Something insane

      Джон, по правде сказать, окончательно помешался. Он осознаёт это неожиданно ясно, при этом в общем-то отдавая себе отчёт в том, что сумасшедший так думать не должен. Но это не важно. Слишком много фактов говорит против него. Он не то чтобы начал бредить или потихоньку съезжать куда-то, нет-нет. Он всё ещё держится где-то в допустимых пределах, но это всё становится абсолютно неважным. Как и многое другое.       Джон катастрофически не высыпается. Просто потому что ночью почти не спит. И ладно бы его беспокоил экзистенциальный ужас или кошмары после работы. Так нет же. Всё куда страшнее. Все свои ночи Джон проводит в компании того, кого лучше бы не знать, не видеть и забыть, как самый жуткий и неправдоподобный кошмар. К сожалению, ничего и никогда не было настолько простым.       Майкл приходит к нему слишком часто. Всегда неожиданно. Только что не было, но вот он есть, улыбается своей невозможной улыбкой, обнажая клыки, щурится так хитро и многозначительно. Его улыбки — яд, его смех — чистое и расплавленное безумие, которое вливается в уши Джона, превращает его разум в месиво из перепутанных мыслей. Всё это ложное, смешанное, абсолютно неправильное. Противоестественное. Всякое происходит в его странной жизни, но такое — не должно. Ни в коем случае. Да будь оно всё проклято!       Джон заканчивает зачитывать очередное заявление. Он тяжело дышит, глядя перед собой в одну точку, пытаясь переварить то, что только что только что записал. Нужно просто немного придти в себя, обычно это занимает совсем немного времени. Просто… Он уже чувствует приближение чего-то неизбежного. И дело совсем не в заявлении. Скрипит дверь. Он вздрагивает и резко оборачивается, чудом не рухнув со стула. И сам не понимает, почему до сих пор реагирует так сильно, однако в следующую секунду он почти врезается лицом в чужую грудь. Смех мгновенно прорезает тишину, разливается по ней сладковатым маревом, и Джон судорожно вдыхает. — А-а, Архивист… выглядишь каким-то потрёпанным, — растягивает слова существо, замерев напротив него, глядя с хищной усмешкой. — Я работаю, — просто и как-то встревоженно отзывается Джон. Он хотел бы звучать не так уязвимо, но почему-то не получается. — Чего ты хотел? — Ничего конкретного. Мне просто скучно.       Это ложь. Или что-то близкое к ней. Потому что он просто так совсем не приходит. А в последнее время… Исключительно для одной только цели.       И Джон никогда — правда же, никогда — не был извращенцем, не ловил себя на таких странных пристрастиях или поползновениях, но при одном только взгляде на Майкла в голове роятся какие-то ужасные непристойности, и это практически пугает. Пугало бы, да, не будь это таким притягательным. Не будь это безумие таким страстным и поглощающим. Он всё ещё, право слово, не понимает, почему Искажение прицепился именно к нему, почему преследует и позволяет всё это, почему хочет таких вещей. Джон чувствует чудовищную вседозволенность, потому что Майкл не реагирует как человек, пытается, но время от времени проявляет свою истинность, свою сладкую ложь, в которой это, видимо, далеко не так приятно, как он пытается показать. Так в чём суть? Что за неясную игру ведёт это существо, зачем оно так мучает его?       Потому что это мука. Джонатан с трудом может вспомнить их первый раз, всё очень нечётко, и это раздражает, но кажется всё было ночью, где-то на грани сна и яви, и он едва ли себя контролировал. Просто делал, просто смотрел, просто слушал и… Да, получал какое-то неземное удовольствие. Может, в этом всё дело? Может, в бесконечном стрессе, систематическом недосыпании и угрозах для жизни, он просто изголодался по доступному удовольствию? Скорее всего, именно так. Он просто очень сильно устал держать себя в руках. Это единственное хоть сколько-то логичное объяснение происходящему. Потому что нельзя сказать, что Майкл его к чему-то принуждает. Ха! Да если бы. Куда уж там…       Джон может признаться хотя бы самому себе, что несмотря на бесконечное ворчание, недовольство и закатываемые глаза, неожиданный скрип двери вызывает у него томное предвкушение. Потому что ни разу с тех пор, как между ними зародилась эта странная связь, Майкл не ушёл от него просто так.       