Везунчик

      Когда улицы накрыло белоснежными сугробами, мир будто бы стал тише. Только хруст снега под ногами возвращает в реальность, ведь пляска снежинок на фоне тёмного неба завораживает так, что забываешь о том, кто ты и где ты. Жизнь замирает на какое-то время. Только снег и тишина.       — Ты чего замечтался? — голос Виктора отвлёк меня от любования снегопадом. — Снега не видел, что ли?       Вот и вся зимняя романтика.       — Если видел, теперь не смотреть, что ли? — я поправил свою шапку, натянув её пониже. — Просто красиво. У нас ведь не так часто бывают снегопады.       — Опять будешь дома какао пить и мультики смотреть?       — Возможно… Пока снег лежит, надо будет уговорить Элис в снежки поиграть.       — Снежки? — Виктор вскинул бровь.       — Ага, — кивнул я. — У меня вот сейчас детство в жопе заиграло.       — Вы часто играли, когда снег выпадал?       — Ну да. А ты нет, что ли?       — У меня как-то больше воспоминаний о горах и лыжах, — пожал он плечами.       — А у меня вот бедняцкие развлечения были, — улыбаюсь, вспоминая, как в детстве все сугробы мог облазить, а любой холм неизбежно становился местом для катания.       — Так давай поиграем, пока домой не зашли и не разленились?       — Правда хочешь? — я тут же прилип к Виктору. Сам же предложил!       — Ну, надо же своего котёночка развлекать… — а сам взгляд смущённо отводит.       — Ага-а-а… — я расплылся в довольной ухмылке. — Да ты, видать, и правда в снежки не играл, а сейчас интересно стало! Но я, так и быть, позволю тебе сохранить свою суровую морду лица, и сделаю вид, что я тебя уговорил. Офигеть, конечно… и горы тебе, и лыжи, а снежками никого не закидывал…       — Иди нахуй, — Виктор просто очаровательно нахмурился. — Просто как-то так вышло…       — Да-да, я тебя тоже просто обожаю, — у меня сейчас щёки от улыбки треснут.       Мы как раз уже подошли к дому. Небольшой дворик — прекрасное место для того, чтобы два взрослых парня носились по нему, закидывая друг друга снегом.       — Каковы правила? — спросил Виктор. Ответственный какой. Ну да, снежки кидать — это вам не котёнка взять.       — Ну-у-у… Можно просто кидаться друг в друга снежками, пока не устанем. Ещё вариант — строить крепости, но тогда надо придумывать, как счёт будем вести. И это более интересно, когда людей побольше…       — В чём смысл просто кидаться снегом?       — Ты идиот? Просто дать друг другу нажраться снега!       — Эм…       Пока Виктор что-то ворчит, я уже снял перчатки, взял немного снега и принялся лепить шарик. Кажется, остался незамеченным.       Хотел вмазать снежком Виктору прямо в лицо, но он довольно ловко увернулся.       — Вот так, значит, да? — смотрит многозначительно. — Исподтишка? Крысюк мелкий!       — Ко-тё-но-чек! — я только успел отчеканить и уже двинулся бежать подальше, как только увидел, что Виктор нагнулся за снегом.       Бамх!       От первого снежка я не смог увернуться. Виктор, оказывается, не только быстро реагирует, но и довольно меткий.       У меня же бросок слабоват и немного косит в правую сторону. Но снежки я леплю быстрее, к тому же, успел добежать до выгодной местности: могу прятаться за деревьями и кустами. Виктор же остался на дорожке, пересекающей двор.       Пуф!       Так началась наша битва.       Снежки по всему двору, от одного укрытия к другому, попадание в ноги, в лицо, в спину…       Бух!       Виктор очень быстро вошёл во вкус, что и ожидалось, несмотря на его изначально кислую мину. И вот мы оба, обляпанные снегом, бегаем, преследуя друг друга, хохочем и обмениваемся «любезностями».       Пум!       Хотя сначала мне показалось, что у меня мало шансов против быстрого, меткого и ловкого противника, всё же опыт, видимо, взял своё. На мне снега в итоге куда меньше. Но набегался.       