мимо, потом заметили Гарри и Джинни, потом не смогли не замедлиться. — Это они? — прошептал кто-то слишком громко, и шёпот в каменном коридоре, как обычно, оказался примерно таким же незаметным, как попытка спрятать дракона в спальне. — Конечно они, Поттер и Уизли, — ответил второй таким тоном, будто обнаружил редкое магическое явление и теперь обязан описать его очевидцам. — Говорят, он после Кубка вообще от неё не отходит, — добавил третий, явно забыв, что люди, о которых говорят, стоят в нескольких шагах и обладают ушами, характером и палочками. — А она теперь прямо везде с ним? — произнёс первый уже не просто любопытно, а достаточно неприятно, чтобы Джинни медленно подняла глаза. Она могла бы ответить, конечно могла, потому что у неё были слова, характер, братья, привычка выживать среди Уизли и достаточно точности, чтобы поставить на место любого, кто решил говорить о ней так, будто после одного поцелуя она стала чьим-то дополнением. Но Гарри оказался ближе. Не перед ней и не вместо неё. Рядом. Он не бросился защищать её так, будто она не справится, не закрыл собой, не сделал из неё слабость, не превратил чужое хамство в повод показать всем, что он умеет быть грозным; он только повернул голову, и его пальцы, которые до этого держали её книгу, чуть сильнее сжались на обложке. Потом он посмотрел на неё. Не на них, а сначала на неё. Будто спрашивал без слов, можно ли. Джинни увидела это, конечно увидела, и именно поэтому не сказала “я сама”, хотя могла бы, потому что всегда могла бы; в этот момент ей почему-то хотелось, чтобы Гарри был тем самым Гарри Поттером — не героем из сказки, не мальчиком, который решает за неё, а тем невозможным, уверенным, слишком красивым в своей наглости человеком, которому было плевать на весь коридор, если этот коридор мешал ему смотреть на неё. Джинни чуть заметно подняла бровь. Почти вызов. Почти разрешение. Гарри медленно улыбнулся, и вместо того чтобы отвечать сразу, шагнул ближе к ней, свободной рукой коснулся её талии — достаточно осторожно, чтобы она могла отступить, и достаточно уверенно, чтобы все вокруг поняли: он не прячется, — наклонился и поцеловал её. Джинни не ожидала этого именно так, не в коридоре, не между уроками, не с книгами, которые он всё ещё держал в другой руке, но ответила почти сразу, потому что иногда Гарри Поттер всё-таки выбирал лучший способ заставить её замолчать, и потому что на этот раз он не забрал у неё слово, а дождался, пока она сама позволит. Шёпот вокруг оборвался. Потом стал другим. Гарри отстранился первым, но не далеко, и улыбка у него была ленивой, опасной, абсолютно самодовольной и такой уверенной, что у Джинни на секунду перехватило дыхание сильнее, чем от самого поцелуя. Он повернул голову к тем троим, не убирая руку с её талии, и голос его прозвучал спокойно, почти скучающе, но с той самой ухмылкой, от которой люди обычно либо злились, либо краснели, либо делали и то и другое одновременно. — Если вы обсуждаете нас, — сказал Гарри, — старайтесь хотя бы делать это интереснее. Коридор будто замер. Пуффендуец открыл рот, когтевранец закрыл его первым, а Гарри подождал пару секунд с выражением человека, который действительно готов был дать им шанс на более достойную реплику. — Нет? — спросил он, чуть приподнимая бровь. — Ничего? Тогда можно расходиться, потому что мне не нравится, когда скучные разговоры мешают мне целовать мою девушку. Мою девушку. Джинни услышала это так отчётливо, будто весь остальной коридор провалился куда-то вниз, и эти два слова остались висеть между ними — не громко, не грубо, не как клеймо, не как приказ, а как что-то неожиданно ясное, произнесённое публично, спокойно и без попытки оставить себе путь назад. Не “Уизли”. Не “она”. Не “после Кубка”. Не что-то неопределённое, что можно было бы убрать обратно в тень, если станет неудобно. Гарри сказал это как выбор. И Джинни, которая действительно могла