Даже разговаривать больше не нужно. Слова лишние. Всё лишнее, чужеродное, в бездну всё на свете. Джон ужасно устал, но вместе с тем хочет почувствовать хоть что-то хорошее в этой жизни. Что-то, что даст ему возможность забыться и с головой утонуть в удовольствии. Вообще, кажется, он просто оправдывает свою новую зависимость.       Джон раскладывает Майкла прямо на своём собственном столе. Это неправильно, это ужасно неправильно и практически богохульно, но именно это чувство подстёгивает ещё больше, а короткий недоумённый взгляд Майкла распаляет что-то внутри. Не ожидал ведь, ну точно не ожидал, верно же? Джон и сам дуреет от своей наглости. Кто угодно может зайти. Магнитофон всё ещё записывает. Это невозможно будет стереть, и надо бы перезаписать заявление, или выключить эту чёртову штуку, но почему-то именно сейчас он не собирается этого делать. Наверное, потому что не хочет. — Это немного неожиданно, Архивист, — Майкл широко скалится, принимая новые события почти как должное. — Так ты такой человек? — Просто заткнись, пожалуйста, — на выдохе просит Джон.       Ему не нужно беспокоиться об одежде, кроме своей собственной, но коротким движением спустить штаны совсем не сложно. В случае с Искажением это больше иллюзия, как и всё в нём. Не нужно беспокоиться о чём-то, что обычно нужно людям. Даже прелюдии не нужны.       Проникнуть в Майкла до безумия просто, и на самом деле Джон вообще не уверен в том, что находится внутри. Он определённо чувствует что-то ненормальное, но кому какое дело, если именно от этих ощущений у него сносит крышу? Внутри тепло, неожиданно тесно и что-то постоянно движется. Он старается не думать об этом, подхватывая существо под ноги и закидывая их себе на плечи. В разные стороны летят бумаги, когда он начинает медленное движение, привыкая к ощущениям. Каждый раз почти как первый, и ему действительно кажется, что там под кожей у Искажения находится параллельная вселенная, не иначе. Вселенная чистого удовольствия, потому что не должно это быть настолько хорошо. Майкл привычно теряется на несколько секунд, будто пытаясь для себя что-то решить, а после полностью откидывается на стол и прикрывает глаза. На лице блуждает улыбка, он стонет — громче, чем следовало бы, местами как-то картинно, как будто пересмотрев порно-роликов. Джон щурится, отвлекаясь от собственных чувств, и следом бросает взгляд на дверь. Слишком громко. Не то чтобы он правда мог с этим что-то сделать, но… Он цыкает и затыкает существу рот. Тот сразу же распахивает глаза, издавая удивлённый тягучий звук. — Нас не должны тут обнаружить, — шепчет Джон, наклонившись к его лицу. — Будь тише.       Майкл смеётся. Ему явно совсем не нужен открытый рот для чего-либо, а смех накатывает волнами, расплывается в воздухе, проникает глубоко в мозг. Джон судорожно вдыхает, повторяя: — Тише. Или ты хочешь, чтобы нас услышали?       Он на несколько секунд представляет себе лицо Мартина. Это вызывает внутри сдавленное чувство вины. А если бы увидел кто-то другой? И это не считая того, что за ними сейчас наверняка подсматривает… Что-то внутри существа особенно сильно сжимается вокруг него, шевелится, как сотни влажных языков, и Джон сам несдержанно стонет, на несколько секунд оторвав руку от чужого лица. — Тише, — елейно мурчит Майкл, передразнивая его. — Или ты хочешь, чтобы нас услышали?       Джон щурится и стискивает зубы. В ответ на это он ничего не говорит, только притягивает тонкое тело ближе к себе, сжимая кожу особенно сильно, чувствуя, как она проминается под пальцами. Хочется оставить синяки, но он уже пробовал, не выходит. Неожиданно сильно хочется сделать ему больно. Эта мысль пугает, он вздрагивает на несколько секунд, поймав себя на таком стремлении. И хочет уже ослабить напор, но сталкивается с насмешливым взглядом. Джон издаёт недовольный долгий вздох, отдающий чем-то вроде рычания, а в следующую секунду решает больше не медлить. Он ускоряет темп, начав вбиваться в податливую плоть намного быстрее, снова пытаясь закрыть Искажению рот. Это не должно помогать, но Майкл явно принимает правила этой игры и делает вид, что рука что-то меняет, переходя на приглушённые стоны.       