Радует, что не я один. В итоге оба вышли на дорожку и встали друг перед другом, тяжело дыша. Оба улыбаемся довольно. Видимо, это конец войны.       Вся чёрная куртка Виктора в снегу то тут, то там. На его брюках вообще почти не осталось места без снега. Непривычно, конечно, видеть Виктора таким. Обычно он, даже когда довольно холодно, носит пальто, оправдываясь тем, что всё равно передвигается на машине. Но снег внёс свои коррективы, заставив Виктора наконец-то одеться потеплее. Хотя носить шапку — это всё равно, видимо, не царское дело, и он просто натянул капюшон на голову, ворча, что только для зимнего спорта и надевал шапку.       Я, конечно, тоже в снегу, но всё же гораздо меньше. Очки снять забыл — им тоже немного досталось, и теперь всё стало немного мутным, хотя снег я уже стряхнул.       — А ты спрашиваешь, в чём смысл… — стряхиваю комья снега с куртки Виктора. — А сам давишь лыбу до ушей.       — Моя ошибка, — засмеялся Виктор. — Но немного неприятно, что мне досталось больше…       Без объявления войны он взял и запросто повалил меня в снег. Вот гад.       Ха! Хорошая попытка, но я тоже не пальцем деланный! Я вальяжно разлёгся, подложив руки под голову и закинув одну ногу на другую, словно бы так и было задумано.       — Я как раз думал прилечь, — заявил я. — Как ты догадался?       — И это, по-твоему, похоже на кровать? — усмехнулся Виктор.       — Белая, мягонькая, а вид сверху — просто загляденье! — демонстративно разглядываю звёзды, которых вообще не видно. — Лучшая перина на свете! Кстати, смерть от переохлаждения не особо болезненная. Конечно, замерзать не очень приятно, но потом человек просто засыпает и не просыпается. В конце, насколько мне известно, даже не особо холодно.       — Блять, — он с недоумением уставился на меня сверху вниз. — Ты там свои таблеточки волшебные точно пьёшь?       — Обижаешь, — пробубнил я. — Про свои колёса я не забываю. Или уже бесполезным фактом поделиться нельзя? Я могу ещё рассказать про смерть от огня, про утопление, про…       — Да я понял уже, что ты изучил разные способы подохнуть, ебанько ты депрессивное.       — Не для того, чтобы применять! Это исследовательский интерес! Я про многое читал, что ко мне никакого отношения не имеет, так что не надо тут сразу на мои беды с башкой валить абсолютно всё, что я говорю.       — Занудства тебе не занимать, — хмыкнул Виктор. — Так и будешь тут валяться?       — Ой, силушек не-е-ет! — я наигранно заныл. — Так что буду лежать тут и ждать смерти от переохлаждения! Как хорошо, что тут так уютненько!       — Ну, раз тут так замечательно…       Вздохнув, Виктор вдруг рухнул рядом со мной.       — Божечки-кошечки! — выпалил я. Ни разу не наигранно, нет. — Это так романтично! Ты решил умереть со мной рядом, одной и той же смертью!       — Я скорее умру от охуеевания раньше, чем ты от переохлаждения, — глядя на меня он рассмеялся.       Хотел я ещё как-нибудь отшутиться, но глядя на весёлую улыбку Виктора, передумал. Всё-таки это что-то прекрасное. Я и сам расплылся в такой же. Так мы и остались, лёжа на спинах, повернувшись лицами друг к другу. Глаз от Виктора не оторвать. И угрюмый красивым казался, а как довольный — так всё.       — Хочу, чтобы ты чаще так улыбался, — Виктор заговорил серьёзно, хоть улыбаться и не прекращает. — В такие моменты ты выглядишь совсем беззаботным мальчишкой. Мне нравится. Хочу ещё как-нибудь сыграть с тобой в снежки.       — Это я должен был сказать, — смеюсь. Если уж быть честным, то я всё ещё не могу не смущаться, когда он вдруг говорит что-то такое… такое. Милое. — Слово в слово.       