бы поставить всех на место сама, вдруг поняла, что сейчас не хочет доказывать это никому, потому что она знала, он знал, и этого, как ни странно, оказалось достаточно. Ученики быстро ушли, унося с собой все свои недосказанные комментарии, а Гарри повернулся обратно к Джинни и впервые за всё утро выглядел не просто довольным, а чуть-чуть настороженным, будто только сейчас понял, что сказал больше, чем планировал, и теперь ждёт, станет ли это слишком много для неё. Джинни медленно посмотрела на него. — Твоя девушка? — спросила она, и голос у неё получился ровным только потому, что она вложила в это слишком много усилия. Гарри не убрал руку сразу, но пальцы на её талии стали мягче, почти вопросом. — С формулировкой ошибся? — спросил он тише, и в этой фразе было всё ещё достаточно самоуверенности, чтобы оставаться Гарри, но уже достаточно осторожности, чтобы она услышала: ответ действительно важен. Джинни посмотрела на него долго, потом опустила взгляд к его галстуку, поправила его двумя пальцами, хотя он и без того сидел почти нормально, и потянула чуть ближе. — С формулировкой — нет, — сказала она. Гарри выдохнул так, будто только что выдержал матч сложнее вчерашнего. — Тогда я запомню, — произнёс он, и голос его стал чуть ниже. — Не выгляди так победно, — предупредила Джинни. — Я пытаюсь выглядеть достойно, — ответил Гарри, хотя глаза выдавали его полностью. — Плохо получается, — сказала она. — Потому что ты держишь мой галстук, — тихо заметил он, и в его голосе стало слишком много того, что делало коридор меньше, чем он был. Джинни посмотрела на собственные пальцы, потом на него. — У нас урок, — сказала она, но не отпустила. — Тогда уходи, — ответил Гарри, и в его глазах снова появилась улыбка, тёплая и опасная. — Не могу, — призналась она, почти не меняя выражения лица. — Почему на этот раз? — спросил он, уже зная, что пожалеет, если она ответит честно. — Ты опять меня держишь, — сказала Джинни. Гарри опустил взгляд на свою руку, которая всё ещё лежала у неё на талии, потом снова поднял его к её лицу. — Слабое оправдание, — произнёс он. — Зато честное, — ответила она. Гарри улыбнулся, а Джинни потянула его за галстук и поцеловала первой. Не так, как на поле, где всё взорвалось криками, ветром и победой, и не так, как после матча, где всё было почти слишком нежным и новым, а иначе — как человек, который мог уйти, мог ответить, мог поставить весь коридор на место, но выбрал остаться, потому что иногда выбор становился особенно сладким именно тогда, когда его видели другие. Где-то рядом портрет пожилой ведьмы с высоким воротником возмущённо кашлянул. — В моё время, — начала она, явно собираясь произнести речь о приличиях, коридорах и падении нравов. — Сочувствую вашему времени, — сказал Гарри, даже не отстраняясь полностью от Джинни, и та рассмеялась ему почти в губы, что оказалось опаснее любого поцелуя. — Поттер, — произнесла она, когда всё-таки отступила на полшага, хотя пальцы на его галстуке задержались ещё на секунду, — ты сейчас окончательно испортил нам репутацию. — Наша репутация вчера выиграла Кубок, — ответил Гарри. — Сегодня она отдыхает и, насколько я понимаю, заслуженно. — Наша? — переспросила Джинни, прищурившись, потому что одно слово снова оказалось важнее всей фразы. Гарри замер всего на мгновение, потом улыбнулся уже осторожнее. — С формулировкой ошибся? — спросил он. Джинни посмотрела на него так, будто у неё было не меньше пяти ответов, каждый опаснее предыдущего. — Пока нет, — сказала она наконец. Гарри явно хотел сказать что-то самодовольное, и она увидела это по лицу, разумеется увидела, раньше, чем он успел открыть рот. — Не порть, — предупредила Джинни. Он закрыл рот почти послушно. Она моргнула. — Это что сейчас было? — спросила она. — Я проявил характер, — сказал Гарри с серьёзностью человека, совершившего подвиг. — Ты промолчал, — уточнила она. — Для меня это подвиг, особенно