Забирая боль

***

      Когда он видит Нила впервые после Балтимора, после встречи с его сумасшедшим папашей, внутри Эндрю что-то ломается, хотя казалось бы, уже нечему. Дерьмовое детство и паршивая жизнь должны были сломать всё, оставив его собирать осколки, но вот он, Нил, стоит перед ним и это снова происходит…       Эндрю замирает, чувствуя, как волна, поразительно похожая на панику, поднимается в груди. Привкус горечи и собственного поражения вяжет язык. Эндрю не справился тогда и не справляется сейчас, когда смотрит на Нила.       Лицо белое, поразительно бледное, желтит по краям и уходит в синеву, а раньше отливало бронзой, когда солнечные лучи игриво плясали на коже. Черты заострились, глаза — два океана, кажется, занимали половину лица из-за худобы. Под ними наскоро наложенный бинт, окрашенный ярко-красным в середине, и пластырь, который тот еле-еле держит. Костяшки пальцев, выглядывающие из рукавов толстовки, покрыты ссадинами, кожа сморщена — слиплась, будто Нил был фигурой из воска, а кто-то поднёс к его кончикам пальцев огонь. Может так оно и было…       Он не видит тело Нила полностью, но что-то противное и ясное, что он не хочет слушать, подсказывает — шрамов стало больше. Длинный корявый рубец, тянувшийся от уголка обкусанных губ Нила и до ворота толстовки, а там может и дальше, явное тому доказательство.       Эндрю знает каждый шрам, каждый отпечаток прошлого на теле Нила. Он может по памяти, с закрытыми глазами назвать любой, отчётливо видя, как под веками вспыхивают воспоминания о них, когда его собственная рука задумчиво прикасалась к живому доказательству того, что Нил выжил. Он готов прикоснуться ко всем другим, к тем, что теперь, должно быть, украшают тело Нила, как ордена, означающие свободу. Означающие остановку и прекратившийся бег по кругу. Эндрю мог бы к ним привыкнуть, если это означает, что Нил останется.       Эндрю рвётся вперёд. Звон наручника на руке, приковывающего его к Ваймаку, отрезвляет, но больше раздражает. Метал обжигает холодом пальцы, впивается в кожу и режет. Он слышит голос тренера, требующий успокоиться, слышит, как шепчутся Лисы и не решаются к нему подойти, слышит, как шипят подобно змеям федералы. Его не волнует ни один из этих факторов, кроме как яростное желание избавиться от блядских наручников и оказаться ближе к Нилу.       Кажется, Ваймак просит принести ключи, федеральные агенты не торопятся. Эндрю ждать не хочет. Слышит только, как звякает железо о плитку, когда падает на пол, и оглушительную тишину, потому что собственный рык в горле заставляет окружающих отойти. В некогда карих глазах горит огонь, внутренний волк бушует и мечется — требует защитить то, что принадлежит ему.       Нил поднимает голову, всё это время опущенную к коленям. Он сидит на полу, прижавшись к стене, словно одичавший зверь, напоминая Эндрю самого себя в полнолуние. И впервые их глаза встречаются.       Голубые и карие с вкраплением красного. Карие с вкраплением красного и голубые.       Непрошенная вина плещется на дне глаз Нила. Ему остаётся надеяться, что Нил не сможет разглядеть в его собственных то же чувство за напускной яростью.       Никто из них не произносит ни слова, они только смотрят — впитывают образ друг друга, будто путники, давно бредущие по пустыне в поисках оазиса, где можно было бы напиться воды.       Эндрю проигрывает в этих гляделках первый. Он делает шаг. Ноги сгибаются, и коленями он чувствует холодную плитку.       Джостен из-за слабости почти не говорит, только улыбается едва заметно. Улыбка Нила немного пустая, но искренняя, такая, какую он дарит только Эндрю. Это совсем не та улыбка, которую он показывает Дэн и Мэтту или другим Лисам, не та, которую он кидает папарацци и не та, которую он оголяет, как оружие для Рико или ещё кого-то. Это что-то, что предназначено только для него. Для Эндрю.       Боль пронзает его тело даже от этого маленького, незначительного действия, Эндрю видит это по чуть подрагивающему уголку губ, по слегка нахмуренным бровям и прерывистому дыханию.       