Виктор повернулся набок ко мне лицом, а я — к нему. Его улыбка стала чуть спокойнее, а взгляд, кажется, застрял на моих губах. Гипнотизирует, но только и всего.       Забавно, что человек, который в первый раз не слышал просьбы остановиться, сейчас такой нерешительный. Пари ещё какое-то дурацкое придумал. Наверное, считает, что меня просто бережёт. Это тоже, конечно. Но я же вижу, что по большей части он теперь боится сделать что-то не так.       — Дэниел, — Виктор почти шепчет и всё глаз не отрывает. — Если ты сейчас не скажешь какую-нибудь глупость или гадость, не оттолкнёшь меня и не перестанешь так на меня смотреть, я тебя поцелую. Прямо здесь и сейчас. И не остановлюсь, пока мне самому не хватит.              Неужели?       — Ну так вперёд, — чуть придвигаюсь. — Всё равно тут только мы.       И всё же медлит. Даже как-то неловко из-за того, что со мной так сложно. Но я ведь говорил, что уже не так всё плохо и можно пробовать? Говорил. Мне давно стало намного спокойнее рядом с Виктором. Да только он всё ещё до конца не верит. Смотрит с трепетом и ждёт, когда мне начнёт сносить крышу. Меня даже осаждает, если заигрываюсь, чтобы самому не делать ничего резкого. Не хочет видеть страха в моих глазах.       Разве не милый? Даже не могу злиться на то, что в этом вопросе Виктор меня не слушает. Такой он чудесный.       Правда в том, что я волнуюсь. Само собой, волнуюсь. Так, будто бы даже не целовался в жизни ни разу. Но уже не боюсь. Не хочется ни прятаться, ни убегать.       Придвинувшись поближе, Виктор положил свою прохладную, ещё влажную от растаявшего снега ладонь мне на щёку. Своим носом моего касается.              Как же горячо выдыхает. Чёртов Виктор, я сам сейчас накинусь!       — Неужели даже не скажешь, что от меня воняет куревом? — он прошептал уже едва слышно.       — Не хочу, — тоже тихо говорю. — Это мелочи. Ты знаешь об этом.       Большой палец Виктора чуть давит на мою нижнюю губу, мягко гладит. Дыхание чуть дрожит — непонятно только: у меня, у Виктора, или у обоих.       Но раз он медлит даже сейчас, то мне попросту больше ничего не остаётся. Касаюсь его губ своими, не дожидаясь, пока он соберётся с мыслями. Замираю. К собственным ощущениям прислушиваюсь. Нет, тут точно никакого страха нет. Только нежность прохладных губ.       А с очками, оказывается, не особо удобно. Как глупо. Хихикаю и кладу их в карман куртки.       И снова целую Виктора, уже более настойчиво. Провожу по его губам своими, каждый их изгиб ощущая. Становится теплее. Обхватываю нижнюю губу Виктора, едва-едва прикусываю — очень уж хочется.       И он наконец не сдерживается. Жадно впивается в мои губы, будто изголодался. Горячий язык проникает в приоткрытый рот, ладонь зарывается в волосы, нырнув под шапку, сжимает слегка, снова соскальзывает к щеке, к шее и обратно на затылок. Виктор дышит тяжело и рвано, шумно, прижимается весь. Снова и снова проходится языком то по моему собственному, то по краям зубов, ловит мои губы своими. Опаляет лицо очередным выдохом и опять целует так, что я и сам жмусь к нему всем телом.       Конечно же, я отвечаю всем тем же. Уступать не собираюсь. Ладонями в грудь, а потом руки на шею. Скользкий язык, мягкие губы, снова чуть прикусить, оттянуть, поддеть, дразня… Горячо.       Я, кажется, расстворяюсь. Виктор, возможно, тоже. Оказывается, бывает вот так.       Прохладные губы быстро нагрелись — и одни, и вторые. Хочется исследовать, всего коснуться, ласкать, играться и не отрываться, даже на то, чтобы прийти в себя. В себя приходить уже и не надо вовсе. Так чертовски восхитительно и вкусно! Кажется, только лёгкий мороз и не позволяет разгорячиться ещё сильнее.       