рядом с тобой, — ответил он. — Слабый подвиг, — сказала Джинни, но улыбка уже снова предавала её. — Но ты впечатлилась, — сказал Гарри. — Не мечтай, — ответила она, хотя улыбку спрятать не успела. Когда Джинни всё-таки ушла на урок, забрав у Гарри свою книгу и бросив через плечо взгляд, который пообещал ему одновременно продолжение разговора и возможные последствия, Гарри ещё несколько секунд стоял у окна в почти пустом коридоре, касаясь пальцами галстука, который она поправила, и пытаясь не выглядеть так, будто его только что снова поцеловали в коридоре. Получалось плохо. — Поттер, — произнёс Драко откуда-то сбоку, и в его голосе было столько сухого ужаса, что Гарри даже не удивился его появлению. — Ты выглядишь отвратительно. Гарри повернул голову. Драко стоял у противоположной стены, с книгой в руке и выражением лица человека, который стал свидетелем слишком большого количества гриффиндорской эмоциональности до обеда и теперь нуждался либо в тишине, либо в язвительности, либо в немедленной эвакуации. — Спасибо, Малфой, — сказал Гарри, всё ещё не до конца убрав улыбку. — Я тоже рад тебя видеть. — Нет, ты не понял, — Драко подошёл ближе и оглядел его так, будто пытался определить степень повреждения. — Ты выглядишь отвратительно счастливым, а это, Поттер, почти неприлично, особенно в коридоре, где люди ещё пытаются получать образование. Гарри хотел ответить сразу, но не получилось, потому что Драко сказал это не совсем так, как обычно: сухо, конечно, потому что иначе Малфой, вероятно, погиб бы на месте, но за этой сухостью было что-то другое — тихое, тёплое, почти неловкое. — Почти? — спросил Гарри немного мягче, чем собирался. Драко посмотрел в окно, за которым весенний свет ложился на влажный двор, и несколько секунд молчал, явно выбирая между честностью и возможностью спасти репутацию. — Совершенно неприлично, — сказал он наконец. — Но, к сожалению, тебе идёт, что, признаю, создаёт крайне неприятный прецедент. Гарри замер. Потом медленно улыбнулся. — Малфой, — произнёс он, поворачиваясь к нему чуть сильнее, — это сейчас было что, комплимент? — Не злоупотребляй моментом, — ответил Драко, не глядя на него и с таким видом, будто сам себя уже осуждает. — Он был слабым, случайным и, если ты кому-нибудь перескажешь, официально будет считаться галлюцинацией после матча, вызванной избытком гриффиндорского шума. Гарри тихо рассмеялся, но быстро стал серьёзнее, потому что услышал не шутку, а то, что Драко так старательно прятал за ней. — Ты правда рад? — спросил он. Драко медленно повернул к нему голову, и на этот раз в его лице почти не осталось привычного презрения к миру, только усталая честность человека, который ненавидит сентиментальность, но не может вечно делать вид, будто ничего не чувствует. — Да, — сказал он после паузы. — Правда рад, хотя мне неприятно, что для выражения этой мысли пришлось использовать настолько простое слово. Гарри не улыбнулся самодовольно, не сказал ничего глупого и просто смотрел на него так, будто это короткое “да” значило больше, чем длинная речь. Драко отвёл взгляд первым. — Это не значит, что я намерен слушать, как ты становишься сентиментальным, — добавил он, поправляя рукав и явно возвращая себе привычную броню. — Если ты начнёшь описывать её глаза, волосы, характер или то, как она произносит твою фамилию, я уйду, не прощаясь, и, возможно, сожгу ближайший романтический предмет интерьера. — Ты сам только что сказал, что мне идёт быть счастливым, — напомнил Гарри, уже снова улыбаясь. — Я был ослаблен зрелищем чужого триумфа, — сухо ответил Драко. — Не делай из этого традицию. — Поздно, — сказал Гарри. Драко посмотрел на него с мученическим выражением. — Ненавижу это слово в твоём исполнении, потому что ты произносишь его так, будто уже выиграл спор. — Я знаю, — ответил Гарри. — Поэтому использую. Несколько секунд они стояли рядом молча, и это молчание было не