Он тянет руку, останавливаясь в считанных сантиметрах от кожи. Тошнотворный комок оседает в горле. Слова от чего-то тяжело соскальзывают с языка:       — Да или нет, наркоман?       — Да, — голос Нила звучит тихо, но у Эндрю в ушах разносится целое эхо. Громкое и протяжное.       Щека Нила холодная и мокрая. Кровь марает ладонь. Запах железа стоит в воздухе, как напоминание о пережитом кошмаре.       Нил ведёт головой, тянется и льнёт к прикосновению, как кот. Выдыхает, будто Эндрю как-то облегчил его боль. И Эндрю ненавидит себя за то, что действительно не может, как другие забрать её. Что не может, как Мэтт, Ваймак или Дэн одним прикосновением сделать ему легче. Нил, будучи упёртым, не позволял это никому.       Чёртов мученик.       Конечно, Эбби обработала его раны, зашила то, что могла, и то, что требовало особого внимания, но Нил всё ещё выглядит паршиво. Нил всё ещё остаётся человеком и ни одна из ран не может затянуться так же быстро, как на Эндрю.       Он хочет помочь, впервые желает сделать хоть что-то и в своей глупости, а может наивности, которая должна была давно кануть в небытие, Эндрю прикасается к Нилу. Ведёт по его плечу, пока не достигает кисти. Прикосновения скорее автоматические, вымеренные, не показывающие и доли той привязанности, которая есть у них двоих. И всё же Эндрю делает это. Обхватывает руку Нила своей, сжимает её ощутимо, но не достаточно сильно, чтобы нанести Джостену настоящий вред.       Они оба слышат, как позади пищит Ники и как удивлённый, непонятный звук срывается с губ Аарона, потому что они знают, что Эндрю не делает этого. Он никогда не любил прикосновения и он никогда не пытался или не хотел забрать чью-то боль. Ни тогда, когда Кевин вернулся от Рико со сломанной рукой и заключил с ним сделку. Ни тогда, когда Рене страдала от их спарринга. Ни тогда, когда Тильда избивала Аарона и тот прятал синяки за мешковатой одеждой и кривой улыбкой. Ни тогда, когда ломка Аарона заставляла того корчиться на полу в ванной. А сейчас… Сейчас он хотел сделать это с Нилом. Сделать это для Нила.       Возможно, поэтому становится так тихо. Отчётливо можно услышать только неровное дыхание Джостена.       Кожа на запястье, к которой прикасается Эндрю тоже в шрамах, но они отличаются от тех, что есть у него. Эндрю нанёс их себе сам, как напоминание, что он принадлежит себе, что его тело принадлежит ему. Шрамы же Нила дарованы ему отцом и его людьми — Лолой, Ромеро или ещё кем-то, кому Эндрю мечтает перегрызть глотку, и каждый шрам — напоминание о том, что он хотел жить.       Эндрю проводит по ним пальцем, наблюдая, как ресницы Джостена светлые к концам и тёмные к самому началу трепещут, подобно крыльям бабочки. Он давит на кожу, прикрывает глаза на долю секунды, но ничего не происходит. Боль Нила не уходит и не передаётся ему. Вены не чернеют и не пульсируют.       Джостену всё ещё больно, и, несмотря на это, он всё равно говорит этим понимающим и мягким тоном:       — Всё в порядке, — звучит как утешение, как ненужная и незаслуженная благодарность, которую Эндрю не просил. И эти слова… слова, так часто срывающиеся с его губ и не имеющие ничего общего с действительным значением, которое они несли, ранят. Потому что Нил решил солгать в очередной раз. Солгать Эндрю.       Грёбанный лжец.       Возможно, в лице Эндрю ему всё же удаётся уловить что-то такое, из-за чего Нил почти произносит злосчастное «прости», но Эндрю скрипит зубами, плотно сомкнув челюсть, и говорит «прекрати» раньше, чем тот успевает закончить начатое. Он цедит это, не смотря в глаза, а только чуть сильнее сжимает руку прежде, чем Нил освобождает её от Эндрю.       Досада на языке ощущается, как приставленный к виску пистолет. Мягкий взгляд Нила как грузовик, который должен вот-вот сбить его. Боль, проскальзывающая в каждом сиплом и тяжёлом вздохе, как пожар, охвативший тело и готовый его уничтожить.       Что-то ужасающее и болезненное раздирает грудь изнутри диким лесным монстром. Разочарование на самого себя выжигает дыру размером с сердце. Он сглатывает. Смотрит на новый шрам, который прячется где-то за воротом чужой толстовки и сжимает кулаки. Когти впиваются в мягкую кожу ладоней. Кровит. Он снова не может себя контролировать, не тогда, когда это касается Нила. Не тогда, когда Эндрю не смог его защитить.       