Плевать даже, кто там что увидит. Важно лишь то, что происходит сейчас. А сейчас мы, растрёпанные и все в снегу, не хотим останавливаться. Голова кругом, чёрт возьми.       Всё, блин. Жизнь поделилась на «до» и «после». Смешно даже. Ещё смешнее от того, что Виктор, виновник этого разделения, всё ещё не знает, куда деть руки. Хочет, кажется, переместить их пониже, но нет, всё ещё не решается. Будто бы язык во рту страшнее ладони на заднице. Я думал, что коты хорошо зелёный цвет различают.       Пари ещё его дурацкое…       Ха, придумал.       Положив ладони на плечи Виктору, слегка толкаю его на спину, а он поддаётся. Перекинув ногу через его тело, нависаю сверху, всё ещё не разрывая поцелуя. Виктор гладит мои щёки, шею, с которой шарф чуть сполз вниз, затылок… Чёрт, ну какие же руки!       Нехотя отрываюсь. Измученные губы приятно покалывает. Сижу на коленях, уперевшись ладонями в плечи Виктора.       — Ты чего творишь? — он усмехнулся, но как-то неуверенно. Нравится мне, когда Виктор такой. Ему определённо идёт смущение. Выглядит так, будто хочет, но боится поверить. Очаровашка. Можно подумать, не мы только что лобызались.       — Раз… два… — считаю.       — Уверен? — а понял всё сразу, не стал дурачком прикидываться. — Я вот не гарантирую, что не свихнусь от такого счастья.       Сам придумал такую условность, как бессмысленное пари. Это у него такая верификация: если Дэниел хочет, то что-нибудь придумает, да?       — Три… — продолжаю. — Четыре…       Виктор может мне помешать. Но мы ведь оба знаем, что коты зелёный цвет различают хорошо. Просто вот этому конкретному котяре я со своими тараканами в голове, наверное, задолжал больше подтверждений, что всё именно так, как он это видит.       Мы оба на мгновение затихли. Определённо. Виктор не помешает мне. Да и поддался бы и при другом случае. Какой же он чудесный.       — Пять, — наконец объявляю. — Я выиграл, Виктор.       — Жульничаешь… — зелёные глаза хитро и довольно щурятся. — Это нечестная победа.       — Ты и сам жулик, — оторвав руки от его плеч, встаю на коленях над Виктором и сам довольно улыбаюсь. — Считай, что мы квиты. Ты же и рассчитывал на это? И не говори, что не мог сопротивляться. Так что это победа.       — Поздравляю, — его руки, его невероятно нежные руки, на моих бёдрах, поглаживают — теперь уже более нагло. Наконец-то. — Жаль, что снег на самом деле не перина, потому что выглядишь ты сейчас охуенно.       Представляю. Пока мы целовались, он разлохматил мои волосы, шапка сползла наверх, оголив мои уши, я всё ещё тяжело дышу, а губы… Полагаю, что такие же красные и припухшие, измученные, как и у Виктора.       Мне нравится озорной огонёк в его глазах. Виктор смотрит обжигающе и диковато. И правда ведь не страшно. Обалдеть. Ещё хочу.       — Теперь ты, как проигравший, прекращаешь надо мной трястись, — не потерплю возражений. — Не думай, что сломаешь меня. Не надо меня так оберегать. Ты проиграл — исполняй обязательство.       — И кто тут ещё проиграл? Для меня сплошная выгода. И знаешь…       Недолго помолчав, многозначительно глядя на меня, Виктор вдруг резко завалил меня обратно в снег, а сам поднялся на ноги.       Отряхивается как ни в чём не бывало. Гад прелестный.       — Немного вызывающий видок был, не находишь? — улыбается ещё, котяра.       — Вокруг ни души, — я сел и пожал плечами. — А я всего лишь уложил тебя на лопатки, как ты и хотел. Никаких пошлостей! И теперь нам уже точно пора домой, а то простудишься ещё.       — А ты нет?       — А я умничка и тепло одеваюсь. Шапку ношу…       Было бы слишком просто взять и прийти домой. Я не заметил, как это произошло. Я даже не запомнил, какими шутками и колкостями мы обменивались по пути. Помню лишь то, что уже в подъезде мне почему-то стало безумно мало нашего поцелуя в снегу. Захотелось ещё.       