неловким, а каким-то редким, почти взрослым: Гарри понимал, что Драко не скажет больше, если его не подтолкнуть, а Драко, кажется, надеялся, что Гарри окажется достаточно умным, чтобы не заставлять его произносить всё вслух. Гарри оказался почти достаточно умным. — Спасибо, — сказал он тихо. Драко кивнул едва заметно. — Она заставляет тебя выглядеть менее идиотски, — произнёс он, и голос снова стал привычно сухим, но уже не холодным. — Это впечатляющее достижение, учитывая исходный материал. Гарри улыбнулся. — Передам ей, — сказал он. — Только попробуй, — Драко резко повернул к нему голову, и угроза прозвучала почти привычно. И именно в этот момент рядом появилась Астория, остановилась чуть позади Драко и посмотрела на него так, будто услышала достаточно, чтобы составить совершенно точное мнение. — Ты поздравил его? — спросила она мягко. Драко закрыл глаза на полсекунды. — Гринграсс, — сказал он, не оборачиваясь, — я оскорбил его в эмоционально приемлемой форме, что, в некоторых кругах, возможно, ошибочно принимается за поддержку. — То есть поздравил, — уточнила Астория, и в её голосе уже слышалась улыбка. Гарри улыбнулся шире. — Именно так всё и было, — подтвердил он с неподобающим удовольствием. Драко открыл глаза и посмотрел на них обоих с выражением человека, которого предали сразу с двух сторон и сделали это слишком красиво, чтобы он мог достойно возмутиться. — Вы оба невыносимы, — сказал он. — Но ты всё равно остаёшься, — заметила Астория. Драко повернулся к ней медленно, слишком внимательно, словно в её спокойной фразе было больше вызова, чем во всех гриффиндорских криках после Кубка. — Рядом с некоторыми людьми, — произнёс он после паузы, и голос у него стал ниже, — даже невыносимость приобретает почти терпимые формы. Астория улыбнулась так, что Драко на секунду перестал выглядеть недовольным миром. Гарри посмотрел на Драко. Драко заметил, конечно заметил. — Поттер, — сказал он ледяным тоном, не отрывая взгляда от Астории, — если ты сейчас скажешь хоть слово, я заберу своё поздравление, назову тебя эмоционально нестабильным и уйду с достоинством. Гарри поднял руки. — Молчу, — произнёс он, хотя улыбка почти сорвала обещание. — Невероятный прогресс, — сказала Астория. — Не поощряй его, — ответил Драко, но в этот раз даже он не смог полностью спрятать улыбку. К вечеру слухи, конечно, стали только хуже. Теперь уже обсуждали не просто поцелуй на поле, а коридор, “мою девушку”, возмущённый портрет, галстук Гарри, который, по версии каких-то третьекурсниц, Джинни “почти сорвала”, хотя на самом деле всего лишь поправила, и то, как Гарри Поттер — великий ловец, победитель Кубка и человек с совершенно неприличным количеством самоуверенности — стоял после этого у окна с лицом, по которому было невозможно не понять, что он снова проиграл Джинни Уизли и был этим очень доволен. Джинни услышала три версии этой истории до ужина, причём в четвёртой Гарри уже якобы вызвал на дуэль всех, кто посмотрел на неё дольше двух секунд, в пятой она сама заколдовала портрет, чтобы тот молчал о приличиях, а в шестой Рон потерял сознание от братского потрясения. — Последнее почти правда, — сказал Рон за ужином, когда Гермиона, смеясь, пересказала им слух и попыталась сделать вид, что не наслаждается происходящим слишком явно. — Ты не терял сознание, — сказала Джинни, бросив на него быстрый взгляд. — Я не терял сознание физически, — Рон поднял вилку с видом человека, защищающего честь семьи перед несправедливым судом. — Я просто на секунду вышел из реальности, где моя сестра целуется с моим лучшим другом в коридорах, потому что эта реальность требует постепенного привыкания и, возможно, отдельного расписания. — Ты драматизируешь, — сказала Джинни. — Я брат, — ответил Рон с достоинством. — Это моя обязанность, и, между прочим, я выполняю её гораздо спокойнее, чем мог бы. — Ты мог бы выбрать менее шумную обязанность, — заметил