Голос Нила ложится поверх гулкого шума крови в ушах:       — Дрю?       Прикосновение к собственной коже ощущается как разряд тока, но это не неприятно. Касание Нила это что-то заземляющее, дарящее спокойствие. А Джостен будто зеркалит его действия, точно так же, как и он минуту назад, ведёт ладонью по острой челюсти, едва заметно прикасается большим пальцем к уголку губ и оглаживает до одури нежно. Это не в их стиле. Они оба достаточно сломаны, чтобы не знать, как делать это правильно, но почему-то друг с другом умеют только так. Хотят только так. Аккуратно. Заботливо. Трепетно. Нежно.       Эндрю замирает, но от прикосновения не уходит.       Он не доверяет людям, но доверяет Нилу. И в этом они похожи, потому что ни один из них не верит кому-то другому так сильно, как друг другу. Может поэтому Эндрю так ведёт от этого прикосновения. Может поэтому ему хочется чуть больше и плевать, что остальные смотрят. Плевать, что за их спинами будут шептаться.       — Да или нет? — вопрос Нила это приятная неизвестность, перебивающая огорчение от собственной никчёмности. Неспособности помочь тогда, когда он этого хочет. Когда Нил в этом нуждается.       Эндрю не говорит, но рукой цепляет мягкую, потёртую от времени ткань толстовки Нила и осторожно, чтобы не навредить, тянет его к себе. Прикосновение губ к губам, вскрик со стороны и вкус крови на языке.       Этот поцелуй с Нилом ощущается не как война или взрыв, это тихая гавань, успокоение, которое они дарят друг другу, ничего не требуя взамен.       Губы Нила чуть обветрены и потресканы, и Эндрю проводит по ним языком, будто думает, что сможет их залечить. Нил едва уловимо шипит и поддаётся вперёд. Ещё ближе. Эндрю нравится. Нилу должно быть тоже нравится, потому что это нравится самому Эндрю.       Нил испускает облегчённый вздох. Будто ему легче, будто Эндрю способен восстановить весь его мир одним поцелуем. Собрать по кусочкам, как детский пазл.       С очередным прикосновением к губам Нила, Эндрю чувствует, как жжёт костяшки пальцев, как под глазом почему-то тянет и болит, как каждая клеточка тела ноет. Боль наполняет его, как пустой сосуд, и заполняет прямиком до краёв. Он понимает, что происходит, но не останавливается.       Даже если Ники боязливо шепчет: «Господи», даже если все в комнате замирают и смотрят на них, Эндрю собирается забрать всю боль, которую только сможет. Даже если это означает, что больно будет ему самому и это уничтожит его.       Нил отрывается от него со смущающе громким звуком, ошарашенно и быстро бегает глазами по лицу Эндрю, останавливаясь на его красных радужках, почти неслышно шепча:       — Больно?       В голосе сожаления больше, чем Эндрю привык когда-либо слышать от Нила, и это удивляет, карябает и стучит в мозгах, как нечто непонятное и странное.       Он не отвечает, только разглядывает и моргает, потому что это того стоило. Стоило того, чтобы Нил дышал ровно, не кривился от каждого действия и выглядел так по-идиотски озабоченно.       Возможно, Джостен понимает, что Эндрю не ответит, не скажет и слова, даже если это действительно так, приглушённый шёпот и прижатая рыжая макушка к собственной шее оглушают простым искреннем:       — Спасибо, ты великолепен.       Мягкий поцелуй прямиком между покрасневшим ухом и шеей убивает своей нежностью. Нил выглядит как причина смерти Эндрю Миньярда, и он совсем не против этого, пока тот всё ещё рядом, а его мирное дыхание посылает тысячи мурашек по всему телу.       Внутри всё ещё что-то тихонько щемит, но это благотворная боль — так горят раны, прежде чем зарубцеваться навсегда. Эндрю готов вытерпеть это, потому что Нил рядом.       Боль ничего не значит, он привык к ней, как младенец привыкает к собственной матери и её молоку, и если это означает, что с ними, с Нилом, всё будет хорошо, то… что ж, Эндрю может с этим смириться.       Нил здесь, в Пальметто среди Лисов, тренера Ваймака, Эбби и надоедливых федералов. Нил рядом с Эндрю. Нил жив, и этого вполне достаточно…