Что говорить о Викторе?.. Кажется, ему только дай повод.       Мы безумно долго поднимались по винтовой лестнице: то один, то другой становился на ступень выше. Попеременно прижимали друг друга то к перилам, то к стене, то к себе.       Не помню, чтобы когда-то ещё бешеный стук сердца казался бы мне таким правильным и уместным. Чтобы без сомнений, однозначно, без полутонов и оттенков.       Остатки снега на одежде быстро начали таять, а нам обоим стало жарко ещё на втором этаже. Мои руки обвивались вокруг шеи Виктора, гладили его волосы, лицо, шею, спускались к груди и плечам. Его же руки постоянно норовили прижать моё тело невозможно близко, ныряя под расстёгнутую — и когда только успел? — куртку. В тепле подъезда я совсем разомлел от бесконечного поцелуя, в какой-то момент уже едва перебирал ногами.       Приятное покалывание губ проникало глубже, дразня язык, спускалось по горлу, затрудняя дыхание, обволакивало сходящее с ума сердце, медленно тянулось вниз живота, оседая там тянущим и щекочущим теплом. Когда Виктор снова и снова прижимал меня к себе, будто бы я вот-вот исчезну, моё тело уже просто не могло не отзываться. И его — тоже.       И эти прикосновения тоже желанны. Кажется, что за последнее время Виктор стал мне настолько родным, что теперь я не испугался бы, даже если бы захотел. Когда так случилось? В какой момент он стал настолько «моим» человеком?       Когда же мы наконец поднялись на пятый этаж и в нетерпении открыли дверь, нас, конечно, встретила Мышка, вертясь под ногами.       Но только успел я захлопнуть входную дверь за собой, как Виктор прижал меня к стене и продолжил целовать. Сначала просто прошёлся губами по виску, спустился к щеке, едва коснулся шрама, снова припал к губам. Я отстранился настолько, насколько позволила стена. Жарко. Безумно жарко. И твёрдый член, упирающийся мне в пах, не охлаждает мою голову, как и, в общем-то, мой собственный стояк.       Хватаю ртом воздух. Мы так долго поднимались, не отлипая друг от друга, а Виктор и сейчас не даёт перевести дух.       — Виктор… — шумно выдыхаю. — Мы с улицы… мокрые и в снегу… простудишься, если сейчас не пойдёшь в горячий душ.       — Насрать… — его губы касаются мочки моего уха, перемещаются на шею, а потом медленно спускаются — будто ни миллиметра кожи Виктор не хочет ооставить без внимания. — Если… если хочешь, чтобы я прекратил, скажи это прямо сейчас. А лучше ударь посильнее… Дэние-е-ел…       Моё имя прозвучало чем-то средним между стоном и мольбой.       Виктор зарывается носом в мою шею и шумно втягивает воздух, прижимаясь ко мне ещё сильнее.       Он сдерживается. Совершенно точно сдерживается. Замер вот так, кажется, с наслаждением вдыхая мой запах, водя тонким кончиком носа по коже, ожидая ответа. А то и удара.       Чёрт возьми… я сейчас расплачусь от того, какой он со мной! Я его совсем измучил, а Виктор такой бережный, старается — и у него превосходно получается — быть нежным, аккуратным и внимательным.       Что-то шепчет неразборчиво, тяжело дыша.       — Не хочу останавливать, — говорю тихо, но твёрдо — пусть не сомневается. Сам до конца не верю, что наконец-то это именно так. Виктор ждал, когда я сам захочу по-настоящему и без всяких «но» — он дождался. Нет никого чудеснее.       Моя парка вместе с шапкой тут же летят на пол. Свою куртку Виктор тоже скидывает, отрываясь от меня лишь на мгновение.       — Тогда в душ идём вместе, — он снова припадает к моей шее где-то под ухом.       Мы оба кое-как, не отлипая друг от друга, с трудом избавляемся от обуви одними лишь ногами. Мышка, должно быть, думает, что её рабы совсем свихнулись — раскидывают тут всё.       