Гарри, стараясь не улыбаться слишком явно и проваливаясь почти сразу. Рон медленно повернулся к нему. — Ты вообще, — сказал он, указывая на Гарри вилкой так, будто это была не столовая принадлежность, а официальный инструмент братского контроля, — сегодня должен быть особенно тихим. — Почему? — спросил Гарри, прекрасно зная почему. — Потому что ты сказал “моя девушка” в коридоре, и теперь мне приходится слышать это от людей, которые даже не умеют произносить слово “квоффл” правильно, — ответил Рон, выглядя одновременно раздражённым, смущённым и таким счастливым за них, что лицо его стало почти невозможным для чтения. Гарри перевёл взгляд на Джинни. Она смотрела в тарелку, но улыбалась не широко, едва заметно, однако Гарри уже умел читать и такие вещи. — С формулировкой было всё в порядке, — сказал он спокойно. Джинни подняла глаза. Рон страдальчески застонал. Гермиона спрятала улыбку за кубком. — Ты его поощряешь, — сказал Рон сестре, глядя на неё так, будто именно её молчание стало главным доказательством преступления. — Я ничего не сказала, — ответила Джинни. — Вот именно, — сказал Рон. — Это хуже, потому что когда ты молчишь с таким лицом, он становится ещё довольнее. Гарри улыбнулся так, что Рон сразу ткнул в него вилкой в воздухе. — Не начинай, — предупредил он. — Я молчу, — ответил Гарри. — Ты молчишь самодовольно, а это, между прочим, отдельный вид шума, — заявил Рон. — Это талант, — сказал Гарри. — Это болезнь, — сказала Джинни, наконец вмешавшись и посмотрев на него через стол. — Но ты теперь официально связана с пациентом, — ответил Гарри, повернувшись к ней, и в его голосе снова появилась та опасная мягкость, от которой разговоры за столом становились слишком личными для присутствия братьев. Джинни медленно приподняла бровь. — Осторожнее, Поттер, — сказала она. — Я ещё не подписывала согласие на лечение. — Я могу заслужить подпись, — ответил он тише, и на секунду шум Большого зала снова стал менее важным, чем их взгляд через стол. Джинни посмотрела на него дольше, чем безопасно за общим столом. — Слабая стратегия, — произнесла она. — Единственная правильная, — ответил Гарри. Рон уронил лицо в ладони с видом человека, которому нужна не помощь, а новый мир, где никто не флиртует рядом с его ужином. — Гермиона, — сказал он глухо, — скажи им, что за столом нельзя так разговаривать, потому что я теряю уважение к реальности. Гермиона посмотрела на Гарри, потом на Джинни, потом на Рона, и улыбка у неё стала такой мягкой, что даже её замечание прозвучало почти празднично. — Формально они ничего неприличного не сказали, — произнесла она. — Предательство, — сказал Рон. — А вот это, — ответила Гермиона, улыбаясь, — драматизация. Джинни рассмеялась, и Гарри посмотрел на неё так, будто весь день, все слухи, все коридоры, все чужие взгляды стоили того, чтобы услышать этот смех за общим столом. Он подумал, что ещё осенью ему снилось, как он заходит в гостиную с Кубком и целует её перед всеми, но сон, как оказалось, был слишком маленьким для того, что случилось на самом деле. Потому что в реальности был не только Кубок, не только поцелуй на поле и не только “моя девушка”, сказанное в коридоре так уверенно, будто слова сами давно ждали выхода. Было ещё это: Рон, который ворчал, но оставался рядом; Гермиона, которая улыбалась так, будто давно ждала, когда они перестанут отрицать очевидное; Драко, который сказал “я рад” так, будто совершил подвиг; Астория, которая видела больше, чем все признавали; и Джинни, которая сидела напротив, спорила, закатывала глаза, смеялась, не пряталась и всё ещё выбирала быть здесь. Серебряного света больше не было, никакая магия не подсказывала им, где стоять, и теперь, если Гарри хотел, чтобы Джинни оказалась рядом, ему действительно приходилось давать ей причину. И, судя по тому, как она смотрела на него через стол, он, возможно, наконец начал понимать, как это делается.