Слишком много между ними таких негласных договорённостей. Когда Джон делает что-то, а Майкл просто делает вид, что оно работает. Даже этот спонтанный секс… Это неожиданно сильно раздражает, но вместе с тем в моменте заводит. Заставляет Джона двигаться резче, быстрее, сжимать чужое тело до боли. Тонкие ноги всё ещё болтаются у него на плечах, вздрагивая от каждого толчка, и в какой-то момент он решается на укус. Зубы вцепляются в мягкую кожу того, что только делает вид, что у него есть кости, и это ощущается странно. Как будто Джон решил погрызть резину или что-то вроде того. Прокусить как будто тоже не представляется реальным, и ужасно хочется спросить, но он держит себя в руках. Настолько, насколько это вообще возможно, пока с ним внутри Майкла творится какое-то безумие. Он не совсем понимает, откуда Искажение так хорошо знает о том, как принести удовольствие. Он вообще не хочет об этом думать.       Лучше вообще не думать. Не сейчас, когда желаемая разрядка всё ближе. Тем не менее… Ему интересно. И он пытается укусить снова, глядя на реакцию — лёгкий интерес — и пытаясь оставить хоть какой-то ощутимый след. Следы от зубов. Кровоподтёки. Отпечатки и царапины. Но ничего. Ничего не остаётся.       Джон самому себе не может объяснить, почему это так важно. Увидеть хоть что-то человеческое. Прочувствовать, что он своими действиями действительно хоть как-то влияет на Майкла. После их безумных забегов он сам чаще всего выглядит невероятно уставшим, измотанным, исцарапанным или ещё хоть как-то, но отмеченный. А Майкл — нет. Никаких следов. Будто ничего и не было. Как странно. Его это правда так злит? Что-то новенькое.       Джон старается не думать, очень старается, упрямо и жёстко вбиваясь в податливое жаркое нутро, хрипит от удовольствия, слышит глухие постанывания и мурашками покрывается. Взгляд ловит — томный, но очень внимательный. Майкл ничего не спрашивает, только чуть громче стонет в ответ на укусы, как будто это на него хоть как-то влияет. А Джон, он… он не железный, абсолютно. Очередной глубокий толчок, и он хватает ртом воздух, достигая пика и бесконечно желанной разрядки.       По телу словно проходит разряд электричества, невероятно приятный, он содрогается несколько раз, чувствуя, как внутри существа становится ещё и безумно влажно. Это всё ещё немного смущает, но Джон и сам не сразу замечает, что широко улыбается. Но не успевает он хоть немного придти в себя, как слышит шаги. Он распахивает глаза и дёргается, пытаясь отстраниться, но Майкл безумно быстро двигается, поймав его руками, не давая переместиться даже на сантиметр. Когти немного царарают кожу сквозь одежду, Джон смотрит на него почти в панике — сейчас же сюда кто-то зайдёт! Существо очень внимательно и веъдливо всматривается в его лицо, не давая двигаться, заставляя его всё ещё оставаться внутри. Что-то там шевелится, сжимаясь вокруг него, словно пытаясь впитать как можно больше. Лишь бы не откусило.       Шаги останавливаются перед дверью. А потом уходят в обратном направлении. Кто бы там ни был, он ушёл. Майкл отпускает его, и Джон сразу же отшатывается, бросая короткий взгляд вниз. Он ожидаемо покрыт странной розовато-пурпурной жидкостью, и в первый раз это его, кажется, напугало, но сейчас уже не до этого. Наспех вытираясь, он шипит: — Что это было? А если бы нас увидели? — Не волнуйся так, Архивист, — Майкл садится на столе, рукой смахивая остатки бумаг. Он выглядит крайне довольным и словно насытившимся, как кот, наевшийся сметаны. Своей маленькой шалостью он явно наслаждается. — Нас всё равно уже кто-то увидел. И… услышал. — Мне придётся перезаписывать заявление, — говорит Джон с укором.       Майкл смеётся. Как будто это не Джон был тем, кто первым толкнул его на стол.