До ванной доползаем еле-еле, попутно избавляясь от одежды.       Похолодание лишило меня прекрасного зрелища по утрам, а теперь снова смотрю на торс Виктора — твёрдый, рельефный, но и не слишком сухой. Божественно просто. Хоть на скульптуру позировать! Горячий такой! Я почти вслух замурлыкал, проходясь ладонями по его груди и прессу. Это должно быть незаконно — быть таким.       Наверное, моё тело выглядит несуразно рядом с ним. Ещё не настолько видна вся работа, проделанная в качалке. Я всё ещё худоват, с торчащими ключицами и островатыми прямыми плечами — никакой плавности даже. И ещё родинок куча. У Виктора кожа кажется чистым полотном.       И всё же я не из тех, кто не принимает и отрицает реальность. Особенно, очевидную. А очевидно то, что это лишь моё впечатление, ведь Виктор, хоть и нехотя отрывается от меня, но завороженно смотрит, будто бы пытается каждую деталь запомнить. Проводит ладонями по плечам, груди, рёбрам, животу — изучает то, чего не смел касаться раньше.       Смешно, наверное, со стороны — оба налапаться не можем.       Виктор подставляется под мои руки, тяжело дышит, хочет большего, но не спешит и не торопит. Тоже наслаждается. А я под его горячими чуть шершавыми, но такими бережными ладонями просто таю. Такие мягкие и ненавязчивые прикосновения. Виктор совсем не груб и не резок, как можно было бы ожидать. Смакует каждое мгновение, хотя, казалось бы, он так долго сдерживался.       Зайдя в ванную, избавляемся и от белья. Виктор окидывает меня долгим оценивающим взглядом, заново осматривая с кончиков пальцев ног до самой макушки, не пропуская ничего. Будто бы не видел вот только что.       Чёрт, и правда как будто бы я до этого никогда и ни с кем. Зарделся даже от такого внимания — щёки горят просто. Но и сам так же не смог не оглядеть Виктора — такой он весь ладный и красивый. Полуприкрытые потемневшие глаза — только края радужки всё ещё выдают зелень. И эти глаза томно смотрят на меня, голодно и жадно.       Виктор закусывает нижнюю губу и снова подходит ближе. Целует, увлекая за собой в душ, представляющий из себя просто перегородку, бортик на полу и слив. Только я включаю тёплую воду, как Виктор прижимается ко мне так, что я упираюсь спиной в угол стены.       Сдавленно мычу от того, как его горячий член касается моего.       Виктор же целует мои ключицы, продолжая ладонями ласкать моё тело, чем, впрочем, и я занят с его. Тоже хочется наощупь запомнить все изгибы и неровности, каждую ямочку и венку, каждую кость.       Дышу часто и громко, а ноги подкашиваются. А голова кружится. А от тёплой воды тело только мягче.       — Дэниел… — Виктор слегка прикусывает ключицу, поцелуями спускается к груди. — Какой же ты… Ах… Хочу… Как же я хочу тебя… так бы и сожрал всего, господи!..       — Не ешь, я тебе ещё пригожусь! — смеюсь, одной рукой перебирая мокрые чёрные пряди.       Виктор замер и прижался щекой к моей груди ненадолго, а потом слегка потёрся носом — ну точно ведь кот.       — Волнуешься, — констатировал он, а вовсе не спросил. — Сердечко-то из груди вот-вот выпрыгнет.       — У-угу… — я почему-то по-дурацки смущаюсь снова и снова, хотя, думал, что уже нечего. А Виктор, хотя и не вижу, но я уверен, что расплылся в улыбке. — Очень волнуюсь. Но… по-хорошему.       — Как же я этого хотел… — снова его губы касаются моей кожи. — Теперь отрываться не хочется. Хочу смотреть на тебя, касаться, слушать… Всего тебя… так хочу…       — Я… я тоже… тоже тебя хочу.       Неловко-то как. Я вдруг понял, что раньше сам толком-то этого никому и не говорил. С девушками оно всё как-то само собой получалось, а Бен… хотел ли я его когда-нибудь по-настоящему? Секса хотел, а вот именно его, всего и самозабвенно, наверное, нет. А Виктора хочу. Так, как никого и никогда раньше.       Он сильно сжимает пальцы на моих боках. Впрочем, не больно — хорошо. Волнительно, с предвкушением.       Виктор всего-то обводит языком мой сосок, а меня будто бы слабеньким разрядом тока прошибает. Чуть дёргаюсь и не сдерживаю стона. А Виктор всё смотрит. Внимательно так, с восторгом, снизу вверх. Давит языком на потвердевший сосок более настойчиво, дразнит, играясь с ним, заставляя меня в нетерпении выгибаться и постанывать.       Его ладони тем временем двигаются всё ниже.       Я, чёрт возьми, тоже хочу сейчас что-нибудь сделать, но каждое движение превращает меня в размякший кусочек масла. Подушечки пальцев невесомо проходятся по впадинам по бокам от лобка, и кожа там чувствительная — я непроизвольно поддаюсь навстречу. Касания становятся твёрже, но продолжают спускаться.       Я чуть недовольно мычу, когда Виктор чуть отстраняется, но просто тону в его тёмном безумном взгляде. Не в силах пошевелиться.       — Блять, какой же ты! — он впивается в мои губы, заглушая стоны, рвущиеся наружу, но при этом и сам чуть ли ни срывается с тяжёлого дыхания на голос, словно, лаская моё тело, сам же балдеет. Или не словно.       Кончики пальцев Виктора проходятся по верху моих бёдер, гладят чувствительную внутреннюю часть, но он так и не спешит касаться моего члена. Ждёт, наверное, пока я упрашивать начну. И сам млеет от того, как мне хочется прижаться к нему, а моё тело вздрагивает от лёгких прикосновений, и голос становится громче.       Я же так растаю окончательно, если ничего не сделаю. Пользуясь этой маленькой паузой, толкаю Виктора к стене — и теперь уже, скорее, я его прижимаю. Ухмыляется, смотрит в нетерпении своим завораживающим взглядом. Обожаю этого котяру, чёрт возьми!       Тянусь к его шее, слегка прикусываю тонкую кожу, прохожусь языком — как же громко он дышит, как горячо. Продолжая лакомиться шеей, я легко прохожусь руками по груди. Намеренно задеваю соски, проверяя реакцию — нравится, но, пожалуй, меньше, чем мне. А вот от покусываний он довольно мычит, особенно — если чуть посильнее.       Когда я обхватываю зубами чувствительную кожу над ключицей, Виктор хватает меня обеими руками за зад, притягивает к себе. Коснувшись его члена своим, я громко ахаю и, уже не слишком-то контролируя себя, бесстыдно двигаю бёдрами. Виктор тоже тихо постанывает, сползает по стене чуть-чуть, чтобы мы были на одном уровне. Одной рукой сильнее сжимает мою ягодицу, а вторую кладёт мне на щёку, заглядывая мне в глаза.       — Чёрт возьми! — прошипел он. — Хочу тебя всего изучить! Ах! Хочу… Ха-а-а… Какой же ты восхитительный!       Сейчас его голос звучит ещё ниже обычного. Чертовски красиво и сексуально. Я думал, что не люблю лишних слов в такие моменты. Думал, что мне нравится тишина. Но Виктора я, кажется, готов слушать бесконечно. Как он и сказал… слушать, смотреть… всего хочу. Я тоже его всего хочу. И это просто невероятно! Это уже не похоже на простой способ забыться. Хочу всё видеть, слышать, чувствовать… хочу всего по полной!       Виктор гладит мою нижнюю губу подушечкой большого пальца. А я что? А я и так уже трусь о его член своим, уже даже не в силах смущаться. Стесняться уже нечего. Так что я сначала облизываю его палец, на что Виктора неотрывно смотрит. Обхватываю губами и слегка посасываю.       Как же он смотрит…       — Блять, ты!.. — выпалив не то ругательство, не то одобрение, Виктор толкает мне в рот указательный и средний пальцы на замену большому, сам поглаживает ими мой язык. Ругательное одобрение, значит. Мне нравится.       Я говорил Виктору, что его руки — это шедевр. Так и есть. Его пальцы на моём языке, его ладонь, сжимающая мой зад — позволяющая мне двигаться, но не отстраняться, венки чуть вздувшиеся под его бледной, но сейчас покрасневшей от тёплой воды, кожей… Всё бы облизал да покусал!       За своими стонами я уже и шум воды не особо слышу. От удовольствия рот широко раскрыл, чуть высунув язык, а Виктор тоже постанывает, смотрит зачарованно и всё водит своими длинными пальцами по моему языку.       В итоге не выдерживает, прижимает мой зад так, что между нами почти не остаётся пространства. Высунул свои пальцы и освободившейся рукой обхватывает оба члена, чуть сдавив, заставляя меня почти выкрикнуть от удовольствия. Проходится ладонью по всей длине — медленно и с нажимом. Возвращается к верху, большим пальцем проводит по моей головке, потом по своей.       И я уже тоже не могу просто терпеть этого. Тоже обхватываю оба члена рукой — насколько длина ладони позволяет. Вместе с Виктором медленно двигаемся, выдавливая стоны из нас обоих.       Так неспешно, чтобы в полной мере прочувствовать, как кожа касается кожи. Как каждая клеточка тела стремиться стать ещё ближе, слиться, смешаться в удовольствии. Это наслаждение наполняет собой каждый нерв и стремится выйти наружу вместе с голосами, звучащими какими-то вообще непривычными нотками.       Наращивая темп, припадаю к губам Виктора — будто бы им мало сегодня досталось. Наши голоса заглушаются поцелуем, но мы-то чувствуем и слышим. Чем быстрее наши руки начинают двигаться, тем больше в них слегка толкаемся: то я, то Виктор. Моя свободная рука у него на плече. Виктор же пальцем руки на моей заднице умудряется дотянуться до колечка мышц, чуть давит, явно даже не пытаясь проникнуть. Но этого хватает, чтобы я вздрогнул от ещё большего удовольствия, а мои пальцы на плече Виктора сильно сжались.       Не разрывая поцелуй, он усмехается и снова поглаживает. Заставляет меня громче стонать ему в рот, наращивать темп, содрогаться от удовольствия и впиваться пальцами в его плечо. Он знает, что делает — кончили мы почти одновременно.       Шумная одышка — одна на двоих. Виктор улыбается, довольно откидывает голову к стене и сползает на пол, увлекая меня за собой. Обнимает крепко, мажет губами по брови, а я роняю голову ему на плечо. Трусь о него носом — так же, как и Виктор делал. Коты же. И не сдерживаю смешка.       — Охренеть, — счастливо улыбаюсь. — Наконец-то, блять! Наконец получилось! Я! Ты! А-а-а!..       Отстраняюсь, чтобы посмотреть на лицо Виктора и встречаю взгляд, полный нежности.       — Красноречиво, — он, конечно, не может не ухмыляться.       — Ну давай, скажи ещё, что ничего особого! — я знаю, что это было бы ложью.       — Ещё как чего, — Виктор проходится ладонью по моим мокрым волосам. — Охуенно же. Ты охуенный.       — Сказал чёртов инкуб, — снова кладу голову ему на плечо.       — Кто бы говорил, — он наигранно захныкал. — И вообще! Достиг своей цели, воспользовался мной, а теперь бросишь меня небось!       — И вообще! — передразниваю. — Достиг своей цели, теперь я стану тебе неинтересен, и ты меня бросишь!       Оба прыснули со смеху. И оба всё никак не встанем, чтобы всё же помыться. Просто сидим на полу под струями тёплой воды: мокрые, Виктор с царапинами на плечах, которые я случайно ему оставил, с покусанной шеей, я, кажется, тоже с парочкой засосов — довольные и счастливые. И отлипать друг от друга не хочется, и слова особо в голову не идут.        — Солнце, — прошептал Виктор и уткнулся носом в мои мокрые волосы. Прижимает к себе, держит и крепко-крепко.       Уже совсем расслабляясь под струями тёплой воды, я не нашёлся, что на это ответить. Промолчал.       Так хорошо. Просто расплываюсь довольной лужицей, сливаясь с водой. Ну какой же Виктор чудесный.